* * *
Сана курсассăн, çут тӗнче,
шарилетсе эп йӗнӗ янă...
Эс тăнă куçăм умӗнче...
Мӗнрен-ши чунăм ман хăранă?
Çуралнă йăлтăр шевлепе,
ун çуттине пӗлсех эп ÿснӗ.
Тӗнче мана хăй шăршипе,
хăй тӗсӗпе сăваплăх кÿнӗ.
Тӗнчен сипетлӗ сывлăшне,
çăлкуç шывне эп астивсессӗн
ма туйăнчӗç-ши ун чухне
çавсем нихçан та иксӗлмессӗн?
Пӗр-пӗр ăру курассине
çуралсанах эп пӗлнӗ темӗп.
Анчах тӗнчемӗр хуйхине
ман чун вара туйман-ши? — Темӗн.
* * *
Тебя, увидев, белый свет,
я заревел, впадая в ярость!
Меня ты принял, о, мой свет!
Чего же так душа боялась?
Лучам я солнечным был рад
и рос, купаясь, я в их свете.
Мне мир дарил свой аромат,
и благодать дарил он в цвете.
Глотнул я воздуха, когда
как из ключа хлебнул водицы.
Зачем казалось мне тогда,
что счастье вечно будет длиться?
С рожденья знать мне не дано,
кому дана судьбина злая.
Но то, что мир во зле давно
душа не чуяла? — Не знаю.
