Долгая дорога в ночи

Автор:
Машар Айдамирова
Перевод:
Машар Айдамирова

Долгая дорога в ночи

Ему снился сон.
Хороший, долгожданный.

 

Отец был жив и внимательно слушал сына, а тот, захлебываясь, что-то торопливо рассказывал, боясь, что родной человек, которого ему так не хватает в этой безрадостной, тревожной жизни, снова исчезнет. Мальчик делился с отцом самым сокровенным. Горькое и радостное — все смешалось. Он плакал и смеялся. Отец ничего не говорил, лишь печально глядел на него и ласково гладил по голове. Затем он взял его за руку и повел в сад, которым так гордился при жизни. Здесь росли почти все фруктовые деревья. Мальчик потянулся к яблоку, но не смог достать его. Отец сорвал самый большой румяный плод и с улыбкой протянул сыну. Они подошли к качелям. Отец посадил сына на них и слегка толкнул. Вскоре мальчик забыл обо всем плохом, тревожном. Качели постепенно набирали скорость. У него от полета захватывало дыхание, и он весь искрился от счастья и радости. Ребенок был готов умереть ради этих неповторимых мгновений. Отец тоже смеялся вместе с ним и, угождая сыну, раскачивал качели все сильнее. Арби с каждым разом взлетал все выше и выше, поднимаясь в синеву неба. И в тот момент, когда, казалось бы, почти коснулся облаков, Арби вдруг услышал тревожный, полный страха и отчаяния голос матери:

— Арби, сынок, проснись, родной!

Напуганный этим криком, мальчик сорвался с качелей и кубарем полетел вниз. Отец пытался помочь ему, его лицо исказилось от страха и боли…

Мальчик с трудом открыл глаза и долго не мог прийти в себя. От качелей из сна кружилась голова, образ отца все еще стоял перед глазами… Сердце заныло. Так тяжело возвращаться в реальность! Во сне он ожил, а теперь снова сник. Ему сегодня исполнялось тринадцать лет. Ровно год назад, десятого февраля, в его день рождения убили отца. Эта дата его рождения стала для него самым несчастным днем в жизни.

— Военные ворвались в город! Надо бежать, спасаться! Вставай быстрей, — тормошила его мать, — оденься потеплей. А я соберу что-нибудь из съестного.

Мальчик посмотрел в окно. Казалось, весь белый свет дрожит и рвется на части от глухих и резких взрывов, свиста пуль, автоматных очередей. Люди в страхе куда-то убегали, таща за собой ревущих детей, поддерживая больных и стариков. Где-то пылали дома, поднимая к небу длинный столб черного дыма. Сегодня все ополчилось против них. День был отвратительным. Морозный. Безжалостный. Свирепый ветер в гневе разбрасывал снежинки, которые пугливо липли к окошкам и тут же таяли.

— Арби, ты даже не встал! — ахнула мать. — Автобусы не будут нас дожидаться.

Арби тяжело вздохнул:

— Мама, куда мы с тобой пойдем? Кому мы нужны? Всем сейчас трудно. Останемся здесь. Будь что будет.

Мать упала на колени перед ним и, судорожно обняв его, заплакала навзрыд.

— Арби, родной мой, да разве я за себя боюсь?! За тебя я волнуюсь, за твою жизнь! Никого у меня не осталось! Ради тебя живу и дышу! — сквозь рыдания говорила она и, чуть успокоившись, добавила: — А мир не без добрых людей. Примут, обогреют. Мы с тобой их не слишком обременим.

У мальчика сжалось сердце от нахлынувших нежных чувств и жалости к этому родному, безгранично любимому человеку. «Мама, родная, — застонало сердце, — ты такая молодая и так постарела! Как жестоко обошлась с нами жизнь! Счастье отвернулось от нас. Ты такая сильная в любви и такая беспомощная в своем одиночестве! О Аллах, дай мне силы защитить ее и воздать ей за ее любовь и страдания!»

Худощавыми ручками он поправил платок на голове матери, прикрывая тяжелые, уже с белой проседью, длинные косы, красотой которых они с отцом так часто любовались. Взглянул в заплаканные глаза матери и вдруг совсем по-взрослому произнес:

— Ничего не бойся, мама. Не волнуйся за меня и не пытайся спасать. Я теперь буду твоим защитником. Вставай. Все будет хорошо.

От этих слов Маржан залилась слезами. Последние силы оставили ее. Она устала бороться в этой жизни. Устала жить и надеяться. Устала бояться за сына, за завтрашний день. Сын уже оделся и терпеливо ждал, пока мать успокоится.

