Две кумушки шли на базар
Две женщины торопливо идут по краю широкой дороги. Спозаранку вышли они сегодня из дома. Предстоит длинная дорога. Несмотря на зимнюю стужу, народ на базар стекается ни свет ни заря.
Одна гусыню зажала в подмышку, другая барашка ведет за собой. Барашек понуро плетется за хозяйкой. Нет-нет, да и оборачивается назад, тоскливо всматриваясь вдаль уходящую родную деревню, родной двор, и будто прощается. В какой-то момент в его душе пробуждается протест, и он четырьмя ножками упирается в затвердевший снег. Но не тут-то было — хозяйка силком тащит его вперед, да так, что комья снега и льдинок из-под его копыт летят во все стороны. На непослушного барашка хозяйка замахивается концом веревки.
— Шагай!
Не поднимая голову, бедненький, делает вид, что побежал вприпрыжку, безысходность скоро полностью овладевает им, и еле-еле начинает плестись за ней. Через каждые два-три телефонных столба, не переставая, репетирует — упрется ногами и ни шагу вперед.
— Да ну же! Шагай, страдалец ты мой! Не на убой же тебя ведут! — ругает и понукает своего барашка Марья.
— Эх, душевный! Ему, чай, тоже не хочется уходить со своего родного двора. Может, мишар его купит, тогда зарежет, — пожалела бедного барашка попутчица Сарра.
— Как! Ки-как! Ка-ка-как?! — вдруг загоготала гусыня.
— Э-э-эй! Не про тебя речь. Чего зашумела? Зимой гусей-уток никто на забой покупать не будет. На высидку яиц только, — монотонно пробубнила Сарра.
Гусыне, голова и шея которой находилась на свободе, а туловище в холщовом мешке, осточертело в непривычной позе находиться. И на нее напала тоска по родным полям, — изо всей силы встрепенулась крыльями и лапками, попыталась вырваться. Высокая и дородная, недюжинной силы Сарра не стала церемониться с ней, сильнее зажала гусыню в подмышку и торопливо зашагала по дороге. Плененная гусыня не перестала протестовать: изогнув шею, печальным взглядом провожала родные места и вдруг зашипела как змея, резко клюнула в подбородок хозяйки. В тот же миг получила оплеуху по голове.
— Ка-ак!
— А вот так! Будь ты неладна! Глаз мне хочешь выколоть?
Сарра, хотя с виду и крепко сбитая женщина, не привыкшая аршинными шагами мерить дорогу. Идет по обочине дороги мелкими шажками, будто нехотя. Руки, как маятники больших часов, неторопливо и массивно двигаются. Лицо всегда будто каменное, редко выражает какую-то эмоцию. Говорит таким же монотонно-однообразным голосом. Во всей ее сути преобладает дремучее тяжелое спокойствие.
Марья совершенно другая — суетливо-хлопотливая, будто кто-то ее постоянно неведомо куда торопит. Придет ей в голову какая-то мысль, в тот же миг засуетится- заторопится, побежит, заговорит-зачастит без умолку. Поэтому в селе и зовут ее «Марьей-торопыгой». Ни свет ни заря сегодня прикатилась к дому Сарры и барабанным стуком в ставни окон разбудила ее.
— Эй, кума! Что это вы до сих пор дрыхнете? На базар ведь сегодня договорились!
Марья два-три раза постучала о ставни. Наконец-то в окнах появился тусклый свет, следом и калитка открылась.
— Что это ты, как сова, носишься в самую ночь?
— На базар не собираешься?
— Надо бы. Рановато еще, наверное. Который час-то?
— Когда выходила из дому, к четырем шло. Какое там рано? Летом к этому времени стадо выгоняем!
— Айда, заходи, коли так. Барашку своего привяжи к воротам. Я оденусь.
— Ты поторапливайся давай! А то народ разойдется, пока мы дойдем. Путь-то неблизкий.
Зашли в дом. Марья, как всегда, не удержалась, сходу выложила, что на душе.
— Кума, хочу купить для своего Григория дубленку, да денег чуть не хватает. Одолжи-ка пятьдесят рубликов. Вернем от первого же трудодня. Если барашка этого удастся продать, сразу верну. Умывающая у рукомойника лицо, Сарра не стала сразу отвечать. Видимо, раздумывала и так, и эдак: будет ли хорошо, если не давать, и будет ли плохо, если все-таки одолжить? Все-таки, кума есть кума, не чужой человек, подумала она и, медленно вытерев в раздумье лицо, неторопливым шагом зашла в переднюю к мужу. Было слышно, как они тихонько переговариваются. Вот Сарра вынесла оттуда пятьдесят рублей и отдала Марье.
