Тыгын Дархан

Автор:
Василий Яковлев (Далан)
Перевод:
Аита Шапошникова

Тыгын Дархан

Отрывок из романа

 

Ысыах Белого Изобилия

Века и века величаво несет свои воды в ледовитую пучину Северного Океана троерусельная, благодатная и щедрая Улуу Эбя — Великая Кормилица-бабушка Лена-река. Властно вбирает она в бурливую стремнину строптивую свою сестру Алдан, в чьи быстрые воды, стиснутые отвесными скалами, плавно вливаются две равнинные красавицы Амга и Татта, и гордого брата Вилюя, угрюмо катящего горбатые мутные волны через чащобы и буреломы Богатой Черной Тайги.

В среднем течении этой великой реки простираются на сотни верст три плодородных долины, три сестры — добронравная Эркени-госпожа, овеянная ласковым дыханием покровительницы рода человеческого Иехсит Ийе Хотун, необъятная Энсели-госпожа, чью баснословную ширь не окинуть и не измерить глазом, и между ними, раскинувшись привольно и ровно, возлежит счастливая Туймаада-госпожа.

Коль попробовать описать красоту ее несравненную словами, то приблизительно получится такая картина: с южной оконечности подпирает ее громадная каменная закраина — ни дать ни взять стережет ее покой матерый медведь-шатун; с северной стороны венчает ее величественная горная гряда, о которой так и просится сказать: бродяга-сохатый застыл, завороженный ее прелестью; а с запада заботливо прикрывает ее бок цепь лесистых сопок, дабы не просквозило ненароком нежную долину пронзительными холодными ветрами. Сказывая да воспевая стихами олонхо, то была земля, на которой:

Осока высокая и сочная
Особенно хорошо произрастает,
Пырей, проклюнувшись на желтом песке,
Пышно и зелено расцветает,
На полях ее не счесть
Косяков длинногривых коней,
На лугах ее тесно
От стад круторогих коров;
Из гнутого серебра — ивы ее,
Из витого серебра — ракиты ее,
Узором березовым окаймлены леса;
Утки отсюда не улетают,
Турухтаны тут не переводятся,
Горлинки воркуют беспрестанно,
Кукушки кукуют постоянно.

Как же мне ответить, ежели спрошено будет, что за люди явились, чтобы на ее необъятной благодатной тверди возжечь очаги, возвести жилища, рожать и воспитывать детей, разводить и умножать домашний скот?

Может, то были эгинцы, чьи песни были протяжны и полны непонятной печали? Или медлительные полнотелые хоринцы? Или сартэлы, чьи шатры, укрытые пластами дерна, не имели ни дымоходов, ни окон? Или, может, то был простодушный народ кодуму — обладатель костяных топоров и кос? А может, ими оказались коварные и лживые хара сагылы?

Нет, ни одно из названных племен не пожелало поселиться здесь.

Конечно, случалось, обитатели окружающей Богатой Черной Тайги, разъезжающие на пугливых и резвых, как ветер, оленях, иногда наведывались сюда и, взобравшись на вершину горы Чочур-Мыран, с завистью взирали на чудную равнину, простертую вдоль берега реки. Но, смекнув, что несметные оленьи стада их пропадут здесь без ягеля, они улетали прочь.

Облюбовали и обжили этот благословенный край уранхаи-саха, привычные еще со времен своего предка Эр Соготоха — Елляя Боотура стойко сносить лишения, приученные еще в бытность славного пращура Омогоя Бая одолевать препятствия и невзгоды. Посланные ими на север на поиски новых земель удалые смельчаки Болотой Орхон, Холохой-Оюн, Сымартай-кузнец, Хара Тумен, Улуу Хоро, старец Омогой и Елляй Боотур, исходив берега Великой Эбя сверху вниз и снизу вверх, обнаружили в среднем течении ее три просторные долины. Увидев их, они обрадовались, ибо сочли: не сгинет ни за что яйцо, снесенное здесь, не пропадет ни за что потомство, порожденное на этих плодородных землях. Ликуя и торжествуя, заложили посланцы уранхайские на благоуханных аласах изобильной Эркени, обширной Энсели и на уютных, устланных травяным ковром реках и холмах Счастливой Туймаады жилища для своих семей, соорудили исполинские могол-урасы — берестяные шатры, скрепленные тройными узорчатыми поясами, воздвигли восьмиопорные огромные юрты, водрузили на подворьях резные коновязи, осели, начали обживаться, рожать детей, богатеть и процветать. С тех незабвенных времен возникли на лоне Туймаады знаменитые родовые поселения Сайсары, Жаворонковое Кёряи, Ойю Хатын, Сергях Сергелях, Тулагы Киллем, Юс Тит и стали обитаемыми берега речки Суон, озер Ытык и Юрюн, урочища Урахи, Эрик Берик и Багарах.

