Отец и сын

Автор:
Рустем Галиуллин
Перевод:
Наиль Ишмухаметов

Отец и сын

 

Снег валит стеной. Начавшийся с раннего утра буран к вечеру и не думает стихать. Вдобавок с каждым часом становится всё холоднее и холодней. Натянув по самые брови кроличью шапку, с головой укутавшись в плотный бешмет, сквозь который всё равно проступает нажитый непосильным трудом горб, тяжело подволакивая ноги, обутые в огромные, «подкованные» калошами валенки, дед Галим подходит к калитке, успевшей попасть в плотный снежный плен, распихивает ногами сугроб, отворяет покосившуюся створку, заставляя её при этом исполнить короткую, но очень жалобную песню, и, озлобленно скрипя слежавшимся снегом, выходит на улицу.

Деревня пустынна и безжизненна, лишь резвящиеся и соударяющиеся снежинки — единственные божьи создания, кто проявляет некое подобие жизни. Издалека, с того конца улицы пробивающийся сквозь густую паутину снега свет единственного фонаря на телеграфном столбе настолько тускл, что старик Галим с трудом его различил.

— Хорошо, что именно на въезде в деревню лампа горит, — то ли вслух произнёс он, то ли про себя подумал.

Ещё некоторое время дед, подставив тыльную сторону ладони под нещадно жалящую мошкару снега, вглядывается в ту сторону, но, так ничего и не разглядев, отправляется домой.

— Если и дальше так будет штормить, то к утру завалит нас по лысую макушку, — ворчливо бубня, он предусмотрительно распахивает настежь ворота. Словно только этого и ждали, хаотично мечущиеся вдоль улицы снежинки дружно рванули к ним во двор и, втянутые цепкохвостой воронкой смерча, летом выглядящей особенно устрашающе из-за плотных клубов всасываемой пыли, закружились в бешеном хороводе. А когда старик потянул на себя ручку двери, извивающаяся в такт завывающей музыке воронка приблизилась к нему и успела больно хлестануть по лицу, отправив вдогонку несколько залпов простуженного, кашляющего смеха.

 

*     *      *

— Не видать? — Бабка Закия в который раз за сегодняшний день задаёт этот вопрос.

— Нет, — еле слышно отвечает дед Галим. Непонятно почему, но он чувствует себя виноватым.

Старуха, проскрипев заржавленными пружинами кровати, переворачивается на другой бок.

— Позвонила бы, что ли… — нерешительно предлагает дед Галим.

— Сколько можно говорить, не берёт он трубку-то. Пока ты на улице был, я несколько раз набирала. Какая-то маржя* талдычит по-русски одно и то же.

Старикам сотовый телефон подарил их сын Гумар. Как-то, приехав погостить, он оставил им трубку:

— Сегодня я в Казани, а завтра — уже в Москве. Работа у меня такая. А вы теперь по этой трубке можете хоть каждый день мне звонить. С мобильником нам никакая разлука не страшна: и я за вас не буду волноваться, надеюсь, что и вы за меня ­тоже.

Галим и Закия, надев очки с толстыми «плюсовыми» линзами, подсели к сыну и с серьёзным выражением на морщинистых лицах выслушали инструктаж, а потом и на практике опробовали все возможные ситуации: когда им нажимать на кнопку с зелёненькой трубочкой, а когда с красненькой. Их усердие не прошло даром: хотя бы раз в неделю они слышали голос дорогого сыночка. Как сказала однажды Закия, эта игрушка стала старикам вторым ребёнком. Они держали трубку на самом почётном месте: за стеклом старого серванта с поблекшей полировкой и перекошенными дверцами, рядом с раскрашенными вручную фотопортретами времён своей молодости. Теперь старики, едва переступив порог дома после кратковременного отсутствия: кто в магазин сходил, кто по хозяйству хлопотал во дворе, перво-наперво спрашивали:

— Телефон не звонил?

