Аманакай когда вернется?

Автор:
Иса Капаев
Перевод:
Иса Капаев

Аманакай когда вернется?

 

  Памяти домбриста Каирбека Межитова

В жизни бывают моменты, когда, усталый от всех дрязг, от неприкаянности, не находя себе места ни дома, ни в обществе, ищешь одиночества, чтобы осмыслить собственное существование. Такое со мной случается зимой, особенно когда она успевает надоесть своими затянувшимися холодами, застоявшимся снегом, однообразными темно-синими сумеречными днями. Вокруг образуется беспросветная пустота, негде и нечем отогреть свою душу. В молодости я находил утешение в общении с приятелями, находил с ними какой-либо угол и проводил время за бутылкой, изливая скорее не приятелям, а самому себе все, что накопилось внутри. Удивительно, но это общение облегчало душу, с неё будто осыпалась ржавчина, исчезала инородная грязная накипь, очищенная таким образом душа готовилась растить новые всходы, заряжалась новой энергией. Теперь же общение за бутылкой мало чем помогает, хуже того: в этом видится что-то банальное, наивное…Может, оттого, что сейчас в выпивке не видишь той радости, того озорства, которое было раньше. Да и приятели стали не те, во многих давно разочарован, потерял любопытство, с которым прежде познавал их характеры и повадки, ничем они не привлекают, общение с ними кажется напрасным времяпрепровождением.

Когда наступает такой момент, я тороплюсь уйти из дома и до изнеможения гуляю по прилегающим к дому улицам, по заснеженным аллеям центрального парка, при виде знакомых делаю жизнерадостное выражение лица, стараюсь показать, что озабочен важным делом, всячески скрываю, что на душе скребут кошки и подтачивает болезненная тоска. Я боюсь задерживаться возле таких людей, особенно возле тех, кто когда бы то ни было близко общался со мной. Я знаю, что никто из них не проникнется сочувствием к моему душевному состоянию, напротив, они даже могут порадоваться, что мне хуже, чем им. Поэтому с ними я более всего осторожен, быстро обмениваюсь дежурными словами и как можно правдоподобнее делаю вид, что тороплюсь по очень важным делам.

В тот день, прохаживаясь по парку, я ощущал особую тоску, до обиды было больно за себя. Я казался самому себе очень жалким, никому не нужным, одиноким человеком. Хотя я сам никого не искал, никому не хотел доверяться, все же было обидно, что нет участливого к моей жизни человека, хотелось услышать доброе, сочувственное слово, ощутить встречную теплоту.

Так гуляя, я хотел вспомнить что-то хорошее из своей жизни, но, как говорят в таких случаях, хоть убейте, ничего такого в голову не шло, все попытки были тщетны. И это немало озадачивало. Ведь были же в жизни хорошие минуты, чем-то я был доволен, чему-то радовался, были приятные встречи с хорошими людьми, удачи, что-то получалось в творчестве. Но все эти радости и удачи растворялись в прошлом…

Я пытался зацепиться за что-нибудь в своих воспоминаниях, но все равно всё тонуло в каком-то абстрактном тумане. Так борясь в мыслях, я решил сделать это с помощью какого-либо предмета и остановил свое внимание на снеге. Я даже взял в руку комок серого снега, сжал его в ладони, превратил в ледяную сосульку. Разглядывая сосульку, я ее даже понюхал, ноздри обдало холодом и сыростью. Я ощутил запах, знакомый с далеких времен: он сразу вызывал у меня в воображении образ зимы. И я постарался восстановить в сознании какую-либо памятную зиму. Задумался над тем, что же я делал в прошедшем году. Но толком ничего не вспомнил. Перед глазами плыл снежный туман… «Ужас! — подумал я. — И вспомнить нечего. Неужели дошел до такой жизни?! Может, склероз?» Я постарался ухватиться за эту мысль как за спасение. На самом деле, хотя мне едва перевалило за сорок лет, я иногда ощущал провалы в памяти, но бывали моменты, когда какие-то вещи вспоминал до малейших подробностей, чем немало удивлял и жену, и знакомых. Скорее всего, это происходило от работы сознания, которое оставляло только самое необходимое и избавлялось от ненужного.

