Перчатки

Автор:
Расул Багомедов
Перевод:
Марьям Халимбекова

Перчатки

                             Обожжённой горем войны
                             моей матери Зайнаб посвящаю...

 

В годы войны многие получали «черные» извещения с сообщениями: «Геройски погиб», «Без вести пропал»... Каждое такое письмо зажигало огонь горя в сердцах близких, оставалось неизлечимой раной, но вторая формулировка все-таки оставляла в сердцах хоть какую-то надежду.

Однажды на имя моей матери мы получили письмо: «Если хотите увидеть могилу Вашего мужа Мусаева Багомеда, 1918 года рождения, просим приехать». Письмо было написано одним из военкоматов Белгородской области. Я и моя жена Патимат с маленьким внуком отправились туда. Я мог бы и один туда поехать, если бы не было там у меня и других дел. Там работали трое моих детей: один сын — врачом, другой — ветеринаром, дочка — учительницей русского языка и литературы. Врачи-то могут где угодно работать, а о дочке, честно говоря, мы беспокоились: «А что, если она, нерусская по происхождению, допустит ошибку в речи и потеряет авторитет в глазах учащихся и родителей? Она ведь в старших классах преподает. Надо ее проведать».

Пассажиры обычно смотрят через окно поезда на быстро мелькающие поля, леса, реки, любуясь красотой природы. Я тоже смотрел, но ничего не замечал, не слышал даже стук колес поезда. Перед моими глазами стоял образ страшной войны, похожий на многоголовое чудовище, кусающее мое сердце; образ чуть подзабытого отца и каждый шаг, каждый вздох любимой матери, ее слезы по ночам — она потеряла любимого мужа и сыновей на войне.

Все это ранило мое сердце, и я ничего не замечал вокруг, размышляя о судьбе моих несчастных родителей. Сейчас, когда я еду увидеть могилу отца, перед моими глазами встает умершая от горя мать, которая не верила в гибель мужа и все надеялась, что он вот-вот вернется с фронта и войдет в дом. Ее высокая худая фигура высохла от переживаний и была похожа скорее на доску, чем на человеческое тело. Лицо и руки были покрыты глубокими морщинами, пальцы были длинными и узловатыми, и косточки на них выделялись, как бусы на четках.

Да, тогда, в годы войны, вид каждого человека в тылу был именно таким, потому что невозможно было наесться вдоволь. Чтобы наполнить желудок, в хлеб и хинкал добавляли разные травы, особенно крапиву. К тому же матери приходилось выполнять все мужские сельхозработы: она пахала, сеяла, молотила, косила сено, перевозила урожай, ходила в лес за дровами. Да, это была доля войны, доставшаяся матерям! Но не только потому высохла моя мать. Ее сожгло горе: она получила подряд три извещения — о без вести пропавшем муже и гибели двух сыновей на фронте.

Ночью, когда мы оба — брат и сестра — спали, мать тихо плакала. Иногда мы просыпались и тоже плакали вместе с ней. Тогда мне казалось, что плачет весь наш дом — голые стены комнаты, почерневшие от дыма балки на потолке и деревянные покрытия на них. Даже врагу не пожелаешь такое горе!

...Мы опоздали на открытие братской могилы на окраине города Н. Но представители военкомата, которые нас сопровождали, сказали много хороших слов о геройски погибших воинах, освобождавших от фашистов эти места. Похвальные слова о без вести пропавшем отце, услышанные после стольких лет, немного успокоили мою душу; появилась гордость за него, ведь его имя и фамилия, запечатленные на мраморе, как и его жизнь, не остались бесследными.

— Почему нам раньше не сообщили о погибшем здесь отце? — спросил я работника военко­мата.

— Мы только сейчас нашли останки двадцати защитников. У кого-то не было патрона (в патроне указывались фамилия и адрес воина), так что мы все еще не знаем всех поименно.

...Наши дети, у которых мы остановились, тоже пришли с нами на место захоронения. Узнав о цели нашего приезда, пришли и их друзья. Они сказали: «Тот, кто погиб, защищая наши места, он и наш отец. Ваши дети и зять стали нам еще ближе и дороже после того, что мы узнали о вашем отце». Эти слова успокоили нашу тревогу о сыновьях и дочери. «И здесь мои дети не сиротки», — подумал я, потому что, если к тебе никто не ходит, ты не только сирота, но и глубоко несчастный человек.

Мое сердце отца и педагога порадовало и другое обстоятельство: моя дочка, которая работала здесь среди русских, стала завучем средней школы и «учителем года». Ее коллега — русская учительница — сказала:

— У меня есть родители, которым исполнилось больше восьмидесяти лет. Узнав, что вы приехали, они приглашают вас с детьми в гости.

— Спасибо! — поблагодарил я. — Обязательно придем!

Когда мы собирались к ним, я спросил дочку:

— Какой подарок мы им отнесем? Ведь с пустыми руками идти нельзя.

