Алампа 

Автор:
Егор Неймохов
Перевод:
Евгений Каминский

Алампа 

Отрывок из романа

 

Всем в детстве доводилось гадать — гадали на шиле, на торбазах, на воде, на камне. Алампа даже как-то написал об этом рассказ. Больше всего верили в предсказания тех, кто ходил слушать танха водяных у проруби от Рождества до Крещения. Их слова потом долго передавали друг другу: какая семья будет жить в достатке, а кого ждет несчастье, будет лето дождливым или засушливым.

После революции с суевериями начали бороться, и старинные гадания для многих потеряли смысл. Но сейчас Алампа думал о том, что в мире ничего не происходит просто так, все предрешено и взаимосвязано. Даже цифры могут заключать в себе тайные знаки. Так, издавна якуты верили в то, что числа три и девять означают удачу и счастье. А многие народы считают несчастливым число тринадцать. И, видимо, не зря он женился на Дуне в тринадцатом году, и прожили они вместе ровно тринадцать лет, хотя вначале обоим казалось, что жизнь их будет бесконечной...

Обвенчались они на Пасху, в конце апреля.

День был по-летнему теплым, и солнце светило так ярко, будто своими лучами собиралось стереть с лица земли все плохое — грязь, болезни, дурные мысли.

Жених с невестой ехали через весь город в долгуше, украшенной цветами, поднимая пыль и разламывая тонкий ледок, сковавший за ночь лужи.

Из близких родственников Алампы на свадьбу никто приехать не смог, и посаженным отцом стал Кирилла Давыдович. Он повсюду сновал, развлекая гостей, и заливисто смеялся над собственными шутками. Родители Дуни были счастливы. Простые люди, всю жизнь гнувшие спины на чужих людей, они держались скромно и немного робели в доме известного купца, торговавшего даже в Бодайбо и имевшего в Якутске несколько домов и магазинов.

Кирилла Давыдович всегда хорошо относился к Алампе, а с прошлой зимы тот стал для него чуть ли ни родным. Как-то вечером, когда Алампа уже заканчивал свою работу, в контору к нему зашел Кирилла Давыдович. Вид у него был сердитый и раздосадованный.

Не раздеваясь, купец бросил на стол рукавицы из собачьего меха и сел перед Алампой, развернув газету «Якутская окраина»:

— Сынок, ты грамотный, прочти, что за ложь тут про меня написали! Дружки-купцы принесли мне эту дрянь, но пересказали содержание статьи лишь в общих словах. Вроде и жалели меня, а на самом деле злорадствовали, мол, влип ты с потрохами, коли такое про тебя напечатали. Что там, в статье-то? Прочитай, будь так добр.

По мере чтения статьи лицо купца становилось все мрачней. Когда же Алампа закончил, старик выхватил газету, смял ее и бросил на пол, да еще пнул на лету.

«Бумага-то в чем виновата?» — подумал Алампа, но, зная вспыльчивость хозяина, деликатно промолчал.

— Все это ложь и клевета! — гремел Кирилла Давыдович, расхаживая по комнате. — Этот Миндалевич перевернул все с ног на голову! Все врет, думает, что я не смогу себя защитить! А я докажу, что договор аренды на вывоз горного песка с Юттях-Хая был составлен строго по закону! И этому договору я следую точь-в-точь! Ты об этом знаешь лучше меня. Вот ты, Алампа, как писарь и хороший сочинитель составь-ка в газету опровержение, разоблачи клевету!

На следующий день Алампа написал опровержение, где, опираясь на документы, доказывал, что Миндалевич искажает правду. Письмо было опубликовано в газете в конце января. В тот день Кирилла Давыдович не знал, как благодарить своего приказчика, и все повторял, как хорошо быть грамотным человеком, что тот, кто образован, у того и сила, и могущество. А газету с опровержением он бережно, словно боясь, что она рассыплется, спрятал в папку.

С тех пор хозяин души не чаял в Алампе. Казалось, что радость того дня, когда в газете вышло опровержение, не покинула его до сих пор. И на свадьбе вел он себя так, будто был слегка навеселе, хотя в жизни не пил спиртного...

Началось венчание. Священник спросил у жениха и невесты, будет ли они вместе и в радости, и в горе, пока смерть не разлучит их. Получив от обоих утвердительный ответ, предложил им обменяться кольцами и объявил раба божьего Анемподиста и рабу божью Евдокию мужем и женой.