Запах снега стал сильнее будоражить мою память, и я не заметил, как вышел на самый край парка. Увидев кучку молодых людей, стоящих на тротуаре, я резко повернул обратно, свернул с тропинки в сторону почерневших клёнов и пошел по нехоженому снегу. Прошлую зиму я так чётко и не вспомнил, поэтому сознание унеслось в другие зимы. Перед глазами всплывал снег, ветер, ходьба по тротуарам, езда в такси, тёплое московское метро. Я отметил, что в последние годы зимой чаще, чем в другие сезоны, бываю в разъездах, большей частью навещаю Москву, поэтому у меня всплыли в сознании московские зимы, перед глазами проносилось столичное метро, гостиницы, в первую очередь огромная «Россия» с её разнообразными блоками и подъездами, сложной пропускной системой, устланные коврами номера, буфеты и рестораны…

Я напрягал память, желая вспомнить что-то знаменательное, но вместо этого из кладовой памяти извлекались мимолётные встречи, шапочные знакомства на семинарах или совещаниях, приходили на ум посиделки в номерах, изысканная для провинциала гостиничная еда: останкинское пиво, сосиски, балык из буфета. Неожиданно вспомнилась давнишняя, лет за десять до того, зима. Тогда, по-моему, был съезд российских писателей. В номер по телефону позвонил земляк, живущий в Московской области: нашел он меня по справочной гостиницы. Вообще-то Каирбек искал моего отца, тоже писателя, думая, что он-то обязательно должен прибыть на съезд, но в ту зиму не отец, а я был избран делегатом. Я обрадовался этому неожиданному звонку и тотчас спустился встречать знакомого.

Отец часто рассказывал, как познакомился с Каирбеком… Дело было зимой и тоже во время какого-то писательского съезда. После одного из заседаний вечером отец возвращался к себе в номер. Когда он подходил к гостинице, неожиданно услышал знакомую мелодию. Отец обернулся и увидел сидящих на заснеженном бетонном парапете двух мужчин с домбрами в руках. Он прислушался к музыке и подошел ближе. Игравший до той поры высокий мужчина приостановил свою домбру, но игру сразу подхватил второй — низкорослый, полноватый мужчина. Отец был удивлен тем, что в центре Москвы, на морозе, в темноте люди состязались в игре на нетипичном для столицы инструменте. Он прислушался к игре низкорослого домбриста и узнал казахскую мелодию. Пригляделся к лицам, к одежде. По виду незнакомцев на артистов не походили, очень уж по-простецки, даже по-сельски они были одеты. «Интересные казахи… Заговорить с ними на родном языке или нет?» — подумал отец (ногайский и казахский языки очень близки, можно изъясняться без переводчика). Низкорослый, доиграв мелодию, зажал домбру между коленями и стал дыханием согревать замёрзшие пальцы.

— Давай теперь ты, — сказал он напарнику по-казахски.

Высокий потёр ладони, легко стал перебирать струны и еле слышно щёлкать пальцем по деке инструмента.

Мелодии и манера исполнения на домбре у казахов и ногайцев схожи, но есть отличительная черта, которую могут распознать люди, часто слушающие сазы наших народов. Эту отличительную черту отец заметил сразу, когда обернулся на звуки, но тогда он не решился довериться первому впечатлению. Отец слушал родную мелодию, затаив дыхание, но никак не мог решиться узнать у незнакомца, откуда она ему известна. Высокий, заканчивая игру, заключил её щелчками пальцев по дереву домбры.

— Понял, как надо играть? — с чувством превосходства сказал он низкорослому на чистом ногайском языке.

Тогда отец подошел вплотную и нерешительно спросил:

— Вы ногайцы?

Высокий встрепенулся, вскинул руку с домброй над головой, радостно вскрикнул:

— Конечно, ногайцы! — и кинулся обнимать отца.

Он обнял его, как будто знал всю жизнь. Это и был Каирбек, рабочий одного из подмосковных заводов. После армии он не вернулся в родной аул в далекой Ногайской степи, женился на русской девушке и сделался жителем Московской области. Низкорослого казаха звали Мырзатай, они были почти одинаковой судьбы с Каирбеком, но Мырзатай успел развестись и жил один. Дружили они на почве игры на домбре, а еще оба любили выпить. Мырзатай знал, что на съездах писателей можно встретиться с казахскими писателями. Знал также, что писатели — народ общительный, с уважением относящиеся к музыкантам, вместе с Каирбеком приходил сюда, и не было еще случая, чтобы они оставались без приглашения в писательский номер, где их всегда хорошо встречали и обильно угощали.