Ветер неприязненно лизнул им лицо, не обещая стать добрым попутчиком. Он пытался сбить их с ног и дул прямо в лицо. Пригибаясь от шальных пуль и скрываясь за домами от метких снайперов, они с трудом добрались до автобуса. Здесь было очень много женщин, детей и немощных стариков. Они пытались использовать последний шанс, чтобы выбраться из этого ада. Пули вокруг не разбирали своих и чужих. Да и были ли свои и чужие? Все одно. Все чуждо. Кругом неразбериха. Разруха. И беспросветность.

Все нетерпеливо подгоняли друг друга, а когда автобус уже развернулся, раздался исступленный крик молодой женщины с двумя малолетними детьми, от которого всех бросило в дрожь. Она взывала к помощи Всевышнего, всех святых и рвала на себе волосы. Малыши испуганно заревели, заглушая вопль матери. Она отбивалась от женщин, пытающихся успокоить ее, и в истерике кричала:

— Люди, смотрите на меня и смейтесь надо мной! Будь проклята такая мать, как я… Я забыла родное дитя в колыбели… За-бы-ла…

Она ринулась к выходу и, на ходу умоляя присмотреть за ее детьми, скрылась за углом ближайшего дома. Никто не винил ее и не осуждал. В этом кошмаре никого ничто уже не удивляло.

Колонна с беженцами потянулась в сторону Азамат-Юрта. Подальше от пылающего города. Природа соперничала с людской бесчеловечностью. Мороз пробирал до мозга костей, сливая лихорадку от страха и дрожь от холода воедино.

Арби весь съежился и замер на груди матери в тревожном ожидании. Он очень любил петь народные песни и затянул одну из них, которую исполнял Султан Магомедов: «Моя Чечня». Запел не вслух, а в сердце. Песня постепенно наполняла его, заглушая беспорядочную канонаду орудий. Арби с наслаждением вдыхал запах материнских волос. Ему показалось, что он слышит назму в сердце матери, в которой переплетались боль и горечь, тоска и тревога. Сердце с каждым новым взрывом замирало, а затем начинало бешено биться.

Дорога была скользкая, но они уже отъехали довольно далеко от Гудермеса и теперь находились в безопасном месте.

— Смотрите, вертолеты! — вдруг завизжали женщины, дико закатывая глаза от ужаса.

— Ну что вы кричите, детей пугаете? — прикрикнул на них больной старик сквозь кашель. — Пролетят. Это же колонна мирных, беззащитных людей.

Но летчики так не думали.

Земля задрожала от взрывов. Машина с беженцами в середине колонны загорелась. Люди начали выпрыгивать из машины и, давя друг друга, рассыпались по снежному полю. Но им некуда было бежать. Пули настигали везде. Вертолеты кружили в небе и щедро сеяли поле ракетами и пулями, поливая его человеческой кровью.

Арби ничего не мог понять. Он был уверен, что с вертолета не видят, в кого они стреляют. Но вскоре его сомнения рассеялись. Вертолеты, разворачиваясь для следующей атаки, почти вплотную приблизились к ним. То, что увидел мальчик, навсегда врезалось в его память: лица военных, в глазах которых горел охотничий азарт. Арби был в шоке.

Маржан схватила сына и вместе с другими выскочила на дорогу. Она не кричала и не орала, как все вокруг. Только в огромных, черных, как уголь, глазах застыл весь ужас от происходящего. Крепко обняв сына, она рванулась к лесу, как будто оголенный зимний лес мог спрятать и спасти их от огненного шквала пуль.

Арби еле вырвался из объятий матери и за­кричал:

— Мама! Ложись! Ложись на землю!

Мальчик пытался закрыть мать своим маленьким телом, но Маржан сильным движением опередила его, и он оказался под ней. Затаив дыхание, они притихли. Лежа ничком на земле, он слышал, как родная земля содрогалась от боли и обиды. Вспомнились слова отца: «Земле, сынок, нужны ласка и забота. Нельзя ее обижать, и она тебя не обидит. Надо всегда помнить, что земля нас кормит и примет к себе после смерти».

Прошло минут десять, а казалось, что целая вечность. И вдруг наступила тишина. Холодная, гробовая. Шум вертолетов удалился, унося рев моторов в сторону Гудермеса.

Арби зашевелился.

— Мама, вставай, все кончилось.

Маржан молчала в ответ. Мальчика как будто окатили холодной водой.

— Мама! — настойчиво позвал он.

Что-то горячее капнуло на его щеку, а затем, скользнув холодной струйкой, упало на белый снег прямо перед его глазами.