Когда отступала, сменив ярость на милость, студеная зима, когда Могучая Кормилица взламывала свой ледяной панцирь и отгоняла его обломки далеко на север, тогда на ее благодатных пойменных лугах и на свежеомытых талой водой, поросших гибким тальником островах под животворными потоками солнечного света, млея и потягиваясь, начинала расцветать пышная зелень, наступала самая прекрасная пора — весна!

Тунах ыя — месяц Изобилия — приходил вслед за первым месяцем года маем, который назывался Ыем ыя — месяц Икрометания. В эту пору, прилетев из жарких южных стран, разнообразные племена пернатых затевали пляски любви, заливались звонкими самозабвенными песнями, спеша исполнить вечный закон природы — продолжить свой род. Под радостные трели в лесах оживали всевозможные жуки и мотыльки, лопались почки, превращаясь в листву и хвою, в голубом небе смеялось солнце, перелески и поля заполнял пьянящий пряный дух смолы — то была самая долгожданная пора!

В такие-то дни уранхайские семьи, истомленные скучной и скудной на развлечения многомесячной жизнью в зимних юртах, разбросанные далеко друг от друга по таежным еланям и урочищам, с восторгом съезжались на саилыки — места летовий и пастбищ.

Саилык! Что может быть чище и лучше, чем проветренное за зиму, просушенное весенним солнцем летнее жилище?

Счастливое время это, как никакое другое, располагало людей к веселью и играм, беззаботным застольям, хождению по гостям — всем хотелось зрелищ, удовольствий, радости; теплая кровь бурлила в жилах мужчин, жаркая кровь пенилась в бедрах женщин, когда наступал Тунах ыя — месяц Изобилия.

Вот и теперь, как и повелось исстари, жители счастливой Туймады, покинув зимники Кытанах Кырдал, Ытык Кель, Хатын Урахы, Суон Юрях, Ойу Хатын, Багарах, перебрались на летовья, расположенные в Сергеляхе, Сайсары, Кёряи, развернули большие берестяные урасы, натянули вокруг них волосяные сэле, зажгли дымокуры.

В эту благостную пору, когда сама богиня земли Ан Алахчин Хотун усмехается и рдеет ярким румянцем, а ее озорные дети: духи трав и деревьев — мальчики и девочки Оторой-Моторой весело перешептываются и шушукаются на все лады, властитель Счастливой Туймаады, прямой потомок Еляя Ботура, почтенный муж из колена Дойдусы Дархана, наследник Мунняна Дархана, достославный Тыгын Дархан собрался дать великий пир — ысыах Белого Изобилия и созвал на него близких и дальних соседей, знатных и безвестных сородичей.

Главы Уусов — родов уранхайских, приглашенные на сей редкостный праздник, прибыли, как было заведено, с многочисленными свитами, состоявшими из сказителей-олонхосутов, сладкоголосых певцов, неутомимых танцоров, могучих и ловких борцов, быстроногих бегунов, крепких и рослых силачей, расторопных работников и прытких прислужников. Началась такая кутерьма и сутолока, что неисходимая и неоглядная ширь Счастливой Туймады-госпожи показалась тесноватой. Не было соснового бора и березовой рощи в окрестностях летней ставки Тыгына Дархана, где бы ни разместились легкие походные урасы, ни запылали костры, ни закипели котлы, ни зазвенел задорный смех.