Таким чудесным образом отец познакомился с Каирбеком. Каирбек о том, что у ногайцев есть свои писатели, и не помышлял. Так что и он не меньше отца был удивлен этой встречей.

После этого знакомства Каирбек каждый год, как по расписанию, приезжал летом к нам и гостевал дней десять — пятнадцать. Отец всегда встречал его с радостью, угощал, возил в аул. В ауле отец собирал родственников, соседей, знакомых, чтобы они послушали домбру Каирбека. У наших ногайцев, на Кубани, домбра почти исчезла еще до вой­ны. Не все аульчане были охочи слушать музыку домбры, кроме этого, все желали, чтобы музыка сопровождалась словами, а Каирбек в большинстве случаев исполнял музыку без слов, текстов песен он мало знал, к тому же он исполнял очень редкие мелодии. По инициативе отца его игру записали для музыкального фонда радио. Аульчане же не вникали в музыкальные тонкости, поэтому даже женщины, приходящие послушать гостя, сожалели о том, что музыкант мало поёт.

Каирбек хотя и говорил на родном языке, остро ощущалось, что он начал его забывать. Он не находил нужных слов и часто мешал их с русскими. Конечно, сказывалось то, что, живя долгие годы на чужбине, он годами не общался с соотечественниками. По всему своему внешнему виду он был ярко выраженный степной ногаец: смуглое лицо, ­узкие глаза, черные как смоль волосы — да и очень выдавал его нерусский акцент. Сколько я его помню, он говорил всегда одно и то же. Немногословно расспрашивал о житье-бытье и предельно кратко отвечал на заданные вопросы. Серьёзно с ним беседовать было невозможно. Он не мог точно выразить мысль, терял нить разговора и часто некстати вставлял слова. Я думал, что он так разговаривает только на родном языке, но как-то, сидя в русскоговорящей компании, заметил, что по-русски он говорит ещё хуже. Меня сильно удивляло, что он при всем своем косноязычии может сосредотачиваться в музыке и искусно умеет передавать свой душевный настрой: косноязычие говорит о неполадках в душе…Каирбек знал на память множество народных мелодий.

В тот день я, изрядно подуставший от напряженного съездовского дня, лежал на кровати гостиничного номера с единственным намерением: сомкнуть глаза и отдохнуть часок-другой. По вечерам делегаты обязательно собирались у кого-нибудь и бурно общались за бутылкой. Все мы, съехавшиеся с разных концов страны, в этом общении находили особое удовольствие, которое для нас превосходило по значимости официальные заседания. На такой случай каждый из нас припасал одну или две бутылки крепкого напитка. Помню, что я уже начал дремать, когда раздался звонок.

Я поднял трубку.

— Суюн, родной! — назвал имя моего отца радостный всхлип в трубке. — А я тебя нашёл! — закончил он устало.

— Кто это? — удивился я.

— Я тебя нашёл по справочной в гостинице, — не слыша моего вопроса, продолжал о своём голос в трубке.

— Хорошо, хорошо. Но кто это? — терялся я в догадках.

— Ходил, ходил вокруг гостиницы… Один из ваших писателей встретился, он и посоветовал спросить в справочной. Я тебя нашел, Суюн!

–Я не Суюн. Я его сын, — поправил я.

— А-а! Иса, сынок, это я, Каирбек!

Я спустился в холл гостиницы. Каирбек стоял возле проходной, он был весь осунувшийся, видимо, замерз на улице. На нем было тёмное выцветшее пальто, на голове каракулевая шапка-ушанка, в руке он держал завернутую в газеты и обвязанную нитками домбру. Он тоже увидел меня издалека, погладив ладонью заросшее редкой щетиной лицо и поправляя очки на переносице, кинулся мне навстречу. Налетев на меня, крепко обнял, тут же отпрянул, восхищенно посмотрел и хлопнул ладонью по своей шапке, выражая особый восторг. Я сразу вспомнил эту манеру приветствия Каирбека, но все равно растерялся от такого горячего всплеска чувств.