Церковный хор затянул гимн, и алтарная икона вдруг озарилась сиянием. Молодожены вышли из церкви, сели в долгушу на расстеленную медвежью шкуру и под громкие радостные крики толпы понеслись по улицам. Вслед за ними ехало еще несколько нарядных повозок. На свадебный поезд любовались прохожие. Блестели крыши домов, вдали белели сопки, со всех сторон доносился колокольный звон.

Дом Кириллы Давыдовича был непривычно пуст. Молодые пригласили на свадьбу только самых близких родственников и друзей, хотя купец мог угостить и весь город. Стол был уставлен многочисленными яствами. Едва гости сели за столы, Кирилла Давыдович произнес речь:

— Мы с моей старухой полюбили Алампу, как родного сына. Помощник он незаменимый — и учет товара ведет, и рыбу на севере заготавливает. Ему я полностью доверяю — все у него учтено и посчитано до копеечки. Да что там говорить, мой приказчик — это мои глаза и уши! А как Алампа меня выручил, разоблачив клевету подлеца Миндалевича! Я всегда ему буду за это благодарен! Только к чему это я? Молодая семья сейчас теснится в комнатушке, но даст Бог, и скоро у них будет прибавление. Поэтому мы с женой хотим отдать им в пользование домик в нашем дворе — живите себе там на здоровье!

...Когда ушли последние гости, хозяева сами принялись за уборку, а молодоженов отправили к себе: «Управимся и без вас, отдыхайте».

Алампа с Дуней потихоньку прошли к себе в комнату и сели на кровать, взявшись за руки. Сердце Алампы радостно билось. Раньше они с Дуней целовались тайком, а теперь стали законными супругами; будут вместе ложиться в одну постель, вместе просыпаться, все делать сообща. За те несколько дней, как Дуня стала приходить в эту комнату, здесь поселился уют: на стенах появились гобелены, на окне колышется тюль, благоухают цветы в горшках, расшатанный стол покрыт скатертью. Кровать, которую Алампа по сельской привычке не заправлял, а лишь закручивал белье к изголовью, была теперь аккуратно застелена.

Алампа думал, что жизнь его складывается как нельзя лучше. Сегодня он женился на самой прекрасной девушке на свете. Удачны его первые литературные опыты. Кроме произведений, напечатанных в прошлом году в «Саха сангата», опубликованы его «Рассказ сюллюкюна», переводы басен Крылова и рассказа Шишкова «Помолились». Одно плохо — из-за нехватки средств работа редакции «Саха сангата» приостановлена. Якуты еще не привыкли оформлять подписку, поэтому деньги, на которые рассчитывали издатели, очень медленно до них доходили. Однако все вокруг уверены, что издание скоро возобновится. В конторе у Кириллы Давыдовича Алампе нравится, хозяин его любит, советуется с ним по любому поводу, не обижает жалованьем. Чего еще нужно для счастья?

Волнующий день подходил к концу, но Алампа все никак не мог решиться предложить Дуне лечь спать. Так молодые и сидели в смущении молча.

Наконец, Алампа произнес:

— Дуня, расскажи мне о чем-нибудь.

— Лучше ты расскажи или прочитай что-нибудь из своего.

Алампа с облегчением взял в руки журнал и стал читать вслух свой рассказ о гаданиях. Когда он дошел до того места, где якут, слушавший танха, возвращается утром домой и жалуется, что так ничего и не услышал, только продрожал всю ночь, как собака, объевшаяся мерзлой простоквашей, Дуня рассмеялась. Улыбка не покидала ее лица до тех пор, пока Алампа не дочитал рассказ до конца: «...их младший сын Егорша вышел по нужде в одной рубахе, и, вернувшись с мороза в дом, встал на шесток камелька, и, вертясь перед огнем, чтобы согреться, спросил: “Ийээ (мама), я вчера насыпал снег у основания нашей коновязи, а сегодня там видны следы телячьих копыт и валяется шерсть. Что бы это могло значить?” — “Ии, маленький мой, это значит, что скота у тебя будет много и жить ты будешь в достатке. Вот что тебя ожидает”, — ответила мать, скручивая волосяную нить».

Последние фразы Алампа произнес медленно, со значением. Затем отложил журнал, подошел к окну:

— Дуня, смотри, как много талой воды! Значит, лето будет урожайным.

Пусть и наша с тобой жизнь будет такой же урожайной, богатой и беззаботной!

Уходя из этого мира, Алампа опять думал о том, что их совместная жизнь с Дуней начиналась счастливо, что ничто ее не омрачало, что она была как весеннее небо в день их свадьбы. Он тогда не мог налюбоваться на свою молоденькую жену, радуясь ее доброму нраву. Звонкое пение Дуни всегда раздавалось в их доме, и возвращающегося с работы Алампу всегда ждал вкусный ужин. Летом они поехали на Татту: Алампа хотел знакомить жену с родителями.