Последний раз они разговаривали с Гумаром дней десять тому назад.

— Соскучился я по дому. И с вами очень хочу повидаться. Приеду вечером аккурат к новогоднему столу, ждите, — пообещал он в тот раз.

До сих пор телефон не подводил стариков. А сегодня, когда им так необходимо позвонить, не может соединиться.

Галим, не зная, куда приткнуться, включает телевизор.

— Куда так громко-то?! Выключи, по мозгам бьёт! — ворчит на него старуха.

Некоторое время поглазев отсутствующим, абсолютно пустым взглядом на темный угол комнаты, дед берёт в руки читанную-перечитанную районную газету, содержание которой знает почти наизусть.

— Расшуршался тут! — шипит на него Закия, отрывая голову от подушки.

«Ох и зла же ты сегодня, бабка, чисто змея», — костерит в душе жену дед Галим.

Правда, Закия и раньше-то не была тихоней. Но с возрастом её характер становится день ото дня суровее. Прежде Галим, будучи в мужской силе, прикрикнет, бывало, на жену разок, и та хоть ненадолго, но замолкала, подчинялась мужу-то. Закия, не зная, как приструнить расшалившегося Гумара, не раз стращала его отцовским гневом, от слов «Папа ругаться будет!» сын становился как шёлковый. А когда Гумар вырос и уехал из деревни, Закия как-то вдруг и сразу стала единовластной хозяйкой в доме. Острый на язык сосед Джавит-абзы, выйдя на пенсию и законно обретя звание «старикан», беседуя как-то раз на завалинке, сказал фразу, в мудрости которой удостоверился теперь и ­Галим:

— Слышь, сосед, оказывается, мы, мужики, можем дёргать вожжи так, как нам угодно, только пока молоды и полны сил, пока наши дети ещё не выросли. Но когда спины наши сгорблены, а в доме не протолкнуться из-за подселившихся зятьёв да невесток, то командовать начинают женщины.

Когда Галим с Закиёй остались одни, старуха начала вскипать по поводу и без, только и выискивала, в чём бы ещё обвинить Галима. И куда подевались прежние ласковые подколки: «А суп-то у тебя солоноват, а чай-то твой слишком горяч, уж не любовь ли тут, часом, замешана?» Боже упаси от её теперешнего характера: такого наговорит, что всю оставшуюся жизнь будешь отмываться.

Галим очень уважительно относится к Джавит-абзы, но после одной стычки никак не может простить ему обидные слова в свой адрес. Короче, галимовские куры, положив глаз на джавитовского петуха, что ни день убегали к нему на свидания и яйца тоже начали класть «за кордоном», вот из-за этого и разгорелась между соседями ссора. Галим, в общем-то, не собирался мелочиться. Но, послушавшись Закию, упрекнул Джавита-абзы в присвоении чужих яичек. Слово за слово, жезлом по столу, дошли до того, что сосед нанёс ему немыслимую рану:

— Чем курам под гузку заглядывать, тебе надо было за своей ненаглядной Закиёй получше присматривать. Ты до сих пор думаешь, что своего ребёнка на ноги поставил? Разуй глаза-то: Гумар ваш — вылитый шабашник Хайдар! Не зря говорят, что яблоко от яблони недалеко падает. В своё время отец Хайдара ушёл из семьи, оставив ребёнка на попечение матери, вот и он теперь пошёл по отцовским стопам. Да и Гумар тех же кровей, как я погляжу. Который год уже колотится лбом то в одну стену, то в другую и ни одной не прошиб…

Неделю Галим ни с кем не разговаривал. Бабка Закия не знала, что и думать, на кого погрешить: «Подменили, что ли, деда-то?»