— Как живёшь?! Как дома? Все живы-здоровы? Как отец, как дети? Как твоё здоровье? — Каирбек скороговоркой выпалил шквал вопросов, и снова обнял меня, и долго не выпускал из своих объятий.

Я почувствовал запах крепкого винного перегара.

— Пил, что ли? — спросил я, не торопясь с ответами на его вопросы.

— Ерунда, главное, нашёл тебя! Это жена мне сказала, что съезд писателей начался. Ну, думаю, своего друга найду, а тут ты, друга сын… Всё равно отлично! — ликовал Каирбек. Он радостно хлопнул меня по плечу. Потом уставился на меня, и я заметил, как у него из-под очков блеснула слеза и покатилась по заросшей щетиной скуле. Каирбек был готов разрыдаться. Я испугался этого и, дёрнув его за рукав пальто, повёл к себе.

Мы поднялись в номер. Я на скорую руку накрыл стол: вытащил заранее купленные нарезки сыра, колбасы, поставил бутылку водки. Вначале разговор у нас не клеился. Каирбек спрашивал про мою жизнь и, не дожидаясь ответа, спрашивал об отце, затем следовал вопрос об ауле или ещё о чем-то. Я не успевал отвечать, и между нами устанавливалась недоуменная пауза. Ясно было, что между нами нет никаких точек соприкосновения: сказывалось различие в возрасте, а главное, различный круг интересов. Еще в первые встречи я сделал вывод, что Каирбек — типичный представитель московского рабочего класса. Это впечатление не проходило и сейчас. Я приблизительно так рассуждал о нем: день его проходит на заводе, за станком, семейная жизнь зиждется на том, что он примерно приносит домой получку, естественно оставляя себе заначку, которой всегда мало, но в первые дни после зарплаты её хватает на то, чтобы он вносил свою долю и, как принято, распивал со знакомыми бутылку на троих; а как только заначка кончается, он рано приходит домой и до сна проводит время перед «ящиком». Передача зарплаты жене — это его святая обязанность, бутылка же — определённый стимул жизни. Может, мое предубеждённое отношение тоже мешало нашей беседе.

— Как твой сын? — задаю я дежурный вопрос.

— А что с ним? С ним ничего не случится. Здоров как бык! С тёщей живет. Один ребенок у него. Воспитывает, — самодовольно отвечает Каирбек.

— А я и не знал, что он женился. Значит, ты свой отцовский долг исполнил, теперь тебе не о чём тужить, — поддерживаю я его самодовольный тон.

— Как бы не так. Ещё исполняю.

— Как это понять?

— Просто. Каждый месяц, в день зарплаты, за помощью приходит. Родная кровь! Помогаем!

— Сколько можно. Должен же он родителей пожалеть.

— Он ничего и не спрашивает. Думает, что так и положено. Как на дойку коровы, с ведром и чистыми руками приходит в день зарплаты. А мы со старой вымя подставляем. Что делать? Пожалуйста. Нам с женой хватает.

— Каирбек, надо же о старости подумать? Обес­печить надо свою старость…

— Что старость? У нас молодые прямо за станком отключаются — и вся твоя старость! Некогда думать о старости. Государство не даст нам пропасть.

 — А на родину переехать не хочешь? На чужбине помирать нехорошо…

— А что плохого? Какая разница, где костям гнить?! — Он резко вскинул голову, поправил очки на переносице и внимательно посмотрел мне в глаза.

Я ничего не сказал. Водку мы закончили. Каирбек несколько раз брал в руки бутылку и разглядывал, что осталось на дне, затем вопросительно глядел на меня. Я отворачивался от его взгляда. Когда Каирбек окончательно убедился, что выпивки больше нет, сделал обиженное выражение лица и откровенно заскучал. Мне стало чуть неловко за то, что я не угостил его как следует.

— Ты подожди в номере, а я посмотрю, что есть в ресторане. — Хоть и лень мне было идти на по­иски спиртного, я, извиняясь, встал из-за стола.

— Это другое дело! — воодушевился Каирбек.

Когда я вернулся в номер с бутылкой водки, Каирбек не смог сдержать своего восторга:

— Молодец, сынок! — вскрикнув, он даже подпрыгнул на месте.

Мы выпили по стопке. Каирбек в приподнятом настроении стал разворачивать газеты и доставать домбру. Вытащив, он сел поудобнее в кресле и лихо стал перебирать струнами и щёлкать по корпусу инструмента.