Первыми приехали и раскинули свои станы по обе стороны трех больших могол-урас властелина Туймады его кровные родичи — лучшие мужи Хангаласского ууса, которые, упади он ничком, должны были подпереть его за лоб, упади навзничь — поддержать за затылок. И двоюродные братья Тыгына по отцу, сыновья старца Малжагара: Келтеки Сабыя, Соххор Дурай, Кустук Берген, Аядыр Дурук, Бабый бабычча, и тойоны Немюгю, Малтаны, шаман Эргис со всеми домочадцами; и тойон Джеппён, и его сын Хара Сирей Жогудай — все они расположились по правую сторону хозяйских урас. По левую же сторону выстроились походные шатры нерюктейского родоначальника шамана Чыппа Керемена, старца Ходоро, и его двух сынов — предводителей нахарцев — вспыльчивых и упрямых Най Хара и шамана Бекирдяна, чьи люди слыли карающей дланью и бьющим копытом властелина Туймады.

Как полагалось искони у народа уранхаи-саха, по приказу Тыгына в местности Сайсары, посреди чистой, без изъяна, равнины Кёряи, недалеко от священного холма Ытык Булгуннях, украсили пиршественное место — тюсюльге с четырьмя резными столбами. К поперечной перекладине тех столбов привязали невиданной величины кумысный бурдюк, вложили в него большой, с кистями из конского волоса ковш, рядом разместили деревянные долбленые ушаты, именуемые кэриен ымыя, расставили резные кубки-чороны, расположили расшитые конским волосом ведра-ыагасы, принесли кожаные мехи с кумысом, разукрашенным черпаком с точеной рукоятью разлили по сосудам напиток и приготовили для гадального обряда священный ковш-тёрэх с тремя выемками, а для кропильного обряда — делбирге из белого конского волоса. Это праздничное великолепие окружили зеленой вереницей молодых березок, связанных друг с дружкой бело-черной витой бечевкой, именуемой ситии; а завершил и увенчал все щедро украшенный священный столб — аар багах с привязанной к нему кобылой молочно-белой масти, установленный на востоке тюсюльге в честь богини земли госпожи Аан Алахчин.

Почтенные и благородные гости, призванные побывать на празднике, разместились напротив ставки главы Хан-галасского Ууса девятью большими группами.

Славные потомки досточтимого Борогона Джорту: Лекей Борогон, Джабака Джотту, Ерькен Быраи, Куду Курбусах, Сынгах Абыякан, Сугуннах Сотту, считая себя не менее именитыми, чем Тыгын, поставили свои шатры почти впритык к хозяевам.

Выглянув из урасы, Тыгын Дархан сразу заметил это. Он недовольно сдвинул брови и произнес:

— Эти борогонцы устроились чересчур близко к нам. Ужель они думают, что я на равных стану общаться с ними?

Госпожа Аабый Дархан, надевшая по случаю праздника ниспадающее на грудь и спину богатое серебряное украшение, успокоила мужа:

— Да наш Хотогой, поди, не сумел толком распорядиться, вот и сели где попало.

— Ладно, пусть будет так,— молвил шаман Одуну, дядя Тыгына.

Гости между тем продолжали прибывать.

Люди из колена Мегебил Бегё: Бох Дехсин, Босхон Борохал, шаман Быян Тенилгю — расположились напротив нахарцев.

Самолюбивые и непокорные ботурусцы Боло Кюлекян, Ат Кюсенгей, семеро братьев из рода Бетюн, приехавшие с берегов Татты и Амги, а также шаман Керекян Мохсоху нашли себе место чуть подальше слева.

Представители рода Бай Ага со старцем Бахсыгыром во главе, родоначальник Атамайского Ууса старик Ала и его двенадцать сыновей-приемышей, а также намцы — старец Кедегёр, старуха Моган и сын их — хитроумный, как рысь, Мамык — заняли середину поля Кёряи.

Владыка Счастливой Туймаады, приоткрыв дверь, оглядел многочисленную толпу гостей и воскликнул:

— Амына татай! Вот это да! Как бы было чудно, если б такие праздники гремели в сердцевине Счастливой бабушки Туймаады каждый день! Если б всегда у нас было так тесно от людей!

