Ээремчик
Ыргак-дагыр даваннарлыг, чииртим болгаш коргунчуг амытан! Ол бир-ле бүрү адаандан караш кылдыр үне халып кээрге, ооң ындыг дүрген болгаш хеп-хенертен көстүп кээрин манаваанымдан, байгы турган бүгү бодум өзээмге чедир серт кыннып, сырбаш дидим. Кортканымдан бажым дүгү, албыстай берген дег, агбаңайнып шимчеп, а ооң дөстеринден бүгү мага-бодумну куду алзы чүс-чүс соок болгаш чылбыргай курттар дүргени кончуг соястап бадып эгеледи... Шак ынчан, үш азы дөрт харлыг тургаш, сээктиң кырынче шурай бергеш, ону аайлап ап турар ээремчикти көргеш, кортканым дег, назынымда ынчаан черле коргуп көрбээн мен.
Баштай ол ээремчик дузаанда туттуна берген турган сээкти эскерип каанымны кончуг эки сактыр мен. Ону сонуургай бергеш, будуктарының аразында ол чаражы кончуг болгаш айыылдыг четки хөлбеңейнип турар хараганның чанынче чоокшулап чеде бердим — ынчан ол-ла бүгү болган чүве...
Сээк ол четкиден адырлып, хосталып алыр дээш, бар шаа-биле дырбаңайнып чүткүп эгелээри билек, ол-ла дораан карак чивеш аразында бүрү адаандан ээремчик үне халып келди. Хоптаңнаан ээремчик сээктиң кырынче коргунчуу кончуг кылдыр шурааш, амырап таалаанындан сириңейнип турар ческинчиг даваннары-биле ону ол-бо талазындан хүлүй тудуп алган соонда, үр-даа болбаанда, күжүр сээк-даа шимчеш дивейн барды.
Элээн болганда, сээктиң чүгле сыйлып орлугулай берген ийи чалгынчыгаштары болгаш кургап калган хензиг кежи артып калды, а каракка көзүлдүр-ле шартайып улгадып, борбайып келген ээремчик ооң сегинден чалгаазы кончуг ойташ дээш, таваар үңгеп чорупту.
Бо бүгү эгелээш, төнеринге чедир бир минута-ла хире болган боор, ынчалза-даа ол минута төнмес-батпас мөңге өй ышкаш болчук. Кызыгаар чок коргуушкун болгаш ческиниишкин хол-будумну кинчилер дег бектептерге, ол төнчү чок узун минутаны хараганның мурнунга кыймыш-даа дивейн, ол-ла хевээр көжээ ышкаш эрттиржик мен.
Ооң соонда бүгү-ле чашкы үем дургузунда ол ээремчик менден чыда калбайн, соомдан сүрүп келчик. Ол мээң бүгү-ле дүштеримче үңгеп киргеш, оларны улаарал кылдыр хуулдуруп; аарый бергеш, эъдим изип, дембээреп чыдар үелеримде, боскумну так ызырып ап; дыка солун оюннар ойнап турар үелеримде, эң-не манавааным черлерге мени коргудуп көстү хонуп — канчап чорбады дээр!
Ол үеде мен оон чүден артык коргар туржук мен — кожаларывыстың ызырар ыдындан-даа артык (а ол ыттың чаны-биле дыка хөй катап эртер ужурлуг турган ийик мен), караңгы өрээлге чааскаан артып каарымга, менче чоорту кедеңгирлеп кел-ле чыдар ынчангы ол коргунчуг шылырааш дааштардан-даа, тывызыксыг хөлегелерден-даа артык. Ол коргуушкун-биле чүгле чаңгыс коргуушкун деңнежип болур турган, ол дээрге бичии оолдуң эң-не күштүг коргуушкуну — кортук болгаш күш чок деп атка киреринден коргары-дыр. Ол коргуушкун мени хөй-ле катап коргуш чок деп санаттынар, а чамдыкта мырыңай тайылбырлаары безин берге чүүлдерни кылырынче албадап чораан болдур ийин.
Ам ону сактып кээрге, каттырынчыг-даа апаргылаар. Сактыышкыннар — элдептиг-ле чүүлдер аа.