В ушах целыми днями слоняющегося по двору Галима звенели слова Джавита-абзы: «Сын шабашника Хайдара!» Галим никогда не испытывал на себе томных женских взглядов, не был предметом их обожания ни в подростковом возрасте, ни в зрелом. Переваливший за тридцатник, ничего, кроме нескончаемой работы, не познавший в этой жизни Галим лишь с подачи матери женился на Закие, на лбу которой к тому времени уже успело проступить несмываемое, казалось бы, тавро «старая дева». Правда, по деревне шёл слушок, что Закия неспроста засиделась в девках-то, мол, она ждёт своего возлюбленного Хайдара, только вот шабашествующий рыцарь почему-то не спешит вскочить на белого коня, чтобы предстать «пред светлы очи ея». Прожившая всю жизнь с кротким и безропотным, как телёнок, мужем мать Галима не стала обращать внимания на сплетни да пересуды — женила сына на Закие.

Скупа на любовь оказалась Закия. Да и Галим особо не баловал в этом плане жену. Может, из-за этого Закия, родив Гумара, больше не захотела рожать, а может, здоровье ей не позволило? Галим вопрос о наследниках ребром не ставил. Так и остался Гумар единственным ребёнком в семье.

— С чего это мой сын, которого я вырастил и воспитал, оказался вдруг хайдаровским? — Галим сжал кулаки. — Закия, хвала Аллаху, честная женщина и верная жена, ни один человек не может сказать о ней ничего плохого.

До чего довела бы Галима свистопляска обжигающих мыслей, страшно даже представить, но в конце этой непростой для их семьи недели в деревню приехал Гумар. Всматриваясь в сухощавое, чуть выше среднего роста тело, в удлинённую лопоухую физиономию с внимательным взглядом зеленоватых глаз из-под густых бровей, в пару крупных заячьих резцов, издалека слепящих своими солнечными собратьями встречный люд, Галим пытался найти в сыне схожие с ним самим в юности черты или хотя бы чёрточки. Едва переступив порог родного дома, Гумар, обезоруживающе улыбаясь, приветственно протянул отцу обе руки:

— Здравствуй, папа! — И в ту же секунду жалящий рой чёрных мыслей куда-то улетел из отцовской головы, а вернее, улетучился…

Но когда Хайдар, устав скитаться по чужим краям, на старости лет вернулся в родной аул, в памяти Галима всплыли и слова Джавита-абзы, и причинённая этими словами обида. Встретив на улице Хайдара, он снова и снова изводил себя, мысленно сопоставляя престарелого шабашника с образом сына. Вот он опять идёт по их улице. Прежде выделяющийся в толпе односельчан своим высоким ростом, почти на голову выше остальных, Хайдар теперь стал значительно ниже, тянет, видать, к себе земля-то. И голова уже не столь гордо запрокинута, мол, посмотрите, кто перед вами, а взгляд всё больше под ногами шарит, будто чего-то там выискивает. Подёрнутые серебром волосы по-прежнему густы, но спутаны в невообразимый клубок на затылке, спереди же безобразными сальными сосульками спадают на глаза. Худые плечи обвисли, будто на них давит тяжеленный груз, из-за чего Хайдар кажется инвалидом-горбуном. Лицо изборождено глубокими морщинами, наполовину седые усы печально поникли… Нет, нисколько не похож этот старец на его пышущего здоровьем сына! С каждым днём всё больше убеждаясь в том, что Гумар — его родной сын, Галим в конце концов окончательно успокоился. Шабашник Хайдар вызывал теперь в нём только жалость и сострадание. Сменив столько городов в поисках лучшей доли, так ничем и не разжился бедолага. Однажды Галим собственными ушами слышал, как Хайдар возле магазина сетовал на жизнь местной шатии-братии:

— Хорошо, что у меня кровь особенная. Редкой группы. Когда деньги кончаются, я подрабатываю сдачей крови…

— Эй, дед, оглох, что ли, кому я говорю-то, стенам? Кажется, к нам кто-то стучится… — кричит на старика Закия, приподняв голову над снежным холмом двойной подушки.

Дед Галим бежит за дверь в одной рубашке.

— Это ветер стучит, — говорит он, вернувшись.