Узнав о том, что Алампа привезет молодую жену, старик Иван решил забить свою единственную годовалую телку. Та с трудом пережила голодную зиму, но что же делать? Нельзя же встречать новую родственницу пустым чаем!

Отцу помогали два его старших сына — Роман, который к тому времени стал выборным головой Таттинского улуса, и Василий, перебравшийся с Алдана в Чычымах, где продолжал учительствовать.

На лето ученики Василия разъехались на каникулы, а сам он гостил у отца.

Старик с сыновьями быстро разделали тушу, и над сайылыком поплыл сизый дым и вкусный запах свежатины.

После ужина все расселись возле балагана и разговорились. Старик сдержанно улыбался: ­наконец-то он увидит всех своих детей за одним столом.

— Видать, летом опять будет засуха, поскольку ветра высушили талые воды, а до сего дня больших дождей, которые могли бы хорошенько пропитать землю, еще не было. Старики говаривали, голодные годы настают раз в десять лет. Помню, когда еще мальчишкой был, началась знаменитая кучу сута — «кипрейная засуха». Большие озера пересохли, дно их обнажилось и от жары потрескалось. А на следующий год пришла другая беда — дождь лил не прекращаясь. Озера вышли из берегов, затопили все аласы. Вот как бывает обычно — дожди и сушь чередуются. А сейчас что за напасть? Новая «телеграфная засуха», как в тот год, когда ставили столбы с проводами от Якутска до Охотского моря? Вот уже восьмой год терпим голод! Когда, наконец, наступит урожайное лето? Через год? Через два, три? И как нам, бедным, дожить до того времени? — сокрушался старик Иван.

— Отец, засухи-то не идут сплошняком. И во время великой засухи бывает лето, когда вырастает хорошая трава. Вот пять лет назад собрали же вполне достаточно сена, хватило перезимовать, — сказал Роман.

— Роман, ты выборный голова! Как ты можешь надеяться на одно хорошее лето среди большой засухи. Надо самим о народе позаботиться.

Взяли бы да обошли после ысыахов угодья по берегам рек. Весеннее половодье должно было хорошо пропитать там землю, так что наверняка травы по берегам вдоволь. Такие угодья надо бы передать семьям из аласов, больше остальных пострадавших от жары. По Амге, я думаю, трава растет хорошо. Как ты полагаешь, Василий? — спросил отец у сына, который жил теперь в Чычымахе, возле Амги. Старик, по старой отцовской привычке, все пытался наставлять сыновей.

— Да, трава там погуще, посочнее будет.

— А ты что скажешь, выборный голова? — повернулся Иван к среднему сыну.

— Отец, все это мы знаем. Вчера на сугулане как раз этот вопрос обсуждали. Сразу после ысыахов обойдем все речные угодья, как ты советуешь, и решим, кому из бедняков отдать землю под ­покос.

— Вот это хорошо, — улыбнулся Иван.

— Отец, может, позвать соседей на завтрашний праздник? — спросил Роман.

— Нет, ребята, время нынче голодное, большую свадьбу праздновать не с руки. Позовем только близких родственников и твоих, Роман, знакомых — улусного голову и наслежного князя. Лютая была зима, спасибо, хоть сами выжили. А в Чурапче, говорят, люди с голоду умирали.

— Знаешь, отец, а ведь тунгусам еще труднее, чем нам, приходится, — глухо заговорил Василий. — Им каждую зиму голодная смерть угрожает. Вот пурга, например, на неделю затянется — на охоту не выйти. Или оленей своих растеряют. Я слышал рассказ одного тунгуса. Жили они зимой с братом и родителями в своем тордохе. Пришли волки и съели их оленей. А тут еще и порох закончился, осталась только маленькая горстка, на один выстрел. Тунгус, который рассказывал это, был в семье самым сильным и выносливым, поэтому ружье доверили ему. Встал он на лыжи и отправился в тайгу. Один раз дикие олени пронеслись совсем рядом, но у него дрожали руки, и не стал стрелять, боясь промахнуться.