Чүгле харын сөөлгү үеде эскерип турарымга, чамдык сактыышкыннарымның өңнери бүлүрерип, сагыш- сеткилди биеэги дег күштүг хөлзетпес апарып-тыр. Хөй-ле катап номчуп каапканы номнуң арыннарын ажыдып каап, одуругларын ара-аралап номчуп каап орарга, ындыг боор ийик.
А хүн келген тудум ындыг сактыышкыннар — дириг эвес, кургап калган сактыышкыннар, мээң эрткен үемниң ээремчик дузаа дег четкизинде карартыр каткаш, халаңайнып турар сектер ышкаш сактыышкыннар көвүдеп-ле тур.
Мону боданып тургаш, ам-на харын бүгү бодум өзээмге чедир серт кынны бергижеге, хамык чүвениң утказын биле бердим, ийе, чыл келген тудум, бодум база чоорту шак ол — меңээ эң-не ческинчиг амытан — ээремчик бооп хуула берип-тир мен, ынчангаш шагда- ла бодумнуң чашкы үемниң ханы болгаш хандызы, чулуу-биле амыдырап чоруур-дур мен.
А мээң мурнумда менден кызыгаар чок ческингенинден болгаш кортканындан ыыт чок көжүп калган турар бичии оолчук — чаш бодум — шагда-ла күжү төнгеш, арны ак тос дег апарган, арай деп-ле тынып турар-дыр.
Паук
Корявое, безобразное чудовище! Оно так стремительно выскочило откуда-то из-под листа, и от неожиданности я так вздрогнул, что содрогнулось все мое существо, и встрепенулась каждая клеточка моего тела.
Волосы на голове словно обезумели от ужаса, а от их корней вниз, по всему телу заскользили сотни холодных и скользких гусениц... Никогда в жизни я больше не испытывал такого сильного страха, как тогда, когда я, еще трех- или четырехлетним ребенком, увидел паука, расправляющегося со своей жертвой.
Помню, сначала я заметил муху, попавшую в паутину. Мне стало интересно, я подошел поближе к кусту, где между веток колыхалась эта красивая и такая коварная сеть, — тут-то все и случилось... Муха отчаянно забилась, задергалась, пытаясь вырваться из плена, и в этот момент из-под листка выскочил паук. С ужасающей жадностью накинулся он на свою жертву, весь дрожа от наслаждения, оплел ее своими мерзкими конечностями, и вскоре бедная муха перестала трепыхаться. Через некоторое время паук, как-то сразу покруглевший, раздувшийся, лениво отвалил от нее, вернее, от того, что осталось от нее — пары исковерканных крылышек да сухой, сморщенной кожицы.
Все это продолжалось не больше минуты, но для меня эта минута длилась целую вечность. Ужас и омерзение сковали мне руки и ноги, и я так и простоял перед кустом неподвижно, как изваяние, всю эту бесконечно долгую минуту...
Потом, на протяжении всего моего детства, неотступно преследовал меня тот самый паук. Он заползал во все мои сны, превращая их в кошмары, он впивался мне в горло, когда я болел и бредил в жару, он появлялся в самых неожиданных местах во время моих увлекательнейших игр. В то время я больше всего боялся его, больше соседской собаки, мимо которой так часто нужно было проходить, больше тех жутких шорохов и загадочных теней, понемногу подкрадывавшихся ко мне, когда я оставался один в темной комнате. С этим страхом мог соперничать только один, самый сильный мальчишеский страх — страх прослыть трусом и слабаком, всегда толкавший меня на дерзкие, а порой и необъяснимые выходки. Вспомнишь — усмехнешься, а иногда станет как-то даже не по себе. Странная вещь — воспоминания. Вот только в последнее время я начал замечать, что некоторые из моих воспоминаний стали какими-то бесцветными и уже не возбуждают таких ярких и сильных переживаний, как прежде. Так бывает, когда листаешь страницы и пробегаешь глазами по строчкам уже много раз читанной и перечитанной тобой книги. А с каждым днем все больше и больше становится таких воспоминаний, которые, как почерневшие трупики, повисли на нитях паутины — паутины моего прошлого.
И вот наконец-то я с содроганием прозреваю, что с годами я сам незаметно превратился в того самого паука — самое омерзительное для меня существо, — что давно уже питаюсь кровью и живительными соками своего детства. И давно уже ослабел, побледнел весь и еле дышит тот малыш, в безмолвном ужасе и бесконечном отвращении застывший передо мной.
