Заябари

Автор:
Баира Бальбурова
Перевод:
Баира Бальбурова

Заяабари*

 

Старик Бура торопился подняться на гору до полуденного солнца. Исхоженные звериные тропы вели его наискосок вверх, временами петляя. Бура путался в следах, но все равно поднимался быстрее, чем гнал бы лошадь сквозь буреломы по камням. Перед крутым подъемом спешился и пошел ­пешком.

Скала, издалека смахивающая на расщепленное заржавелое острие меча, являла собой груду наваленных друг на друга камней, крытых буро- красным лишайником. С его вершины наверняка хорошо просматривались удобные места для обряда, но уходившая почти вертикально вверх скала казалась неприступной. Если только уходить вверх боком, цепляясь за выступы и неровности на камнях, возможно, удастся доползти до макушки горы. До места, где внезапно вырос архар** с огромными изогнутыми рогами. Увидев его, козел наклонил голову, перестал жевать. Срывая лук, рука Буры невольно потянулась к плечу. Раздались звуки падающих камней, голова архара исчезла со скалы.

Старик крякнул с досады — не за архаром же поднялся на гору!

Лук и саадаг*** со стрелами повесил за ветки кедровника и закрепил, чтобы не болтались на ветру. Саадаг давно изготовила ему мать из лосиной шкуры — его первой большой добычи. Когда-то сливочно-желтый, саадаг почернел, лоснился, иногда лопался по швам, но Бура и не думал менять его на другой. Кнут, заплетенный из сыромятной кожи, повесил рядом, потом вернулся и обратно приторочил к поясу.

Старик начал забираться вверх. Когда добрался до вершины, озверелый шквал ветра обрушился на него, слепил глаза колким жгучим снегом, сбивая с ног, проник под полы одежды, начал рвать и метать. Старик лег и переметнулся на спину, сполз по другой стороне скалы вниз по ложбинке между камнями. С шумом и фырканием над ним пронеслась стая глухарей, прыгая с камня на камень, побежали испуганные козы.

Остановившись на безветреной южной стороне скалы, Бура еле отдышался, скомканной рысьей шапкой потер покрытый испариной лоб.

Взлетевший с веток кедров и сосен снег искрился на солнце, сквозь ветки проглядывало безмятежное синее небо. Вся земля испещрена следами косуль, горных козлов, изюбров. Похоже, дичь давно облюбовала это безветренное место, где даже равнодушные серые камни казались нагретыми лучами солнца. Вокруг тихо, спокойно. Лучшего места для обряда, для поклонения отцу-небу и матери-земле не найти!

Так же как и все живые, духи и покровители наверняка любят делать привал в таких солнечных местах, так отчего же он, старый, совсем из ума выжил, чего искал на темени голого скальника?!

Открыв суму, проверил, на месте ли посуда с саламатом****, с сушеным ааруулом*****, не вытекло ли молоко из берестяного туеска.

Бура поднялся на небольшой бугорок, вытоптал снег и разровнял землю. Быстро собрал камни и начал их складывать друг на друга, стараясь, чтобы углы и края ложились ровно. Камень на камень, щели заткнуты мелкими камушками, и через некоторое время взору старика предстало каменное сооружение высотой до его пояса.

Старик придирчиво рассмотрел его со всех сторон — правильно ли он собрал камни. От усталости подкашивались ноги. Опираясь спиной на камни, он присел и не заметил, как вздремнул.

Сабельный свист резанул воздух над головой, воздух вспенился алым жгучим туманом, защипало глаза. «Сын, надо торопиться», — донесся тихий голос матери.

Бура вздрогнул, открыл глаза. Ледяные лапы холода подбирались к сердцу, сжимали, студили изнутри. На миг показалось, что он опять стал маленьким и на всем белом свете остался один. С трудом заставив себя подняться на ноги, отряхнулся. Нельзя спать на горе, нельзя спать на холоде, нельзя спать, не завершив дело, слышишь, забыл, что нельзя на горе спать, или стал совсем худ?