— Сие зависит от сегодняшнего праздника, — ответил племяннику шаман Одуну, усаживаясь на широкое сиденье.

И в который раз за день лицо Тыгына омрачила тревога.

— Хотогой! Эй, Хотогой! Ступай сюда! — крикнул он.

Немолодой, но все еще подвижный и ловкий мужчина, сдергивая на ходу высокую шапку с пером, отворил дверь и шагнул в урасу.

— Всех ли почетных гостей ты устроил?

— Всех.

— Явились ли девушки-плясуньи и парни-танцоры?

— Явились.

— Значит, все готово для праздника?

— Все готово.

— Ну тогда, пожалуй, начнем наш ысыах! Бейте в самые длинные громкие кюпсюры! Стучите в самые большие бубны-табыки! Трясите самые звучные трещотки — иирэр джага! Распахните украшенную кистями из конских волос дверь!

Распахнув узорчатую дверь левой могол-урасы, первыми вышли восемь юных красавиц — нежные, словно стерхи, в белоснежных нарядах и высоких головных уборах с султанами; неся чороны с кистями из конского волоса, они неслышно встали в ряд слева от тюсюльге.

Растворив расшитую дверь правой могол-урасы, вышли затем девять удалых парней — стройные, как журавли, в желтых замшевых одеждах и шапках с орлиными перьями; подняв чороны с терпким кумысом, они гордо выстроились в ряд справа от тюсюльге.

И наконец вслед за девушками-плясуньями и парнями-танцорами вступил на тюсюльге рожденный, по определению самого Одун-Хана, величайший в Мире Срединном шаман седовласый Одуну, облаченный в ровдужную доху с бахромой, отороченную соболями и рысью, в рогатой шапке с орлиными перьями.

Преклонив левое колено, он встал на шкуру матерого медведя, поставил на правое колено огромный кубок-чорон с кумысом и, взяв в правую руку трехглазый священный ковш-тёрэх, начал разбрызгивать кумыс на все четыре стороны света, петь и заклинать:

Внемлите мне и слушайте,
Люди рода Аи,
Сердобольные уранхаи-саха,
Сотворенные судьбой
С поводьями за спиной,
Созданные, чтобы жить
На восьмикрайней
Изначальной Матери-Земле!
Пора нам, сородичи,
Последовать обычаю
Пращура нашего — Елляя Боотура,
Поздравить друг друга
С приходом летних дней,
Приближением знойных дней;
Прелестным рядом березок зеленых
Приспело время
Поле праздничное убрать!
Ты, Досточтимый наш отец,
Сияющего неба великий властелин,
Восседающий на облаках,
Белых, словно молоко,
Выдыхающий жару и зной,
Белоснежно-седой
Юрюн Аар Тойон господин!
И ты, Почтенная наша тетушка,
Неба восточного правительница,
Очага семейного хранительница,
Детей новорожденных покровительница,
Ложа жаркого,
Одеяла страстного дарительница,
Драгоценная Эджен Иехсит,
Дорогая Ахтар Айисыт!
И ты,
Умножающий табуны
Долгогривых лошадей,
Увеличивающий косяки
Твердокопытых коней
Уважаемый Кюрё Джесегей!
И ты,
Круторогих коров заступница,
Криворогих коров защитница,
Дарящая Среднему Миру
Белую благодать,
Милостливая Ала Мылахсын госпожа!
И ты, Земли цветущей богиня,
Лесов, полей,
Цветов и трав хозяйка —
Ласковая Аан Алахчин госпожа!
Пусть слава ваша умножится,
Пусть имя ваше возвеличится!
Приспела пора
Из рук девяти безгрешных,
Пищей нечистой не оскверненных,
Битвой кровавой не ожесточенных,
Стройных, как журавли, парней;
Из рук восьми невинных,
Изнеженных и чистых,
Непорочных, как стерхи, девиц
Принять угощение наше!

Гости, восседавшие вокруг накрытых на зеленой траве трехногих столов-сандалы, вскочили на ноги и троекратно прокричали: «Уруй-туску!» («Слава!») Шаман Одуну зачерпнул священным ковшом-тёрэхом кумыс и брызнул вверх.