— Старики любят сухое вино, особенно дагестанское. Вы же привезли, возьмем его.

Перед их воротами мы встретили пяти-шестилетнюю дочку учительницы. Подбежав к нашему внуку, она протянула ему свою ручонку.

— Я — Верочка.

Внук молчал.

— Поздоровайся за руку и назови свое имя, — подсказал я внуку.

Шестилетний внук крепко пожал руку Верочки и на даргинском языке грубовато представился:

— Наб БяхIяммадкьади бикIар*.

— Бяхямкади, — повторила Верочка.

— Наб Бяхямкади хIебикIар, БяхIяммакьади бикIар**.

Девочка несколько раз повторила это имя по слогам и научилась по-своему правильно его произносить.

— Бя-хям-ма-ка-ди, пойдем играть. — Взяв внука за руку, она потянула его к куче песка во дворе.

Там на песке лежала большая кукла. Показав на ладошке бусины разных цветов и ткнув пальцем в ее лицо, Верочка объяснила:

— Надо сюда глаза вставить.

Багомедкади внимательно посмотрел на Верочку, выбрал синюю бусину и вставил глаз кукле. И Верочка стала разглядывать Багомедкади, взяла черную бусину и добавила кукле еще один глаз. Обрадовавшись своему изобретению, они оба начали громко смеяться.

— Теперь нужны и пальчики, — решила Верочка и приступила к изучению смуглых ручек Багомедкади.

Он так же пристально стал разглядывать соломенного цвета пальчики Верочки. Смеясь, они начали что-то искать во дворе. Девочка принесла тонкую ветку, а мальчик — соломинку, чтобы вставить кукле по пять «пальцев» на каждую руку...

Мы, взрослые, с любовью смотрели на них. Хотя разговаривали дети на разных языках, они друг друга хорошо понимали, охотно выполняя взаимные просьбы и указания. Им не мешали ни разные языки, ни разные нации. Все это вызывало множество интересных размышлений, особенно на фоне существующих в стране разногласий: «Если бы были такие же дружественные, чистые отношения среди взрослых людей разных национальностей, как было бы хорошо! Войны не приближались бы к нам, не сжигали бы огнем созданные руками человека богатства. Не было бы нужды искать и посещать могилы отцов, как пришлось нам сейчас».

Выпив немного вина, мы разговорились. Поскольку у этой учительницы и муж работал учителем, наша беседа была в основном о школах, о плохом материальном положении педагогов, об учебе и воспитании детей. Но потом наш разговор повернулся в другую сторону. Их пожилая мать Клавдия поведала нам о своем горе. Она была похожа на изогнутое дубовое дерево, выросшее на камнях в солнечной стороне. Трудные условия жизни изогнули почти все части ее тела.

— Калеку-мужа (отец наших новых знакомых был инвалидом, левая рука его не работала) и пятерых детей кормили эти руки, все дети получили высшее образование, — произнесла Клавдия, показывая свои руки с кривыми пальцами, похожие на ветви старого дерева. — Как только наше материальное положение стало лучше, мы встали на ноги, пришло новое горе — перестройка...

Рукодельное мастерство этой женщины поражало: она шила ушанки, женскую и мужскую одежду, вязала крючком. На прялке Клавдия делала пряжу и вязала шерстяные носки. Когда моя хозяйка показала ей, как на веретене сплести шерстяные нитки, она тут же научилась это делать. Клавдия, услышав, что паласы, сделанные ею из кусков тканей и изношенной одежды, очень понравились моей жене, подарила ей такой палас.

— Патимат, — обратился я к жене, когда мы вернулись домой, — палас так сильно понравился тебе, почему же ты не стелешь его на пол?

— Он понравился мне, потому что я сама захотела научиться делать такой же, — смеялась Патимат.

— Оказывается, правы те, кто говорят: «Спаси меня от хитрости жены», — пошутил я.

— Чтобы хорошо содержать семью, — произнесла моя Патимат, — в каждом деле у жены должна присутствовать небольшая хитрость.

— Наверное, — согласился я.

Я прожил с Патимат больше сорока лет, и вырастил вместе с ней семерых детей, и, конечно же, хорошо знал о ее бережливости.

О муже Клавдии я тоже спросил, когда закончились вопросы моей Патимат к старухе:

— Инвалид войны, наверное? — поинтересовался я: пальцы его левой руки безжизненно висели, не в силах что-либо удержать.

— Да, подвыпивший он, обрадовался, что на него обратили внимание, — усмехнулась Клавдия. — Если хотите обрадовать старика, дайте ему возможность поделиться с вами своими воспоминаниями.

Узнав об этом, я дал ему такую возможность:

— На каком фронте воевал?

Он уселся поудобнее:

— На Воронежском.

— О командующем этого фронта генерале Голикове я много хорошего слышал, — зажег я его воспоминания.