Из-за пазухи достал брусок железа и кремень, сел на колени. Мешочек с пучком сухой травы и перетертым в труху древесным грибом вывалил на кусок березовой коры. Сильными ударами камня об брусок железа быстро высек искру. Поддувая и поднеся к искрам пучки сухой травы, он развел огонь и, пока не перегорела березовая кора, перенес его на каменное сооружение. Уминая сухие ветки, огонь заплясал на камнях. Старик подложил к огню пучки вереска и можжевельника. Окурил горьковато-сладким дымом руки, лук, саадаг со стрелами, кнут, нож, берестяные посудины с просом, саламатом и молоком.

Из берестяного кадка вычерпнул молоко, саламат, обходя камни, начал окроплять.

— Когда приходят тяжелые дни, сын, к матери-природе, к великому отцу-небу обратись. Всем сердцем обратись. Благодари, лучшие слова для них найди, пой величальную песню в их честь, пой, призывай, потом проси, потом проси... — внятно услышал он немного хриплый, ласковый материнский голос.

Заяабари, ехэ****** заяабари. Когда в золотом кругу Вселенной всего лишь соринкой, всего лишь пылинкой родился, приняла ты меня, мать-земля, в свои ласковые ладони, благодарю тебя, вечное синее небо-отец охранял и защищал мой дух, благодарю тебя, солнце ласковое теплом укрывало, благодарю, истоки чистых вод, живые родники дарили силу, мощь, благодарю... Прекрасны твои белоснежные горы, шелковыми травами устланы степи, ветер...

Растерявшись вначале, Бура начал выговаривать все быстрее и быстрее. Слова, никогда не услы­шанные и не произнесенные им, вдруг понеслись сами, будто кто-то невидимый толкал и шептал на ухо. Воспевая, восхваляя, призывая духов хранителей, он начал рассказ про единственного внука, покалеченного и обездвижен­ного.

Когда друг за другом ушли в горный дом******* сын с невесткой, Бура был еше силен. Трехлетний внук вырос с ним, не слезая со спины его лошади. Как щенка малого, засунув в пазуху одежды, он таскал его с собой до пяти лет. В пять лет посадил его на коня и вожжи дал ему в руки. С семи лет он не боялся за внука — тот мог держаться на спине любого скакуна, в восемь лет он уже объезжал молодых лошадей, в девять лет на скаку попадал в глаз бегущей косули, поднимал на скаку с земли стрелу, в десять лет на облавной охоте добыл изюб­ра, в двенадцать лет внук с ватагой друзей пропадал в лесах на много дней, уходил на дальние чужие земли. Бура был спокоен за него.

Когда внук поймал на аркан дикую степную лошадь и привел к нему, Бура, будто почувствовал неладное, велел внуку отпустить на волю лошадь. Внук лишь рассмеялся и сказал, что наконец-то нашел свою мечту — крылатую лошадь.

Не лошадь он привел, а зверя необузданного. Лошадь исходила пеной, становилась на дыбы, не храпела-ржала, а рычала, раздувала ноздри, скалилась, как лютый зверь, готовая укусить любого, кто к ней приблизится.

Чтобы обуздать и сделать своим верным другом, внук проводил с лошадью все дни. Лошадь не давала стреножить себя, приходилось караулить по ночам, чтобы волки не загрызли. Видя, как мается внук с лошадью, у Буры чесались руки. Но хлыст из переплетенной сыромятной кожи Хэсэ использовал крайне редко. Внук терпеливо, изо дня в день, привязывал лошадь к себе, сначала объезжал без седла, потом приучил ее к седлу. Назвал лошадь Булган********. Поступь, сказал он, у лошади мягкая, как шкурка соболя. Не соболь, шолмос********!

Разломав на куски, Бура подкидывал в огонь лепешку из перетертого проса, подносил саламат и молоко. Из впалых, подслеповато моргающих глаз старика непрырывным потоком лились слезы, тряслись плечи.

В тот злополучный вечер он наблюдал, как внук с гиком пустил приученную лошадь бешеным галопом. Наперерез ему выскочили собаки. Лошадь взбрыкнула, отскакивая в сторону, поднялась на дыбы и потом поскакала. Падая с лошади много раз, внук раньше сразу поднимался в седле, а тут не успел подняться, как лошадь и наступила на него, поволокла по земле. Друзья внука тут же пустились следом. Свистя и улюлюкая, молодые люди загнали дикую лошадь в лесной бурелом...