Я, как и мои земляки, предпочитал музыку со словами и потому поторопился сказать:

 — Каирбек, давай со словами.

— Что слова? Это пустышки, — пробубнил он себе под нос. Кончив настраивать домбру, он резко вскинул голову и усмехнулся. — Слова — это то же, что одежда, обувь, шапка у человека. Всё это изнашивается, их меняют и меняют. Так и слова в жизни человека изнашиваются…

— Но без слов мы с тобою не могли бы общаться, не правда ли?

— Правильно. Без одежды мы тоже не сидели бы.

— Без одежды ещё можно, — усмехнулся я.

— Без слов тоже можно жить, — улыбнулся Каирбек. — Я в армии целый год почти ни с кем не разговаривал, потому что по-русски ни одного слова не знал… Так что слова — это не главное.

— А что же главное?

— Главное? Главное — вот! — Он ударил себя по груди.

— Сердце, душа?

— Да. На душе жизнь держится. — И он еще раз ударил себя по груди.

Он опять стал играть на домбре. Сперва перебирал попеременно на каждой струне в отдельности, создавая два самостоятельных звука, после ускорил темп игры, эти два звука незаметно стали сливаться, и вскоре казалось уже, что играет целый струнный оркестр. Затем он стал замедлять темп, и вдруг полилась какая-то просящая, жалобная, будто кого-то ищущая музыка. Я сразу вспомнил, что уже слышал от Каирбека эту мелодию. Он удивительно варьировал домброй: сначала казалось, что о чем-то просил или искал помощи какой-то маленький, бессильный человек, но сразу после явственно ощущалось, что голоса просящих крепнут, и в самом апогее остро чувствовалось, что это огромная толпа, целый народ взывает к небесным силам о помощи. Каирбек уже не смотрел на домбру, взгляд его был направлен куда-то вверх, и в этом взгляде я почувствовал какую-то фанатическую отрешенность. Каирбек ещё несколько раз повторил этот наигрыш, затем, как обычно, щелкнул пальцами по деке домбры и резко остановил игру. Я заметил текущие по его лицу слезы и был немало этим удивлен.

— Ты что, Каирбек? Что с тобой?! — всполошился я.

— Обидно, Иса. Очень обидно! Никто не слышит этой нашей музыки. Домбра хотя сделана из дерева, но это живой инструмент. Из него жизнь исходит…

— Не принимай так близко к сердцу. Многим нравится твоя музыка. И мне нравится твоя игра. А эту мелодию я запомнил ещё с прошлого раза, — попытался я успокоить его.

— Когда играют на домбре, то положено, со­мкнув губы, подпевать мелодию, а кто не умеет этого делать — хотя бы кивать головой в такт. Когда это делается, домбрист видит, что его слушают. Он же не для себя играет, а для людей. А у нас сидят как чурбаны…

— Просто я не знал этого. Теперь буду поддерживать, — сказал я.

Каирбек налил себе стопку и, не дожидаясь меня, быстро выпил. Немного задумавшись, он с усилием улыбнулся и стал играть прежнюю мелодию. Я стал ему подпевать, сначала робко, затем всё громче и громче. Каирбек одобрил мои действия и стал вдохновенно подпевать и сам.

— Хорошо! Правильно! — прикрикнул он и еще больше усилил игру.

Я тоже вошел в раж и даже стал в такт мелодии раскачиваться туловищем. Каирбек, кивая головой, показывал мне, что всё правильно. Затем опять резко остановил игру. Я подумал, что он остановился, чтобы передохнуть, но он нагнулся к домбре и стал наигрывать другую мелодию.

— Аманакай, куда ушел?! — вскрикнул он слова доселе мне незнакомой песни и тихо запел:

— Аманакай куда ушёл?!
— Ушёл в пески.
— Что делать там?
— Чтоб ветки нарубить,
Чтоб сделать сани,
Чтоб сделать сани,
Чтоб сделать сани.
— Что сделал он с санями?
— Запряг коней буланых в них,
На свадьбу праздновать поехал,
На свадьбу праздновать поехал,
На свадьбу праздновать поехал.
— Аманакай когда вернётся?!
— Аманакай весной вернётся,
А может — осенью,
А может, сегодня даже.
Тебе, сыночек мой,
Конфет и яблок он привезёт,
Тебе, сыночек мой,
Конфет и яблок он привезёт.
И-иии, и-иии, и-иии…

Каирбек с пронзительной тоской запел припев. Я тоже подхватил припев. И мы оба в такт музыке стали раскачиваться. Каирбек стал сильней бить по струнам и запел громким голосом:

— Аманакай куда ушёл?!
— Запряг в арбу верблюда,

Поехал в горы,
Поехал в горы,
Поехал в горы.