В помутневших небесно-голубых глазах старика блеснули искры радости.

— Воронежский фронт, где я служил, и Брянский фронт, которым командовал Рейтер, в январе-феврале 1943 года освободили от фашистов города Воронеж, Курск, Белгород и Харьков. Наши войска прошли вперед на 200—300 километров и тем самым дали отпор главным силам противника. Теперь же, когда я слышу слова тех, кто хочет забыть эту победу, мое сердце разрывается на части! — Слезы горя появились на глазах у старика-воина.

Я постарался смягчить его боль:

— Героизм наших воинов и всего советского народа похоронить никто не сможет, он навечно останется в сердцах людей. Вы тоже, наверное, вое­вали в передовых частях?

— Да, воевал. Был снайпером. — Он встал, принес из другой комнаты сундучок, положил его на стол и, открыв крышку, вынул несколько орденов и медалей.

— Посмотри, — сказал он с гордостью, — они поведают тебе о моих боевых заслугах.

Когда я их осмотрел, он вытащил из сундучка изношенные, с дырками, белые шерстяные перчатки.

— Я берегу эти перчатки 55 лет, — произнес старик, положив их дрожащими руками на стол, — потому что в лютую зиму, январь-февраль, они хранили мои руки в тепле. Поскольку у этих перчаток для большого и указательного пальцев отдельные гнезда, можно было стрелять, не снимая их. Вы же из Дагестана? Мне их отправили посылкой из ваших краев.

От этого сообщения мое сердце дрогнуло, по телу побежали мурашки, и я быстро взял перчатки в руки.

— Посмотри-ка на эту надпись на них. — Старик пальцем указал на верхнюю часть перчатки. Там красной нитью было вышито:

                          Д-н

                          М-ша

                          З-наб

Когда я увидел это изображение, я просто обомлел и без сил откинулся на спинку стула. Все кинулись ко мне:

— Что с вами?

Ответить у меня не было сил. Мне принесли холодной воды.

— Эти перчатки связала моя мать, — шепнул я. — Видите эту запись? «Д-н» — это Дагестан; «М-ша» — это Меусиша, мое село; «З-наб» — это Зай­наб — имя моей матери.

Русские и мои дети из рук в руки передавали друг другу перчатки и внимательно, с интересом их рассматривали.

— Тогда, в сорок третьем, мне было восемь лет, — придя в себя, начал я рассказывать, — учился я во втором классе. Эти буквы написала на бумаге моя сестра, которая училась в четвертом классе, затем моя мама ниткой вышила их на перчатках. Такие же перчатки, безрукавку и сушеный сыр она положила в посылку и отправила на фронт.

— Да, да, правильно, — вмешался в разговор старик. — Фуфайку и ещё одни перчатки отдали другим, а мне дали эти. Они мне помогли уничтожить многих фашистов, когда я сидел между ветвями деревьев в лютую стужу. А вкус того сухого сыра я помню до сих пор. Этот сыр мы разделили на тридцать кусков и раздали солдатам, которые отправлялись в атаку, в качестве закуски к водке. «Какая хорошая закуска!» — говорили все и благодарили того, кто ее послал. Мать еще жива?

Когда я вспомнил маму, то огорчился еще больше: не смог ответить, только головой покачал отрицательно, дав понять, что она умерла. Помолчав немного, я рассказал о ней.

— Сама вечно голодная, она всегда находила что-нибудь для нас из еды. Хотя у нас было такое бедственное положение, она отправила несколько посылок на фронт. Если бы она умерла у меня на глазах, я так не горевал бы. Помню, когда она меня провожала в город учиться, наверное, уже чувствуя, что больше не увидит, просила у меня прощения. За что прощать, я не понимал: за то, что не смогла обеспечивать нас, детей, необходимым питанием? Или за то, что она своим нечеловечески тяжелым трудом не дала голоду задушить нас?! Или за то, что когда-то ругала меня за мои детские шалости?! Или...

Больше я не увидел ее. Зная, что в те холодные дни декабря первого послевоенного года я не смогу приехать домой (не только в маленькое село, но и в райцентр тогда редко ездили автомашины), мне не сообщили о ее смерти. Приехал я потом, когда узнал; ходил на могилу, поставил надгробный камень с надписью в виде даты рождения и смерти. Но ее последние слова: «Прости, мой сынок» — я не мог забыть и до сих пор не знаю, за что я должен был ее простить... Может, она так говорила потому, что матери всего мира не в состоянии сделать так, чтобы их мужья и сыновья не попадали больше в ад войны?!

— Да-а, — протяжно сказал старик, — ни отцы, ни все матери мира не могут разрешить этот вопрос. Хотя, возможно, когда-нибудь наступит такое время...

 

* Меня зовут Багомедкади (дарг.).

** Меня зовут не Бяхямкади, а зовут Багомедкади (дарг.).

 

Рейтинг@Mail.ru