Он оцепенел. Кровь… Еще капля… Еще, еще…

Арби задрожал всем телом: «Мама! О нет! Только не это!» Он выбрался из-под обмякшего и отяжелевшего тела и растерянно присел на корточки. Мать безжизненно лежала на земле. Косы черными змейками рассыпались по белому снегу. На голове зияла рана, из которой обильно струилась кровь, оставляя на снегу алый след. Арби боялся прикоснуться к матери, страшась правды.

— Мама! — тихо позвал он, ожидая услышать в ответ привычное ласковое: «Что, родной?», но этих слов не последовало. Сын дрожащими руками перевернул ее и похолодел. Бледное лицо, в глазах застыли ужас и боль, на губах застрял крик души. Мальчик долго просидел рядом с телом, не слыша, не замечая ничего вокруг. Кто-то дотронулся до него. Он даже не оглянулся.

— Пойдем, парень. Да простит ее Аллах. Вставай. За мертвыми пришлют машины. Мы не сможем их забрать сегодня, слишком много жертв.

Арби молчал в ответ и не смотрел на говорившего. Тот простоял еще минуту и ушел. Неизвестно, сколько он просидел вот так. Опомнившись, он огляделся вокруг помутневшими глазами. Зимняя дорога была усеяна телами погибших, обстрелянные машины дымились. Бушевавший ветер затих, будто испугавшись увиденного, и сбежал с места бойни, уняв свой свирепый нрав. Тишина вокруг давила и чуть не сводила с ума.

Арби был один в этой кровавой пустыне. Один на один со своим горем. Сознание медленно возвращалось к нему. Сердце гулко выстукивало: «Один, один, один». Один в целом мире. Сегодня он родился и умер… В этот же день в прошлом году он лишился отца, тогда он потерял полжизни. А теперь — мать. Нет, ему сегодня исполнилось не тринадцать лет, а все сто. Комок подступил к горлу. Он редко плакал, боялся и стыдился своих слез. Но сегодня он не будет сопротивляться этому желанию. Он будет плакать и рыдать по отцу, по матери, по себе, по всем погибшим и живым, по родной земле. Он как будто взорвался рыданиями. Слезы жгли его душу, глаза, лицо, руки. Они жгли снег, растворяясь в крови, сочившейся из раны матери. Они жгли тишину, синеву неба и весь белый свет.

— О Аллах! — застонал он, воздев руки к небу. — За что ты меня караешь и обрекаешь на такие страдания? Ты же видишь, я ни в чем не повинен. Я ни у кого ничего не воровал, никогда никого не обижал и никому не делал больно. Ты лишил меня родителей… Лучше бы Ты забрал меня. У них могли бы быть еще дети, а их мне кто заменит?.. Куда мне теперь идти, кому я нужен?

Он долго еще говорил со Всевышним, требуя ответа на многие недетские вопросы.

Молчало небо.

Молчала земля.

Остекленела снежная тишина.

Арби прижимал к худощавой груди безжизненную, окровавленную голову матери, целовал ее холодные руки, звал ее, отца, умоляя их не оставлять его. Детский плач кружил над полем смерти. Он уже потерял голос, рыдания перешли во всхли­пы. День уже перевалил за половину. Мальчик решил остаться здесь с матерью и умереть рядом с ней. К утру найдут его холодное тело, и он освободится от всех земных страданий. Устав от всего пережитого, он медленно уходил в забытье. Перед глазами прошли годы его короткой жизни. Доброе лицо отца, счастливый смех матери. Затем война, разруха. Смерть отца, отчаяние матери, безысходность. Солдаты с оружием, в масках… Танки, самолеты. Земля в крови. Небо в плену. Смерть матери. Море крови…

За что? Кто за это ответит?

Арби многое было непонятно. Да разве поймешь этих взрослых? Война непрошеным гостем ворвалась в их безоблачную жизнь и отняла у него все: детство, родителей, надежду на счастливую жизнь. А ведь могло бы быть иначе. Вдруг в его сердце вскипело новое чувство: ненависть, непреодолимое желание отомстить виновникам всех его несчастий.

Кому?

Он найдет, кому мстить. Он не умрет. На­зло врагу. Он будет жить и мстить. От этой мысли упавший духом Арби снова воспрянул. Он лихорадочно встал и оглянулся вокруг. Скоро стемнеет. Если он останется здесь, смерти не миновать. Надо двигаться вперед. Хоть до утра. Но мать он не оставит здесь. Ни за что.