Истекающего кровью Хэсэ завернули в войлок, занесли домой. С того дня началась началась у Буры другая жизнь.

Призывание души, угошение-кормление добрых духов и изгнание злых, окуривание можжевельником и обмытие тела аршаном, настои хвои, трав, все, что можно было делать, Бура делал. Горячая кровь и печень только что заколотого барана, курунга, тарак каждый день, жертвоприношение белой лошадью, обложение бараном... Внук пришел в сознание, можно сказать, что выжил. Начал принимать еду и разговаривать, но так и не мог подняться на ноги.

Старику начали приходить странные, страшные сны. Во снах он снова был маленьким. Прижатый к груди матери, скакал на лошади. Тяжелый хрип рядом бегущих лошадей, горький запах пота, крики, дым, лезущий в ноздри, когда они останавливались на привал. Звезды, расстилающиеся над ними разноцветным одеялом. Женщины, собираюшие камни на горе, тут же рядом играющие дети. Пляшущий на камнях огонь, мать, брызгающая молоком. Молочные брызги огромные, белые, поднимаются вверх, как надутые бычьи пузыри. Мать, с улыбкой оборачивающаяся к нему, говорит: «Когда придут трудные времена, к матери-природе, отцу-небу обратись...»

Яркие воспоминания начали озарять, как вспышки молнии, и мучить его. Вот он сидит на коленях матери, сосет грудь, мягкие сухие губы матери касаются его темени, пальцы перебирают волосинки на голове. Она с улыбкой обращается к человеку, сидящему на противоположной стороне юрты. Из-за дыма очага лица не видно, вырисовывается только смутный силуэт, но он знает, что у него очень колючие усы. Он визжит и захлебывается от смеха, когда колючие усы подходят к лицу, щекочат его живот.

Вдруг все рушится. Свист, гиканье, неистовый ор. Чудовища на лошадях, крики, огонь, трупы сложенных кучей людей, палач, стоящий рядом с колесом телеги. Головы, что выше колеса телеги, тут же отлетали и кувыркались. И кровь, кругом кровь. Бура стоял перед колесом, сабельный свит резанул над ним воздух, палач, белозубый, молодой, громко рассмеялся, пинком отшвырнул его в сторону матери, лежавшей на земле ничком. И потом бесконечная, долгая ночная скачка. Лица женщин, выживших в той ночной резне, проносились перед ним, беззубые, белозубо улыбающиеся, напуганные, отчаянно смелые.

Бура понял, что его мать и несколько женщин сумели вырваться из лап врагов. Если суждено было закончиться роду, то почему он тогда не умер?! Почему его единственный внук, никому дорогу не переступивший, ни перед кем не виноватый, должен страдать?! Не живой, не мертвый, что будет с ним, когда старик отойдет в свой горный дом?

Огонь перестал потрескивать и плясать, замолкли все лесные звуки, даже ветер затих в кронах деревьев. Вокруг старика закружил горячий поток воздуха. Стало тепло и тяжело плечам, будто накинул овчинную доху. Может быть, духи-покровители приостановились рядом с ним, услышали его? Начало покалывать концы пальцев, старику стало жарко, он расстегнул ворот одежды. Засвербело в носу, и он чихнул несколько раз.

Навалилась невероятная усталость. Все, что хотел, высказал, внутри стало пусто и чисто. Пока догорал огонь, он не спеша собрал в суму посуду. Поклонился камням, поклонился четырем сторонам света. Снял с ветки лук со стрелами, спустился к лошади. Обученная внуком лошадь подбежала к нему на свист. Бура никогда лошадь не привязывал за дерево. Привязанная лошадь — легкая добыча волков. Хотя когда поднимался на гору, Бура уже знал по следам, что стая волков ушла вслед за стадом косуль на северную сторону.

С подножия горы просматривалась долина, где остановился на зимовку его айл. Вернее, айл******** Гани Бухэ, могущественного галши********, самого сильного, умного человека рода. Бура когда-то взял в жены девушку из этого рода, поэтому некоторые считали его прибившимся к роду, потрунивали иногда, но Бура не обращал внимания.

