* * *
бозлы тәрәзәдә бармак эзе —
бармак эзе кадәр төнге Казан
өнсез калган. дәшми.
миләшкә бал төшәр кышта
тукталыштан тукталышка
тоныклана гына...
ә кайдадыр,
Володарский урамында,
ел да бер үк кичтә,
эчтән нидер көйли-көйли,
кунак әби
көйсез оныгына оек бәйли...
елга порты тирәсендә,
исерердәй булып кар исенә,
елның елы адымнарын саный
карт көймәче...
оныткандай кире кайту барын,
мәчет каршындагы йорттан,
ир уртасы агай чыгып килә.
ахыры ел да бер: «тукта!» —
алтынчы кат балконыннан —
кына гөле
ватык савытында төнгә керә...
чаганнары чатнап торган кышта
тукталыштан тукталышка
тоныклана бара шәһәр.
тының белән җылытмасаң әгәр.
* * *
На промороженном окне от пальца след-глазок —
дюймовая Казань бесчувственна.
Молчит.
Такой мороз рябины горечь обращает в сок,
и сморщенная ягода ни капли не горчит...
От остановки к остановке
город всё мутней,
накрыло пеленой дома
в проталине-глазке...
В один и тот же день
на Володарского в окне
который год старушка вяжет тёплые носки...
Из года в год,
от запаха снежинок захмелев,
плетётся старый лодочник,
шатаясь,
в мёртвый порт...
Мужчина средних лет,
взбешённый, словно лев,
не слыша криков «Стой!»,
не видя никого в упор
и позабыв, конечно, напрочь
о том, что вскоре
придёт раскаянье,
уходит налегке.
Ему вослед летит герань в горшке,
поставив на сугробе точку в споре...
В такую зиму,
когда трещат и лопаются клёны,
твой город будет всё мутнее и мутней
от остановки к остановке
в потоке дней,
пока его не обогреешь
дыханием влюблённым.