Он озабоченно смотрит на жену: у неё же сегодня сердце внезапно прихватило. То ли продуло её, пока стояла на улице в ожидании Гумара, то ли из-за бурана давление резко подскочило, в чём причина — непонятно. С самого утра с кровати не встаёт.

— Кажется, Гумар приехал, — опять приподнявшись над подушками, говорит Закия.

И вправду слышен стук в дверь. Закия — и откуда только сил взяла? — садится на койку и поправляет платок. В дверном проёме — Мансур, сын соседа Джавита-абзы. Жестом подозвав хозяина, он говорит, медленно цедя слова сквозь замёрзшие губы, чтобы, не дай бог, не услышала бабка Закия:

— Галим-абзы, Гумар перевернулся.

— Ох! — коротко выдохнула Закия. Как она расслышала этот шёпот, непонятно? — Он жив?

— Жив-то жив, но состояние тяжёлое. Машина несколько раз кувыркнулась, а потом ещё и в столб врезалась. Крови много потерял…

— Где он? — оборвав Мансура, спрашивает Галим.

— В больнице. Я из Казани возвращался, вижу — у обочины скопились машины. Гумара я сразу ­узнал. Своими глазами видел, как его увезли…

— Ох, сыночек мой, Гумар!.. — запричитала-заплакала Закия.

— Его состояние, как я понял, очень тяжёлое, Галим-абзы. Айда, поедем в больницу. Я на машине.

Дед Галим одним движением срывает с крючка видавший виды бешмет и накидывает на плечи, обувает валенки, хватает шапку и выходит вслед за Мансуром.

— Ты куда? Я с тобой!

Увидев, что Закия на подламывающихся ногах выходит в дверь, дед Галим возвращается.

— Галим-абзы, не опоздать бы, — кричит Мансур.

— Сейчас, сейчас. Карчык**, ты успокойся, пожалуйста, поставь чайник на огонь и жди нашего возвращения. А мы с Гумаром не заставим тебя долго томиться, — наставляет он жену и уходит.

Вся улица укрыта толстым слоем снега. Мансур, оказывается, оставил машину на въезде в деревню. Как дошёл до автомобиля, сколько добирался до больницы, дед Галим не помнит. Всю дорогу его будто кто-то бил по голове большой железной трубой. Противный болезненный гул «данк-донк-данк» перемежался отчаянными вскриками: «За что? Почему? Сынок, Гумар!»

 

*     *     *

…Как они вошли в больницу, как прорвались через пост и достигли реанимации, в которой лежал Гумар, — они и сами не поняли. Увидев врывающихся в палату Мансура, старика Галима и упорно пытающегося задержать их охранника, дежурный врач — мужчина средних лет с длинным шрамом вдоль щеки, облачённый, как и положено, в белый халат, и медсестра в таком же белоснежном одеянии на несколько мгновений замерли в растерянности.

— Чу, успокойтесь, всё хорошо, — сказал им дежурный врач. — А сейчас выйдите, пожалуйста, не мешайте работать!

Медсестра, взяв за руку с одной стороны, а Мансур — подхватив под локоть с другой, осторожно вывели старика в коридор.

— Он жив?! — с мольбой в голосе спросил её дед Галим.

— Успокойтесь, — повторила девушка слова врача.

— Сынок, Гумар!

— Успокойтесь, умоляю вас. Ждите в коридоре!

Присев на стул в длинном узком коридоре, дед Галим всё равно не смог успокоиться, ему не хватало воздуха, сердце его бешено колотилось, голова безудержно кружилась.

— Он потерял много крови. Мы влили ему порцию крови из резерва, перевязали раны…

— Он выживет? — перебил дед медсестру.

— Конечно, — ничуть не сомневаясь, ответила девушка. — Он время от времени приходит в сознание. Умница он у вас, очнувшись, сумел даже вспомнить и назвать нам группу своей крови. Очень редкая, кстати, — четвёртая. Хорошо, что в больнице был достаточный запас крови. Вдобавок мы послали машину за донорами, у которых такая группа, скоро они должны подъехать.