Теперь они в пути. Идут и разговаривают меж собой душа в душу. На этой дороге, ведущей на базар, они, оказывается, не одни. Людей видно и впереди, и сзади — идут гурьбой и по одному. Под чёсанками красиво хрустит снег и мелодично поддакивает их разговору. О чем только уж не поговорили — посплетничали обо всех деревенских новостях. Рассказали о своих детях — у кого кто, где и как живет — в городе иль в деревне, когда в последний раз приезжали. Дорога длинная, обо всем можно успеть поговорить. Вспомнили и о леших, о нечистой силе. Рассказали друг дружке обо всем — кто, когда и от кого что услышал. Около Камышев оврага шли тихо, будто в рот воды набрали. На заколдованном месте нельзя, мол, разговаривать, иначе тут и заблудиться недолго. А если уж на него показывать пальцем, то закрутит тебя так, что всю жизнь будешь маяться. Недавно ведь здесь среди белого дня в пургу Иван, сын Сюмкки, потерял дорогу, заблудился и замерз намертво.
Кумушки недолго молчали, не удержались и отдохнувшими языками с новой силой начали мотать клубок сплетен. Сарра, подобно слепню, все время монотонно жужжала. Говорила будто сама с собою, не смотря на собеседницу, не поворачиваясь к ней, тащилась вперед. Уставая, гусыню изредка перекидывала то в одну подмышку, то в другую. Гусыня попробовала было поклевать пуговицы ее плюшевого пиджака, но, сразу получив оплеуху, горестно крикнула ки-как! и утихомирилась. Кажись, безмятежное спокойствие хозяйки наконец и ею овладело.
Марья тараторила не умолкая. Частенько останавливаясь, возилась с барашком. Отставая, спешила догонять свою куму. Говорила торопливо, проглатывая слова и откидывая голову назад, глядела снизу вверх в рот Сарры.
Разговор зашел о ворах-разбойниках, разных карманниках.
Говорили и говорили в таком ключе две женщины — сами друг дружку мало слушали. Говорили разом, каждая о своем. Будто боясь что-то упустить, наперебой рассказывали несусветные истории, старательно лущили словесную шелуху. Есть такая привычка у деревенских женщин: когда одна увлеченно о чем-то рассказывает, другая вдруг что-то вспомнит и, прерывая собеседницу, начинает болтать о своем. А первая немного вникнет в ее слова и, как ни в чем не бывало, продолжит прерванный рассказ. В такой нелепой ситуации обе и не думают обижаться друг на друга, — не привыкли, не приучены. Ну что тут поделаешь?..
— Вот, кума, слушай. Говорят, муж с женой возвращались домой, гостевали у свояка и доехали до этого места. Была зима, вдруг пурга началась. Выпившие, оба задремали на санях. Лошадь сбилась с пути. И грудной ребенок выпал с рук матери! Те ничего не заметили. Лошадь, поплутав в кромешной пурге, все-таки нашла дорогу домой и довезла их. Муж с женой проснулись, — а дитятки нет! Эх! Ужаснулись и сразу обратно кинулись искать! Но разве найдешь в такую пургу маленького ребенка? А самим-то все казалось, что слышат его плач... Крутились-крутились на этом месте, все равно найти не смогли... Нашли только на следующий день, когда утихла пурга. Околел, говорят... Вот так!
— Наверное, так оно и было. Говорят, здесь люди в непогоду частенько теряют дорогу и блуждают, и тоже слышат плач ребенка...
— Господи, помилуй!
— Жалко ребенка...
— Жалко! Ой, как жалко...
— В Васькин овраг был еще такой случай. Говорят, из деревни Нюргеч спускался по дороге один справно одетый человек. При себе имел, говорят, немало денег.
По той дороге, сама знаешь, народу мало ходит. Разбойники, говорят, следом за ним шли. Когда тот спустился в овраг, разбойники на него и напали! Эх, мучили говорят изуверски... Была студеная зима. В овраге том его, говорят, раздели догола и заставили плясать. Под гармошку. А что поделаешь? От разбойников добра не жди! Они ведь ходят с ружьем и кинжалом. Так вот этого голого человека вначале заставили танцевать, а затем привязали к хвосту лошади и таскали по льду.
— Почему же они так мучили его?
— Потому что они — разбойники.
— Этого человека, говорят, они потом топором зарубили, расчленили и в прорубь кинули! А деньги и справную одежду разделили меж собой. Вот так вот!
— Ах, боже, боже, как страшно!..
— Конечно, страшно. Потому они и есть разбойники.
— Боже, помилуй! Эй, Господи!