Чародеи девятиярусных светлых небес!
Ворожеи восьмиярусных белых небес!
Чудодеи семиярусных блистающих небес!
Я прошу, умоляю!
Если нам суждено процветать
На счастливой твердыне земной,
Если нам дано возвеличиться
На желтой и нежной равнине земной,
Если нам доведется под солнцем,
Преклонив главу,
Припав на колени
Перед вечными светлыми тенями вашими,
Нежиться и резвиться всегда,
Если детям дано вырастать и взрослеть,
Если огонь не погаснет вовек,
Пусть священный тёрэх,
Не переворачиваясь и не опрокидываясь,
Падает вниз дном!

Пропев эти слова, шаман Одуну подбросил ковш. Ерькён Быраи, шаман Борогонского рода, услыхав эти слова, поежился и заметил про себя:

— Ну и чудище, слова-то какие вещие нашел!

— Слишком много на себя берет, побоялся бы говорить на сквозняке. Как только язык у него повернулся от имени всех саха произнести такое! — молвил Джабака Джотту и многозначительно посмотрел на помрачневшего Лекея Тойона.

Белым богам-небожителям, дарующим людям изобилие и покой, славословие шамана Одуну явно понравилось — трехглазый священный тёрэх, предвещая удачу и счастье, упал как следовало.

После обряда кумысного кропления начался сам праздник.

В первую очередь чороны с кумысом, сдобренным маслом, поднесли самым почитаемым и старейшим — главам родов, присутствующих на ысыахе. Угостив знатных и славных, девицы и парни, разряженные в пух и прах, отправились обносить кумысом остальных гостей, кругами сидящих на траве.

Глава рода Хангыл Хангалас, могущественный властелин Великой Туймаады Тыгын Дархан, понаблюдав за торжественной церемонией, расстегнул богатую доху, расшитую на спине орлами, снял рогатую рысью шапку, поднялся на ноги и, пригладив свои длинные, черные с проседью волосы, отвесил перед гостями четырехкратный поясной поклон.

— В радости и достатке живущие на нерушимо-прочной тверди родимой Матери-Земли, в довольстве и неге обитающие на неколебимо-крепкой шири Среднего Мира досточтимые уранхаи-саха! За то, что уважили меня, проделали большой путь и прибыли на ысыах Белого Изобилия, созванный мной по обычаю Трех пращуров саха в честь наступления благодатного лета, премного всем вам благодарен! Мудрейшие старейшины и сильнейшие удальцы-молодцы десяти уранхайских родов! Распахните пошире глаза, откройте уши и обратите внимание на то, что я вам сейчас скажу. Нынче моей любимой дочери, несравненной Арылы Ко Айталы, которую я лелеял и холил, пряча от лучей палящего солнца и тая от порывов холодного ветра, исполнилось ровно шестнадцать лет. Приспело время присмотреть для нее достойного друга, найти нареченного супруга. Ради этого события я и созвал вас на ысыах. Пусть состязание на смелость и силу, поединок на прыть и ловкость определит среди вас богатыря, которому моя дочь станет женой и подругой!

Произнеся такую речь, Тыгын Дархан повернулся к своей челяди:

— Ну-ка, парни и девки! Нарядите-ка мою Арылы Ко Айталы, словно небесную оленуху, украсьте так, чтобы поблекли перед ее красотой полевые цветы, выведите ее из могол-урасы и покажите гостям!

В сопровождении двух девушек-служанок прославленная Арылы Ко Айталы вышла, потупив глаза, из отчей урасы и, плавно ступая, совершила перед гостями круг.

И вправду была прекрасна славная Арылы Ко Айталы, ибо, говоря языком древних, высшие божества аи, создавая такой лик, восемь тысяч лет у восьмидесяти племен выбирали великолепные черты; сотворяя такой стан, многие века в извивах множества рек высматривали точеные линии; а вдыхая в нее душу, сотни веков среди сотен народов отбирали отменные качества, дабы стала она для земли ослепительным украшением, а для народа саха — нарядным звонким узором…

Увидев это бесподобное чудо, дрогнуло нутро у всего сонма доблестных мужей и статных юношей, пожаловавших на праздник. Забурлила в жилах кровь, заиграли под одеждами из мехов и ровдуги могучие мускулы, немало знатных и именитых из многих улусов захотело испытать себя в схватке за великую честь обладать красавицей Арылы Ко Айталы, слыть зятем самого Тыгына Дархана.