— Чего их ждать, возьмите у меня! — предложил дед Галим.

— А у вас точно четвёртая группа?

— Наверное. Я же его отец! Ну же, берите…

— Успокойтесь! Я же сказала вам, доноры подъедут с минуты на минуту.

— Я его отец, кровь у нас одинаковая!..

— Остановитесь, умоляю... Не всё так просто, абы, у детей кровь не всегда совпадает с родительской...

— Галим-абзы, успокойся, — пришёл на помощь Мансур.

— Берите у меня! — настаивал на своём дед Галим. — Я его отец!

— У него и позвоночник, и внутренние органы повреждены. Сейчас должны подойти главврач и хирург, — украдкой шепнула Мансуру медсестра.

— Почему вы не берёте у меня кровь? — вскочил со стула обезумевший от горя старик.

— Хватит, Галим-абзы, успокойся, — усадил его на прежнее место Мансур.

Медсестра удалилась в палату.

— Сынок, Гумар... — простонал дед Галим.

В эту минуту в коридор вошла группа шумно переговаривающихся людей. Среди них был и Хайдар. Они, на ходу скинув с себя верхнюю одежду, сложили её на стул и торопливо засучили по локоть по одному из рукавов.

— Вам сюда, — завела медсестра в палату, где лежал Гумар, Хайдара.

Дед Галим, вырвавшись из рук Мансура, пулей метнулся к двери.

— Ложитесь. — Дежурный врач показал на приготовленную возле кровати Гумара кушетку. Возле Хайдара, уставившегося безразличным взглядом в белый больничный потолок, засуетился дежурный медперсонал. В эту минуту раздался тяжёлый стон Гумара.

— Сынок! — хрипло вскрикнул дед Галим и подался ему навстречу.

— Успокойтесь! Не окликайте его!

— Папа... Па-па...

— Гумар!

— Па...па, — выговорил из последних сил Гумар и смолк. Отяжелевшая голова медленно повернулась в сторону лежащего рядом Хайдара.

— Сынок! — пересохшим ртом пролепетал дед Галим.

Перепуганный Хайдар цеплялся беспомощным взглядом то за врача, то за Галима, то за медсестру. Медсестра, быстро обретя спокойствие, начала вводить иглу шприца в вену Хайдара.

В палате воцарилась тишина. И только Галим, съёжившись в дрожащий комочек, трясущимися заскорузлыми ладонями смахивая слёзы с дряблых щёк, изрезанных глубокими морщинами, беззвучно всхлипывал, отвернувшись к стене. С его губ, словно далёкое, неведомо откуда доносящееся эхо, срывалось несвязное:

— Сы-ы-н-о-очек, с...ы...н...о...к...

ЧудикПеревод Наиля Ишмухаметова

Моим наставникам!

Чудаковатый человек шагал себе и шагал куда глаза глядят. По широким долам, по холмам да по низинам. И всюду он искал глазами цветы: радовался и никак не мог нарадоваться манящей красоте природы и её главному украшению — цветам; сгребал в пригоршню распустившиеся бутоны и нежно разговаривал с ними, гладил лепестки; снова и снова набирал полную грудь их чистого, животворного аромата… От изобилия цветов, от их натуральной красоты Чудик испытывал настоящее духовное наслаждение. Он вдохновился, его глаза теплились надеждой.

Часто ему попадались и обманчивые, безликие цветы. Издалека они очень красиво переливались и сверкали; казалось, это солнечные лучи ласкали их, отдавая тепло и нежность: но по мере приближения к ним в душу закрадывался холодок отчуждения. Прикосновение к красивейшим соцветиям обжигало пальцы морозом. От понимания однобокости их блеска свербело на душе, портилось настроение. Чудак не задерживался возле таких цветов, старался вообще не замечать их. Переходя от одной поляны к другой, он подметил: всё-таки «обманок» очень много. С каждым шагом крепло его умение распознавать крупицы природной красоты в разливанном многоликом море.