— Эй, Господи, оберегай нас! Господи, храни нас в пути-дороге! Эй, Всевышний, спаси своих рабов!.. В пути-дорожке две кумушки страшилками наперебой пугали друг друга. Со временем и гусыня с барашком перестали уже упрямиться. Будто и они поняли эти страшные россказни — пугливо прильнули к своим хозяйкам. Барашек теперь вприпрыжку бежит, сунув голову в подол оборчатого платья Марьи. Про себя думает, наверное, что спрятался.
Порядочно утомившись и вспотев, наконец, они дошли до базара. Пугливые их душонки будто угорели в бане и трепетали как маленький хвостик того барашка. Про себя бесконечно молились: «Эй, Господи! Отец наш Всевышний, спаси и сохрани...» Успокоились, когда совсем уже рассвело.
Сарра встала в ряд, где продавали гусей. Гусыню вытащила из холщового мешка, приспособила перед собой. Расспросила соседей, кто по какой цене гусей продает.
—За гусыню-сеголетку сколько поставите?
—Двадцать поставлю, за восемнадцать отдаю, — сказал один.
—За гусыню-перезимовку какую цену?
—Двадцать пять. Можно отдать за двадцать два — двадцать три. Покупателей сразу не нашлось. Люди подходили, примеривались, расспрашивали цены и дальше шли выбирать. «Марья-торопыга» аж со своим барашком побежала быстрее покупать дубленку. Скоро и вернулась.
—Кума, кума, посмотри-ка, посмотри —какую красивую дубленку я купила! Для Григория! И не мала, и не велика. Как раз впору! Из овчины пошито. Пощупай- ка, вот. Какая мягкая, удобная... Сто восемьдесят рубликов отдала. Как раз хватило с твоими пятьдесят. Хочу сама примерить! Подержи-ка барашка.
Быстренько натянула дубленку на свои плечи.
—Э-эх! Она мне и в плюшевом пиджаке впору! Григорию как раз уж будет, —крутилась и вертелась Марья. Рукава закатала, потом обратно спустила. Все швы прощупала. Наконец, сняв обновку, примостилась у лавки рядом с Саррой.
— Теперь барашка бы продать. Ты, кума, почему молчишь? Тебе моя дубленка не по нраву?
— Хорошая дубленка, хорошая... Кум обрадуется вот.
— Как не радоваться-то? Давно хотел такую. Кроткого вида женщина за восемнадцать рублей купила гусыню Сарры.
— Что-то захирело мое гусиное племя. В прошлый год весь выводок был всего-то из пяти-шести цыплят. Хочу поменять гусыню-наседку. А у вас гусыня из большого выводка? — допытывалась она у Сарры.
— Из большого. Не бойся, сватья. Моя старая гусыня- наседка по пятнадцать-двадцать цыплят выводила всегда.
— Из какой деревни будешь? — не унимается покупательница.
— Если цыплята не проклюнутся, то меня потом хочешь разыскать? — нехотя рассмеялась Сарра. — Из близкой деревни!
Последние слова она произнесла нарочно громко, потому что за покупательницей вдруг увидела какого- то неряшливого вида мужичка. Тот недолго маячил, скоро пропал из виду, но Сарра забеспокоилась.
— Айда, кума, быстрее продай своего барашка! Покупатели подходили раз за разом, но с Марьей никак по цене договориться не могли. Та твердо стояла на своем — семьдесят рублей и все тут. Ни рубля меньше! Сугутский чуваш и второй, и третий раз вернулся. Наконец Марья уступила ему за шестьдесят пять рублей.
Сарра и Марья поспешили за угол одного сарая, чтобы припрятать деньги. Мало ли что может случиться в дороге. Как говорится, чем дальше положишь, тем ближе возьмешь. Сарра положила портмоне в карман и руку там же держала. Вдруг рядом со своей рукой почувствовала чужую руку... «Господи! В ее кармане чужая рука! Не зря сегодня на душе тревожно...» Вскрикнула и резко обернулась на хозяина чужой руки. Тот мужичок и есть! Сарра вытащила портмоне из кармана и цепко ухватилась двумя руками. Внезапно вернулось то угарно-тревожное чувство страха. «Эй, Господи!.. Поистине не знаешь, в какую беду попадешь в пути- дороге. Бежать! Быстрее!» Этот мужичок-карманник теперь показался ей большущим, похожим аж на медведя. Краем глаза Сарра заметила, что тот покрутился около них немного и, сообразив, что здесь нечем разжиться, быстро ретировался, попутно прощупав и Марьин карман. Скоро он нырнул в гущу народа. Сарра резко толкнула кумушку в бок.