Ёкнуло сердце и у шестнадцатилетнего Джоргота, внука Сынгаха Абыякана, главы одного из борогонских родов, потомка прославленного Борогона Джорту. Джоргот впервые присутствовал на таком пышном пиршестве, глаза его разбегались. Юноша еще никогда не видел столько людей, берестяных урас, лошадей в богатом убранстве. Все это казалось ему сказочным сном, и в слова седовласого шамана, открывшего торжество, он, честно говоря, и не вникал. Вниманием его вначале завладели восемь прелестных девиц, которые подносили гостям чороны с кумысом.

Слов нет, хороша была несравненная Арылы Ко Айталы, но не ее неописуемые достоинства покорили скромного борогонского парня. Где было ему надеяться на руку гордой дочери Тыгына? Очень веселая и милая на вид ровесница, со смущенной улыбкой протянув ему кумысный кубок и залившись при этом жарким румянцем, заставила его забыть обо всем. Небывалая сладкая дрожь окатила Джоргота, он едва не выронил чорон, полученный из ее рук. Случилось то во мгновение ока, но не ускользнуло от внимательных глаз Хатаса, уроженца Туймаады, стоявшего рядом.

 

*       *       *

А празднество шло своим чередом. На неоглядной шири Кёряи за низкими трехногими сандалы, расставленными вокруг тюсюльге, десятью живописными группами сидели гости. Ладные девушки в молочно-белых нарядах и ловкие парни в желтых одеждах проворно сновали между столами, предлагая яства, поднося кубки с кумысом.

В их числе хлопотала и Эгей Туллук — любимая дочь Марги Бая, старшего сына Тыгына Дархана. Это она, раскрасневшись от жары и похорошев от важности дела, возложенного на нее, подносила гостям из рода Борогон Джорту большой почетный чорон, всем существом своим чуя жгучие и жадные взгляды борогонских парней. И это от нее отпихнул оробевшего юного Джоргота Хатас, ходивший за ней по пятам с подносом, полным жирного мяса.

Марга Бай, степенный сорокалетний отец семейства, вместе с супругой своей Уналжией и всеми отпрысками прибыл сюда ранним утром из урочища Урахи, где находилось его летовье. Урасу свою Марга Бай, как обычно, поставил неподалеку от ставки отца, между шатрами Немегю Тойона и Хара Сирея Жогудая, которые по праву считались одними из почитаемых и весомых мужей Хангаласского рода.

Установленный порядок нарушил лишь отец Хатаса Сатай, слывший среди сородичей человеком бестолковым и несуразным: ни с того ни с сего он тоже расстелил свою потертую дошку рядом со старейшинами. Усаживая на нее свою многочисленную визжащую мелюзгу, Сатай не подумал о том, что помешает неотложной и важной беседе родоначальников. Закон гостеприимства не позволил хангаласцам прогнать самонадеянного человека, который был им хотя и дальним, но кровным родичем — потомком Экина Абагана. Кровь, как известно всем, водой не смоешь. Потому им пришлось смириться с неприятным соседством.

— Не пора ли нам начать состязания? — заметил Тыгын Дархан, крепкими зубами откусывая мясо с реберной кости жеребенка.

Шаман Одуну, сидя рядом с ним за трехногим сандалы, отпил из чорона немного кумыса и от­ветил:

— Дальний путь держали наши гости, надо им отдохнуть, подкрепиться как следует. Да и рановато еще.

Обращаясь к госпоже Нюрбачан, которая была здесь с сыновьями, Одуну раздумчиво сказал:

— Жалко, что старец наш не смог прибыть на ысыах.

— Неможется ему, захворал, — молвила та тихо.— Нынче он особенно ослабел.

— Что ж, ничего не поделаешь тут — молодежь растет и мужает, а отцы стареют. Таково предначертание Джилга-Хана.