Айл встретил странной тишиной. Ни галдежа детворы, ни лая собак. На последней облавной охоте Гани Бухэ был ранен клыком дикого кабана. Рана загноилась, и состояние галши становилось с каждым днем все хуже и хуже. Ему уже не помогало никакое лечение, и даже обрядовые жертвоприношения черным жеребцом и белой кобылицей не принесли облегчения. Галши теперь был в постоянном гневе, требовал тишины.

Из жилища Буры доносились приглушенные молодые голоса. Понятно, пришли друзья Хэсэ, как всегда, подтопили, наверное, очаг, занесли приготовленный лед и положили в котел мясо вариться.

Старик переступил порог и остановился как вкопанный. Внук стоял около стены с посудой и, кажется, закрывал торопливо крышку туеска с молочным архи********. Пробуют, озорники!

— Хэсэ, — глухо сказал Бура. — Как ты?

Зажав шапки под мышками, прошмыгнули мимо него друзья сына. Долговязый Хажа, сын кузнеца, и верткий, коротенький, как пенек, Багла.

Бура молча сложил саадаг в кожаный сундук для стрел, повесил на стену лук. Внук, сгорбленный, худой, кости стянуты кожей, держался за стену, казалось, вот-вот упадет.

— Баабай********, куда ездили? — спросил он.

— Хэсэ... — Голос старика осекся, и к горлу подступил комок.

— Баабай, я встал...

Встал, встал на ноги... Бура подошел к внуку, прижался лбом к голове внука и вышел на улицу.

Холодный воздух ударил в лицо. Бура опрокинул седую всклокоченную голову к далекому и родному небу, зажигающему одну за другой тысячи горячих звезд. Воздух, прозрачный, как родниковая вода, стягивал и отпускал волосяные струны морин хура, ликующие звуки уходили в потоки верхового ветра. Скакал неистовый ветер вокруг него, свистел, напевал, подвывал. Белой поземкой кружил снег под ногами — счастье есть!

Старик упал на колени, ткнулся лицом в снег. Благодарю тебя, мать-земля! Перевернулся на спину, вытирая снегом лицо. Над синим склоном горы вставал месяц, кривой, как бараний рог.

— Баабай, к Гани Бухэ приехал шаман Харлуу, — из-за дверного раздался голос внука.

— Харлуу?! — вскрикнув, Бура соскочил на ноги и в два прыжка оказался рядом с Хэсэ.

— Я видел, как к коновязи Гани Бухэ привязывали лошади. Он приехал на двух лошадях.

— Откуда знаешь, что это Харлуу?!

— Друзья сказали. Говорят, его вызвали для лечения Гани Бухэ...

Шаман Харлуу... Черный шаман Харлуу, кто же не слышал про него... Его именем старухи пугали и детей, и взрослых... Съедающий души, ворующий души, обменивающий души смертельно больных на душу другого. Понятно, зачем приехал черный шаман к умирающему старому Гани Бухэ!

Старик вышел из дома и пошел к юрте Гани Бухэ. Навалилась непроглядная темень. Вкрадчиво, бесшумно подошел старик к стенам жилья Гани Бухэ и, как клещ, прилепился ухом к стене.

Было слышно, как разговаривают два немолодых человека. Голоса хриплые, зычные, привыкшие много говорить и приказывать. Голос Гани Бухэ, задыхающийся, прерывистый, слабый, и напористо-громогласный голос шамана Харлуу.

На чью душу собираются менять ослабевшую душу Гани Бухэ? Этот вопрос мучил Бура, и он даже не замечал ветра, продувающего до костей.

О чем эти два всесильных договариваются? До ушей старика донеслись имена мужчин из их айла. Дядя, брат, племянник, шурин, внук, родня. Родню, говорит, не надо трогать. И вдруг Бура ­услышал имя своего внука и чуть не подскочил на месте! Так и думал!

— Молодой, сильный, бесстрашный. Недавно при смерти был, а уже на ноги встает. И еще за него некому постоять или мстить: его дед совсем стар — сегодня-завтра помрет...

Бура начал задыхаться от гнева. Еле себя сдерживал, чтобы не забежать в юрту и не прикончить обоих на месте. Как они смеют распоряжаться чужими душами! Воры! Убийцы!