— Аманакай когда вернётся?
— Аманакай вернётся к полдню,

А может — к вечеру,
А может — завтра,
Тебе, сыночек мой,
Конфет и яблок он привезёт,
Тебе, сыночек мой,
Конфет и яблок он привезёт.
И-иии, и-иии, и-иии…

Он еще раз повторил мелодию, но только без слов, затем, щёлкнув пальцами по домбре, с лихачеством остановил песню. Каирбек весь сиял от радости и несколько раз подряд глубоко вздохнул и залпом выдохнул. Меня раздирало любопытство.

— Что за интересная песня? Первый раз слышу её, — обратился я к нему.

— Я её давно никому не пел. Обычно эту песню пою один. Домашние мои ничего не смыслят в нашей музыке: ни сын, ни жена. Они насмехаются над моей домброй, поэтому при них стараюсь ничего не играть. Иногда на каких-либо праздниках, так, для потехи, «Катюшу» или «Подмосковные вечера» сыграю — и на этом всё…

Каирбек тотчас настроил домбру и сыграл сначала мелодию «Катюши», затем — «Подмосковных вечеров». Эти песни на домбре прозвучали очень необычно. Я не сдержал восхищения:

— Каирбек, отлично! В твоей семье только за это должны всю жизнь благодарить!

— Это им нравится! А вот нашу музыку они совсем не понимают, — усмехнулся мой гость.

— Каирбек, ты мне про эту песню расскажи!

— А-а, про Аманакая? — Он улыбнулся, поправил очки на переносице. — Я её в детстве от дяди слышал. Кстати, дядю тоже Иса звали, как тебя. Он меня и на домбре научил играть. Когда он пел про Аманакая, я был совсем маленький, еле доставал до висящей на стене домбры. Удивительный человек был дядя: своих детей шестеро, а когда нашего отца не стало, то к его шес­терым наших трое прибавилось. Вот все девять один меньше другого жили в одной тесной комнатёнке. Жили впроголодь, но самым страшным был холод. У нас в степи зимой нечем топить, кизяка никогда не хватало. В эти холодные и голодные дни дядя нас и забавлял игрой на домбре. А нам, детям, больше всего нравилась песня про Аманакая. Когда-то в нашем ауле жил человек с таким именем. Дядя сам видел живого Аманакая. Он появлялся в ауле, когда аульчанам становилось очень туго. Он то зерно привозил, то соль доставал. То на арбе, то на санях ездил и всегда выручал своих земляков. Больше всего его любили дети, у него всегда был для них гостинец. Они к нему так и липли. А песня про него ещё при его жизни родилась, её только дети и пели, никто не знает, кто ее сочинил, считай, настоящая народная песня. Я эту песню всегда как заколдованный слушал. И все время ждал Аманакая. Если в ауле появится добрый человек, то про него говорили: «Совсем как наш Аманакай!» Хотя он давно умер, мы, дети, никогда не верили этому. Даже взрослые верили в его бессмертие и часто говорили, что он разъезжает по другим аулам и скоро должен у нас объявиться. И мы свои взоры от дороги не отрываем, любую арбу принимаем за Аманакаеву, любого путника принимаем за Аманакая… А что слова? Проще и слов не найдешь, — сказал Каирбек с грустью, опять взял домбру и стал играть.

— Аманакай куда ушёл?!
— Запряг в арбу верблюда,

Поехал в горы,
Поехал в горы,
Поехал в горы.

— Аманакай когда вернётся?
— Аманакай вернётся к полдню,

А может — к вечеру,
А может — завтра,
Тебе, сыночек мой,
Конфет и яблок он привезёт.
Тебе, сыночек мой,
Конфет и яблок он привезёт.
И-иии, и-иии, и-иии.