Целых три дня ему потом ничего не попадалось — так и шел, питаясь одним снегом. Наконец набрел на поляну, на которой паслось стадо. Долго подкрадывался он к ним с подветренной стороны, потом долго-долго прицеливался. Выстрелил и упал лицом в снег, боясь взглянуть: вдруг промахнулся? Когда услышал звук бьющих в снег копыт, поднял голову: олень бился в предсмертных судорогах. Лежит тунгус и подняться не может — напряжение и страх промаха отняли последние силы. Ведь от одного этого выстрела зависела жизнь всей его семьи! Промажешь — умрут с голоду мать, отец, младший брат.

— Страшновато, — покачал головой Иван. — Словно тебе предстоит по веревке халбас-хара, протянутой над пропастью, идти: и ты знаешь, если устоишь — выживешь, а качнешься — погибнешь. Да, у нас в хотоне хотя бы коровы есть, а бедные тунгусы живут тем, что дает им природа. Но потому они и такие выносливые, ловкие, и глаза у них зоркие! Не сравнить с якутами. Повезло, что дух тайги Байанай пожалел того тунгуса, послал ему добычу.

— Вы знаете, теперь у тунгусов в каждом тордохе висит иконка, — заметил Василий. — Их раздают попы, когда приезжают на крестины. И тунгусы, когда идут на промысел, молятся сначала по-своему — встают на колени, лицом к восходу, и просят помощи у духов тайги, а уже потом крестятся на образок.

— Наш Алампа — молодец, — неожиданно сказал Роман — видимо, он думал сейчас о завтрашнем приезде брата, — его стихи и рассказ, которые прошлой зимой напечатали в «Саха сангата», меня впечатлили — особенно «Родной край». Да и другие наши ребята оказались талантливыми. Вы читали песни нашего головы Онюлаха? А его младший брат Алексей Кулаковский сложил замечательную песню под названием «Огнедышащая большая лодка». Василий, может, ты читал?

— Читал в журнале. И наш Алампа, если будет продолжать, научится писать так же здорово.

— А я ведь тоже слышал эти стихи, — оживился старик, — и «Рассказ сюллюкюна». Знаете, ведь Алампа описал в нем наших соседей Сыылба Якова и Ыраах Лэкиэса?

 — Мне кажется, он начал писать это еще в Алдане, только стеснялся мне показывать. Однажды я случайно наткнулся на его рукопись — там были стихи на русском языке, — сказал Василий.

— Да, — подхватил Роман, — а ведь и ты бы мог заняться писательским делом! Напиши хотя бы про этих тунгусов. Ты так интересно сейчас об этом рассказал.

— Э, нет. С меня достаточно и учительской работы. Да и поздно — мне ведь уже за тридцать. В этом возрасте Пушкин был уже великим поэтом, а Лермонтов и вовсе лежал в земле. Хотя, конечно, я иногда и пишу заметки на русском языке, — признался Василий.

— Ребятки мои, чего вы смущаетесь? Пишите, идите в ногу со временем! Каюсь, я хотел оставить Алампу подле себя и очень расстроился, когда он уехал. Но оказалось, что Алампа выбрал самый правильный путь. Теперь они с Алексеем Кулаковским певцы, их творенья и в книгах скоро напечатают. И вы, ребята, образованные, тоже несете свет ученья нашему народу... Ладно, давайте спать, поздно уже, — подвел итог отец, поднимаясь, и сыновья последовали за ним.

На следующее утро все занялись домашними делами, но при этом нет-нет да посматривали на дорогу. Когда напряжение ожидания достигло предела, старик, по своей природе человек спокойный, недовольно проворчал:

— Ну и где они? Даже если заночевали в Чурапче, должны были уже до нас добраться.

Едва он закончил фразу, как со двора послышался крик:

— Едут!

Все бросились во двор. Слепая старушка Елена, размахивая тростью, выбежала одной из первых. Наконец, вдали показалась лошадка, неспешно везущая повозку, на которой восседали женщина в белоснежном платье и мужчина в костюме и шляпе.

— Ну, где мой сыночек? — глядя прямо перед собой невидящими глазами, воскликнула Елена.

Все зашикали на нее:

— Не шуми, старуха, уже подъезжают...

Увидев, что все домашние вышли во двор встретить его с женой, Алампа поспешно спрыг­нул с телеги и подбежал к родным Пока он со всеми здоровался, посреди двора остановилась повозка, и Алампа подал руку красавице жене:

— Ну вот, это моя жена Дуня.

Старик Иван, слегка ошеломленный внешностью и нарядом невестки, не сразу вымолвил:

— Я отец Алампы.

Невестка оробела от всеобщего внимания. А Елена смутила ее еще больше, вдруг захотев пощупать ее одежду и лицо. Однако старуху остановили:

— Угомонись, потом-потом...