Мальчик выбежал на дорогу, взобрался на покинутый автобус и взял свой узелок с вещами, в котором нашел теплое одеяло. Его взгляд упал на сани под сиденьем и аккуратно сложенную веревку. Удовлетворенный находкой, он выпрямился, но вдруг увидел в зеркало свое отражение и испуганно вскрикнул: детские черты за один день приняли старческий вид, глаза глубоко запали. Но не это удивило его. Волосы почти белые. Думая, что это снег, он тряхнул головой и провел рукой по волосам. Седина! Этот кошмарный день ранил не только душу ребенка, но и превратил его в глубокого старца…

…Арби заботливо укутал мать одеялом, с трудом переворачивая отяжелевшее тело. Он собрал в ладони чернеющие смолой на фоне снежной белизны косы матери и, уткнувшись в них лицом, полной грудью вдохнул их мягкий, родной запах. Потом бережно спрятал косы за пазуху пальто матери. Крепко, насколько позволяли детские силы, он привязал тело к саням и выпрямился.

Пора. Сегодня сын проводил мать в последний путь.

Арби вышел на дорогу. Он должен был пройти мимо убитых и искалеченных людей и страшился этого. Ноги как будто приросли к ледяной земле. Он обернулся назад, на сани, словно за помощью к матери, и разозлился на себя, на свое малодушие. Мама погибла, прикрывая его собой от пуль и осколков. Такая красивая и молодая. От волнения и жуткого страха лоб покрылся испариной. «Трус, — злился он на себя, — трус и девчонка…» За свой короткий век он достаточно хлебнул горя, а это будет дополнением к нему.

Он решительно шагнул вперед.

Снег тонко скрипел под ногами, и в мертвой тишине в этом скрипе чудился жалобный стон погибших людей. Мальчик не отворачивался и не отводил глаза. «Я должен все это видеть, запомнить. И я этого никогда не забуду», — стучало в висках.

Здесь было очень много знакомых лиц. Взрослые, дети, старики. Они лежали в разных позах. В лужах крови. Опять пронеслись в памяти эти страшные минуты: рев моторов вертолетов, разрывы ракет, пулеметные очереди, крики ужаса и боли. У Арби дрогнуло сердце, но слезы кончились. Лишь сердце плакало, обливаясь кровью. Такое маленькое и такое большое сердце, которое устало от этой жизни, от всего виденного, измучилось и настрадалось…

…Мальчик уже прошел этот промежуток дороги смерти. Он больше не оглядывался и, волоча за собой тяжелые сани, двигался вперед. Он не знал этих мест, этих дорог и полностью положился на волю Аллаха.

Арби не боялся ни темноты, ни дороги. Его даже не пугала неизвестность. Он был опустошен, и лишь одно горячее желание придавало ему силы: выжить и отомстить.

Это была самая длинная ночь и самая долгая дорога в его жизни.

Дорога из ада в неизвестность.

Небо сыпало снежные хлопья. Ветер кружил и свистел, жестоко хлеща его по лицу. Мальчик почти не чувствовал ног, ему трудно было ступать по скользкой дороге. Он падал, снова и снова, но тут же упрямо вставал и, спотыкаясь и кряхтя, устремлялся вперед. Сани опрокинулись от резкого толчка, и потребовалось немало усилий, чтобы перевернуть их. Изнуренный и выдохнувшийся, он упал на колени и прильнул к телу матери. Как в детстве. Сто лет назад. Он любил слушать биение сердца матери, а мама смеялась над его напряженным, глупым личиком. Помнится, как однажды, будучи совсем маленьким, он задал ей вопрос: «Мама, оно может остановиться и отдохнуть?» И услышал в ответ: «Нет, сынок. Если оно перестанет биться, то уже навсегда, тогда человек умирает». Арби тогда ужаснулся — он не мог и мысли допустить, что его мама умрет. Мать ласково прижала сына к груди и проговорила: «Пусть оно будет биться для тебя всегда. И мое сердце, и твое».

При этом воспоминании у мальчика на глаза навернулись слезы. Затем, затаив бешеное дыхание, в ожидании чуда прислушался к груди матери.

Сердце молчало…

Арби задохнулся от боли утраты и завыл, сливаясь с протяжным воем ветра. У него устали и душа, и тело. Ноги окаменели, руки отяжелели. Не хотелось вставать, тем более двигаться. Постепенно приятная дремота одолевала его. Покрасневшие от слез глаза слипались. Веки сами собой закрывались, и наступила блаженная тишина. Приятная теп­лая волна пробежала по озябшему телу, расслаб­ляя и успокаивая утомленный организм.