Каирбек долго и пронзительно пел припев. Я тихо, но без прежнего оптимизма поддерживал его. Закончив пение, он внимательно посмотрел мне в глаза:

— Разве дело в словах? Конфет и яблок мне не надо. А вот до сих пор жду Аманакая, человека, которого я никогда не видел… Ты думаешь, что я не скучаю по родине. Скучаю, друг, еще как скучаю. И по людям своим скучаю. Ты даже не представляешь, как я хочу, чтобы кто-нибудь намеренно или случайно навестил мой дом. Сижу дома и месяцами, годами жду. Запираюсь в своей комнате, тихо играю эту мелодию и жду Аманакая. А его нет да нет… После армии я в родные места не вернулся. Во время службы познакомился со своей будущей женой, с ней и остался на всю жизнь. В конце 50-х это случилось. Время такое, тогда особо не разъездишься, честно говоря, мне домой возвращаться не хотелось. Дома меня против моей воли женили на жене покойного старшего брата. Такой обычай существовал, делалось это для того, чтобы детей брата за родом сохранить. А мне каково?! Я молодой парень… Разводиться нельзя. А жить с женой брата не мог, поэтому я и не вернулся домой. Пусть как хотят думают обо мне родственники. Только через пятнадцать лет я навестил родной аул. Все сделали вид, что всё позабылось, но я даже у них не остановился и после не останавливался, я к ним не ездил, и они ко мне не ездят. Вот жизнь какая! Я жду своих Аманакаев, а их все нет. Жду тех, кто может понять меня, жду участливых аульчан, хочу всё рассказать, всё объяснить… Трудно без понимающего человека. У меня перед своей семьёй одна правда, а перед родными в ауле — другая. Моя сегодняшняя жена всего раз в ауле была, а сын не был и слышать не хочет о моей родине, потому что жена с утра до вечера твердит: «Аул, пустыня, дикость!» А сын машинально повторяет за ней ее слова. В аул как приедешь, сестра, племянники, племянницы ради приличия спросят про жизнь, а после — молчок. Ни слова. Говорить не о чём. Как будто мои им враги… — Каирбек глубоко вздохнул, покачал головой, цокнул языком. — Вот и жду своего Аманакая, должен же он быть на белом свете. Неужели его нет, неужели я его так и не увижу?! — Каирбек вопросительно посмотрел на меня.

— Должен он быть, — согласился я.

— Для кого-то должен быть, а для кого-то его нет, — задумчиво проговорил Каирбек.

Как раз в это время в дверь постучали. В комнату вошли мои приятели-писатели.

Настроение сразу изменилось. Началось шумное кавказское застолье. Посыпались остроумные тосты, дежурные приветствия, комплименты, иногда просили Каирбека играть на домбре, под его игру устраивали танцы, хлопали в ладоши, стучали по столу, как по барабану. Песню про Аманакая Каирбек больше не исполнил. Писатели разошлись поздно. Каирбек прямо в одежде заснул на диване. Я пытался раздеть его, но так и не добудился.

Утром он встал затемно, быстро собрался, завернул в газету домбру. Я приподнялся с постели, хотел одеться, но он не позволил.

— Лежи, лежи, я пойду, мне надо на работу успеть. Если что не так, извини, — проговорил он под нос и быстро вышел из моего номера…

Я ходил по заснеженному парку, а перед моими глазами стоял играющий на домбре Каирбек. Иногда вместо него возникал образ белобородого старца в чёрном тулупе, в каракулевой папахе, с обвязанным вокруг шеи белым башлыком. Старик улыбался и безмолвно спрашивал: «Чего же ты хочешь? Что тебе нужно?» Я же не знал, как ему ответить. «Чего же я хочу? Что мне нужно?» — спрашивая себя, я ходил по аллее. В ушах звенела просящая мелодия Каирбека, и я, сомкнув губы, стал про себя произносить слова песни:

— Аманакай куда ушёл?
— Аманакай когда вернётся?
— Аманакай вернётся к полдню,
А может — к вечеру,
А может — завтра…

Я стал тихо напевать песню. Душа моя оживала, налёт чёрствости сходил с неё сам по себе, мир казался светлее и добрее. Мне очень захотелось увидеть Каирбека или похожих на него людей. Теперь я был почти уверен, что сам Каирбек и есть тот самый Аманакай из песни.

Рейтинг@Mail.ru