Слепая крепко обняла Алампу, по которому сильно соскучилась, и поцеловала его в лоб:

— Сынок мой, совсем мужчиной стал.

Старику Ивану эти слова не понравились:

— Парень женился уже, а ты все с ним как с маленьким.

Алампу и Дуню устроили в амбаре. Там они сложили свои пожитки и с дороги переоделись — Дуня в просторное ситцевое платье, Алампа в старые штаны и рубаху. Он все время улыбался, видя вокруг родные лица, любимые места. Гости собирались приехать к ужину, а до той поры молодоженов напоили чаем. Дуня освоилась довольно быстро и стала охотно помогать женщинам: вечером она даже подоила вместе с ними коров. Алампа говорил не умолкая, сам удивляясь своей слово­охотливости, и все думал: «Это, видимо, от радости, что вернулся домой. Всё здесь мне дорого — вон раскидистая береза, растущая перед лесом, на которую я любил забираться еще мальчишкой; вон зеленая лужайка, где любил поваляться на траве; а вот широкие луга, где носился с товарищами, не зная устали; а вот сверкающая гладь озера с кристально чистой водой... Здравствуй, моя родина!»

После праздничного ужина Алампа с Дуней решили прогуляться по окрестностям летника. Усталость долгого пути прошла. Да, этот путь был нелегок — реку они переплыли на баркасе, а с Буор Ылара ехали на чем придется — то на лошадях, то на быке. Наступала белая ночь, воздух наполнился ароматами цветущей природы, совсем недавно проснувшейся от зимней спячки. Вдыхать этот чистый, свежий воздух было так же приятно, как пить шипучий кумыс в летнюю жару. Голоса неугомонных кукушек, мычание коров, запах дымокуров напоминали Дуне детство. А вот местная природа Дуню удивила — ведь она выросла на берегах большой реки, где долины расстилались до самого горизонта, а здесь, всего в нескольких шагах от жилья, уже начиналась тайга — бескрайняя, глухая.

— Дуняша, понравились тебе мои близкие? — спросил Алампа, когда они шли по лесной тропке.

— Да, хорошие люди, только уж очень умные. То заговорят о трехсотлетии Дома Романовых, то об отъезде губернатора Крафта. Все о губернаторах да царях, а не о простых смертных.

Алампа почувствовал в Дуниных словах легкую иронию, но решил ее не замечать:

— Да, они обсуждают недавние события... Что поделаешь, видно, правду говорят, что, когда якут сядет верхом на быка, сразу песню затягивает, а сядет перед камельком — и рассуждать о мире начнет. У нас это в крови. К тому же гости все — улусные и наслежные головы, им по должности положено об этом говорить.

— Да, видимо, они лучше нас с тобой знают, что в мире происходит. — Дуня наклонилась, сорвала беленький цветок и вдохнула его аромат. — Как сладко пахнет!

Алампа тут же бросился собирать полевые цветы, и вскоре Дуня благодарно ему кивнула, принимая благоухающий букет.

— Ты верно заметила, что в эту нашу глубинку из города новости за день долетают. Как-то брат Роман рассказывал, что губернатор издает закон и тут же направляет нарочного, чтобы тот оповестил о нем все улусы. Нарочный мчится во весь опор, меняет лошадей на станциях, ни минуты не теряя, добирается, наконец, сюда, а тут все местное население уже знает о том законе, о котором еще только должны оповестить. А что ты скажешь о моей родине?

— Природа красивая, только лес так близко к домам подступает! И такой густой! Мне даже боязно — а вдруг из-за деревьев медведь выскочит или волк.

— Медведь, волк, — иронично передразнил жену Алампа. — Лес тут обычный, да и местность обыкновенная, не слишком отличная от твоего родного Нама! — Но тут же спохватился, подумав, что обидел Дуню своими словами, и произнес как можно мягче: — Тетка, жена брата, тебя хвалила, говорит, как невестка ловко доит коров!

В лучах заходящего солнца лицо Дуни покрыл румянец:

— Что ж, коров доить я умею, — улыбнулась она.

Они остановились отдохнуть возле осин. На лес уже наползал туман. Спускались сумерки, наступала тишина; замолкали птицы, и только листья осин шелестели на легком ветру. Алампа обнял Дуню, и они поцеловались под тихий шепот листвы. Затем, взявшись за руки, повернули к дому. Дуня улыбалась, прижимая букет к груди...

Нет, вовек не забыть Алампе тот июньский вечер, ведущий их по тропинке родного аласа в новое утро семейной жизни.

Рейтинг@Mail.ru