—Ты чего стоишь как пень-колода?! Ничего не замечаешь?
—А что случилось-то? —вздрогнула та.
Кумушки пошептались и бегом кинулись вон из базара.
—Я сразу заприметила его. Он подходил, когда я продавала гуся. Посмотрел и быстро смылся. Потом вернулся еще раз. Видимо ждал, когда мы выручим деньги, —рассказывает Сарра куме. Теперь Сарра то бегом бежит, то широким шагом спешит. Куда делась ее неторопливая поступь и речь?
— Эй, Господи! Я ничего не почувствовала.
— Может преследовать. Знает, что у нас теперь деньги имеются. Пошли быстрее!
— Тогда, может, вместе с людьми идти?
— Ты что? Думаешь, кто-то тебя защитит? Кому охота за чужого человека на нож идти? Сама пойдешь? Разбойники они не с пустыми руками ходят. Этот мужичок вначале не показался таким уж матерым разбойником. Внимательнее посмотрела — батюшки мои!.. Крепыш! Громадина! А может, околдовал меня?
— Да уж, Господи, помоги!
Вконец у них дыхание перехватило, остановились и ровным шагом пошли.
— Кума, обернись-ка, посмотри, не гонится ли следом?
— Кто его знает? Издалека не понять. А может, и он?..
— Айда, побежали!
— Послушай-ка, кума! Вот возьми свои деньги. Взаймы брала у тебя, возвращаю.
Сарра даже остановилась, чтобы обдумать.
— Эй, нет, не возьму.
— Возьми уж, возьми-ка! Твои ведь деньги.
— Отдашь, когда домой вернемся. Не сейчас!
— Держи быстрее! Сзади догоняет вон!
— Догоняет, поэтому и не беру. Я тебе дома ведь дала эти деньги. И ты мне их вернешь тоже дома.
— Возьми-ка, пожалуйста, на! У меня и так дубленка есть.
— Не приму, сказала тебе! Не размахивай деньгой, спрячь подальше.
— Не возьмешь, да?
— Сказала же, не возьму! Сколько можно говорить? Дома вернешь!
Спорили всю дорогу. Марья без конца суетилась и тянула руку с купюрой к куме. Сарра, подобно тому, как недавно сыпала оплеухами голову гусыни, теперь же руку кумы одаривала такой же оплеухой, отпихивала от себя.
Так и возились они вплоть до деревни. То боязливо оглядывались назад, то убегая, спорили, у кого должен быть тот злополучный полтинник.
— Это — твои деньги! Не мои! На, возьми, вот!
— Моими будут, когда пройдем околицу! До этого — не мои!
Рано утром, когда две кумушки шли на базар, звезды еще сияли на небе, погода стояла холодная и ясная. Теперь же у взошедшего солнца появились длинные ноги. Ветер поднялся, через дорогу поземка стелется. Пурга начинается.
А две кумушки до сих пор спорят о деньгах. Марья то с одной стороны подбегает к куме, то — с другой, и увещевает ее. — До деревни рукой подать уж. Вот пятьдесят рублей. Точно такие же деньги, какие ты мне одолжила, — пытается сунуть купюру в пазуху Сарре. Ну и настырная же ты! — со злостью оттолкнула ее руку Сарра.
Пятидесятирублевая купюра между двух кумушек тихонько выпала на снег. Глазом не успели моргнуть, как ветер ее подхватил и унес в поле. Кумушки разом посмотрели друг на друга.
— Эй, Господи! Неужто по ветру пустили?
Побежали следом! Вот-вот, недалеко лежит. Бумажка улеглась в низине. Добежали, и уже руки протянули было к заветной, а ветер ее поднял и закрутил, унес дальше. Кумушки гонялись за ней по сугробам, ползали на четвереньках, чертыхались и плакали.
— Лови, лови! Вон...
— Эх-х-х! Не получилось...
Вожделенная бумажка, будто подразнивая, тихонько улеглась вдалеке. Кумушки опять всполошились и побежали туда, утопая до ляжек. Вконец выбились из сил. Ветер усилился. Вот снегом запорошило, со свистом набежал вихрь, будто веретено завертелся-заметался перед ними и, слизнув зеленую бумажку, со свистом неистово помчался и вмиг исчез на горизонте...
— Эй, Господи! Что мы натворили!..
— Ты виновата, всю дорогу размахивала деньгой. Если б знала, что так случится, не одолжила бы.
— Кто знал, что так случится? Эй, Господи!
— Да уж, Господи. А долг мне вернешь! Я тебе одолжила, обратно не получила.
— Я же тебе давала, ты сама не взяла...
Спорили-спорили и еле-еле выбрались обратно на дорогу.