И снова приснился сон с качелями. На этот раз с отцом была и мать. Они любили его, ласкали. Арби заигрался с отцом, а мама настойчиво звала его. Отец приложил палец к губам и подтолкнул его к матери. Мама куда-то уходила, и мальчик, боясь отстать, поспешил на ее зов. Она вела его к ослепительно яркому свету. Он не мог открыть глаза, они болели и слезились, а мама все звала и звала.

Арби с трудом проснулся и понял все. Он заснул, а мама во сне спасла его от замерзания. Стряхнув с себя снег, мальчик вытянул затекшие ноги, заботливо освободил тело матери от снежного покрова и снова впрягся в сани.

После короткого отдыха ему было трудно идти: тело обмякло и требовало еще сна и отдыха. Мальчик изо всех сил противился этому желанию и, стиснув зубы, маленькими шажками, метр за метром, продолжал путь. Он не оглядывался по сторонам и лишь смотрел прямо перед собой, на дорогу. Снег слепил глаза, голова кружилась, от горя и холода обильно текли слезы. Веревки от санок больно врезались в тоненькие пальчики, посиневшие от мороза. Вдруг, споткнувшись, он грузно упал, больно прикусив язык. Присмотревшись, увидел что-то похожее на обувь.

Страшная догадка промелькнула в голове. Забыв об усталости, он руками раскидал снег и откопал замерзшую женщину. Она прижимала к груди маленький сверток.

У Арби сжалось сердце.

Она пыталась спасти ребенка, сняв с себя все теплое, но и это его не спасло.

Арби дотронулся до ее лба — он был ледяной. «Хоть с дороги уберу», — решил он и обеими руками, весь напрягшись, поволок тело на обочину дороги. И вдруг остолбенел от неожиданности: он услы­шал слабый писк из свертка. Арби не поверил своим ушам. Звук снова повторился. Нагнувшись, он высвободил сверток из мертвой материнской хватки и увидел чуть живого от холода младенца. Арби слабо улыбнулся ему и прижал живой комочек к груди. Он согрел ему отчаявшуюся душу и заполнил пустоту. «Эх, малыш, — горько усмехнулся он, — думаешь, нам повезло, что выжили сегодня? Нет, ошибаешься, дружок, наши мытарства только начинаются». Затем сел рядом с его матерью и произнес вслух:

— Ну, малыш, попрощайся с матерью…

Это маленькое существо придало ему новые силы. Теперь он не так одинок. Арби почувствовал всю ответственность за жизнь этого беспомощного и беззащитного малыша и, по-взрослому, потуже затянув ослабший ремень и нахлобучив шапку, засуетился вокруг ребенка. Теплым мохеровым платком привязал его к своей спине и уже с двойной ношей, шатаясь, продолжил путь.

…Сквозь завывание ветра Арби услышал лай собаки. Он поднял голову и лишь теперь заметил, что светает. Вдали клубился дым над крышами домов. Мальчик облегченно вздохнул, сердце радостно забилось. Он дошел… Не сдался… Он победил ночь, бурю, трудную дорогу, он одержал верх над смертью, которая ходила за ним по пятам.

Арби обернулся назад, к матери и прохрипел:

— Мама, я дошел… Мы дошли… Эй, малыш, гляди, мы спасены…

Малыш, к великой радости Арби, заерзал на спине и слабо захныкал.

— Потерпи чуть-чуть, — шевеля треснувшими от мороза губами, успокаивал его Арби. — Сейчас тебя накормят, обогреют… Осталось совсем немного… Ничего, поплачь, малыш, поплачь… Только, прошу тебя, не молчи…

Арби в растерянности стоял посередине села и не знал, куда пойти. Село еще не пробудилось. Может, дождаться, пока его кто-нибудь увидит?

С высокого минарета мечети мулла приятным тенором призвал на утреннюю молитву. Мальчик решительно направился в ту сторону, откуда доносился спасительный голос.

Он тихо вошел во двор святого пристанища.

Только теперь его оставили последние силы, и он рухнул как подкошенный у порога мечети. А когда пришел в себя, первое, что он увидел, — огромные настенные часы и старый мулла, сидевший рядом с ним в ожидании его пробуждения. Слезы струились из его глаз и, скользя по глубоким морщинам, стекались по бороде в один ручей. В комнате послышался плач ребенка.

Старик вопросительно посмотрел на Арби.

— Брат?

Он медлил с ответом. «Брат» — это звучало так сладко и утешающе.

Арби ухватился за это спасительное для него новое слово и утвердительно выдохнул:

— Да. Он… мой… брат!

Рейтинг@Mail.ru