Кулаки старика невольно сжались: «Никогда, никогда, ты слышишь?! Никогда тебе не отдам внука. Никогда не позволю забрать его душу! Проклятый Гани Бухэ, посмотрим, кто кого!»

Старик забежал домой, разбудил затухающий огонь, приволок с улицы полусырой корень дерева, кинул рядом с очагом. Снял с западной стены стрелохранилище со стрелами. Некоторые стрелы совсем старые, уже давно не применялись в охоте, но никогда ничего не выбрасывал Бура. Старый кнут, красный, тамарисковый, из переплетенной изюбриной кожи, сунул в руки внуку.

— Не спи, следи за огнем. Смотри наверх, если пошевелится тооно********, не раздумывай, сразу стреляй! — сказал он внуку и дал ему в руки лук со стрелами.

Тяжелый бич привязал к поясу, в суму положил туесок молочной архи, взял топор и быстро вышел на улицу. Оседлав коня, пустился в ближний лес.

В лес далеко не уходил, быстро подошел к крайним деревьям. Вытащив молочную архи, окропил и покапал во все стороны, горсть пшена разбросал.

— Не по своей воле пришел, простите!

Подошел к сосне в человеческий рост и с размаху ободрал бичом ветки.

— Ты не дерево простое, ты шаман Харлуу! Не дерево лесное, черный шаман Харлуу! — воскликнул он и разрубил дерево под самый корень.

Подвязав конец дерева кожаной веревкой, другой конец веревки приторочил к седлу и волоком дотащил до дома.

Поставил на огонь большой железный котел, принес воды и налил кипятиться. Когда вода закипела, он сунул дерево концом в кипящую воду и начал кружить и вертеть.

Хэсэ, удивленно на него посматривая, молча изучал старые стрелы, дул на оперение. Задев пальцем трехгранное шило, поранился, видимо, начал дуть и облизывать палец.

— Как в воде сосна кружится, так же и ты кружись, не трогай моего внука!

Кипящая вода пошла кругом, образовывая посередине черную воронку.

— Баабай, кажется, вы выше стали, — раздался изумленный голос Хэсэ.

— Кому суждено уйти, пусть уходит, кому суждено жить, пусть живет! Как вода черная кипит, пусть так же кипит голова Харлуу. Как черная вода кружится, пусть так же кружится голова ­Харлуу!

Еле стоящий на ногах Хэсэ, временами падающий без сил и встающий на ноги, цепляясь за все, что находится рядом, посиневший от напряжения и переживаний старик Бура, спасая жизнь и душу Хэсэ, до утра кружили воду в котле.

Когда забрезжил рассвет, Бура вышел на улицу. Еле живой, прислонился к стене юрты.

С коновязи Бура Бухэ тронулся всадник. Будто дорогого гостя напоили допьяна молочным архи. Всадник качался во все стороны на седле: взад-вперед, налево-направо. Останавливаясь временами, раскачиваясь на лошади, всадник скрылся за горой.

Бура вытащил из дома котел с водой, вылил вслед за всадником, использованную сосну отбросил подальше. Старик растер лицо снегом и зашел домой.

— Отец, — раздался сонный голос внука. — Надо найти Булган, одичает совсем.

— Что?! Не думай о ней, есть много других лошадей!

— Таких крылатых, как Булган, нет, — улыбнулся зевающий внук. — Парни сказали, что лошадь ушла за перевал, пасется с диким стадом. Я каждую ночь летал на ней по небу. Только сегодня Булган меня обратно домой привезла. Баабай, ни у кого нет таких быстрых лошадей, только у меня. Быстрых, крылатых, как ветер. Скоро найду мою лошадь, поймаю ее...

 

* Заяабари — покровитель в бурятском шаманизме.

** Архар — горный козел.

*** Саадаг — колчан.

**** Саламат — национальное бурятское блюдо из сметаны и муки.

***** Ааруул — сушеный творог.

****** Ехэ — большой, великий.

******* Горный дом — некоторые племена хоронили бурят в горах (хада гэр).

******** Булган — соболь.

******** Шолмос — нечистая сила.

******** Айл — поселение.

******** Галши — старейшина на облавной охоте.

******** Архи — спиртное.

******** Баабай — отец.

******** Тооно — круглая дыра-дымник наверху юрты.

 

Рейтинг@Mail.ru