Снова повернувшись к Тыгыну, шаман Одуну спросил:

— Ну как, доволен ты тем, как идет ысыах? Все ли приглашенные приехали к тебе?

— Здесь все, кого принимает моя душа.

— А то как же. Кто посмеет пренебречь нашим приглашением? Нас нельзя не уважить. Ведь Хангыл Хангалас — Уус, от которого берут исток все роды уранхаев-саха еще со времен достопамятных Ексекю, Мейрама Соппы, Аргына, Орос-Келя, Тортугула, — проговорил шаман, любивший всегда при случае напоминать о знаменитых предках. — Мы потомки Елляя Боотура. Именно от него произошли сорок четыре уранхайских рода. Но наш Хангаласский Уус является среди них старшим и главным. Твой отец, Тыгын, уважаемый наш Муннян Дархан, родился от прославленного Дойдусы Дархана, сына Дехси Дархана; а Дехси Дархану дал жизнь не кто иной, как великий Хогосун, сын Экина Абагана, рожденного самим Елляем Боотуром.

В незапамятные стародавние времена здесь, в Кёряи, в Солнечном Жаворонковом Кёряи, как его тогда любовно называли наши предки, впервые созвал ысыах незабвенный Елляй Боотур. И тогда его старший сын, бессмертный шаман Намылга Силик, от которого пошло сословие Белых шаманов аи, впервые благословил и задобрил духов земли, завел обычай кумысного кропления и завершил весь обряд торжественным угощением старейшин и гостей. С тех пор и заведено у нас, уранхаев-саха, отмечать наступление лета ысыахом Белого Изобилия.

— А разве до этого не было ысыахов? — удивленно спросил маленький Тоюк Булгудах, сидевший слева от Нюрбачан.

— Не было. Известно, что вместо ысыаха некоторые люди совершали обряд Ытык Ысы. Обычно это делали те, кто хотел разбогатеть и прославиться. Для этого они призывали шамана, и тот по их просьбе обрызгивал скотской кровью и заклинал жеребца, посвященного божествам.

— А как было до того?

— Ну что ты пристал к старцу — как, да зачем, да почему. Перестань сейчас же, — одернула сына Нюрбачан.

— Пусть спрашивает, — усмехнулся Одуну. Погладив мальчика по голове, он сказал: — Дети должны знать о прошлом. Человек, не ведающий прошлого предков, все равно что бессловесная скотина, живущая одним днем. От самых древних пращуров до нас дошел, к примеру, обычай бить в табык. Да, кстати, почему молчит кёй табык?

Тыгын отодвинул от себя блюдо с горкой мяса и крикнул челяди, толпившейся у входа в урасу:

— Эй, Хотогой! Распорядись немедля — пусть колотят в кёй табык!

И тотчас над полем загремели дробные гулкие звуки — то парни били в огромный бубен, сшитый из семи высушенных шкур лошадей.

Обтерев лоскутом замши засаленные губы и руки, Тыгын поднял чорон с кумысом и воскликнул:

— Пусть нынче на моем громком ысыахе ристают мудрость и ум! — Запрокинув голову, он выпил кумыс и затем сказал: — Словно коней быстроногих, пустил я вскачь свои необузданные мечты и желания. Ретивы, резвы мои давние замыслы, рвутся вперед, что застоявшиеся иноходцы! Поглядим, чья возьмет!

— За это я тебя и люблю, мой племянник, — молвил шаман Одуну, не скрывая восхищения, — единожды живем мы на бугристом хребте Изначальной Матери-Земли, почему бы нам не попытать счастья, не поискать удачи и славы! Борьба и риск — вот удел мужчины. Кому, как не нам, господствовать над десятью Уусами Саха?!

— Но лучшего из лучших борца-молодца, на которого большая надежда, выпускают в последнюю очередь, а покуда час не пробил — скрывают под черным покровом, чтобы не увидали его чужие глаза, не услыхали о нем посторонние плоские уши. Так поступлю и я — самого сокровенного желания, самого неотступного намерения не раскрою пока никому.

Рейтинг@Mail.ru