А просторы и вправду огромны. Это настоящая бескрайняя Вселенная. Чудик-дурачок шагал и шагал себе, изучая каждую ложбинку, каждый овражек, каждый пригорок. Иногда ему попадались поляны, особенно густо усыпанные полевыми цветами. В таких местах он задерживался надолго. Он подробно рассматривал понравившиеся ему цветы, ни один из них не обделяя вниманием, от переполняющих эмоций он ощущал себя невесомой бабочкой, парящей над бутонами. Дурачок молодел и преображался буквально на глазах, лицо его похорошело и светилось каким-то неземным счастьем. Можно подумать, он медоносная пчела, собирающая нектар и пыльцу! Вот так, на подъёме, с вдохновением он продолжал путь.

Частенько неприметные тропинки заводили Чудика в непроходимые дебри кустарника, густо заросшие лебедой, колючим репейником, удушливой полынью и прочими сорняками. Он и там искал цветы. Странно: листва у многих растений квёлая, стебли болезненно искривлены, соцветия поникли. Цветы грустили в тени хозяев этих земель. Дурачок удивлялся: здесь, в зарослях, куда не проникают солнечные лучи, тоже встречаются прекрасные экземпляры! Но их судьба тесно связана с этими дебрями. Дурачок выкопал бы цветы и пересадил их рядом со своими собратьями, на солнечных полянах, но они ведь проклюнулись именно здесь, среди густого кустарника, пустили корни. Заросшая сорняками и колючками урёма — их родина…

Много бродил Дурачок. Путешествие оказалось долгим: волосы покрылись серебряной «пыльцой», лицо избороздили глубокие морщины, взгляд стал серьёзным, с неистребимым налётом грусти от ностальгии. Дурачок решил возвращаться.

Вот он ступил на большой луг. Цветов на нём — бесчисленное множество. Яркий живописный ковёр — чего тут только нет, какими только цветами и оттенками он не переливается: здесь тебе и ­ослепительные цветы, и полураспустившиеся, и прекрасные, и безобразные, которые хочется тут же выдернуть. Много здесь и сорняка: вьюн, репей и прочие собратья — неистребимы. Они не ощущают никаких неудобств: перепутались в самом центре луга с роскошными благородными цветами, обнялись и породнились. А простенькие полевые растут дружными семейками, красиво окаймляя поляну.

Дурачок внимательно изучил все участки. Где-то — сплошные заросли бурьяна: в таких местах будешь искать цветок днём с огнём и всё равно не найдёшь. На многих участках бутоны сохнут на корню. И нет никого, кто защитил бы их от палящего солнца, кто полил бы пересохшие корни, кто укрыл бы от беспощадного ветра. Никто и не думает вершить эти святые дела. Дурачок загрустил. Ему стало обидно. Не мог он оставаться здесь, на чужбине. Он шёл к своей поляне. Издалека завидев родные места, Дурачок побежал, не в силах сдержать радостного волнения. Звучащая в его душе песня счастья вырвалась наружу. Он даже не заметил, что дорога, ведущая его к цели, сплошь ухабиста. А ведь когда-то это был большак. Вот наконец-то и родная поляна. Долго стоял Дурачок, переполненный чувствами. Знакома и близка ему эта поляна, родная до последнего изгиба!

Зачарованный благословенной тишиной, он бороздил взглядом долину вдоль и поперёк. Как много здесь превосходных цветов! Дурачку не терпелось быстрее приникнуть к бутонам, вдохнуть их чистый аромат. Но он повернул назад, чтобы по узкой тропинке подняться на холм. Нет, он никуда не ушёл. Он сейчас поднимется и сверху насладится видом на долину.

Он бросил взгляд на возвышенность. У её подножия блестело круглое озерцо. От слабого дуновения ветерка его поверхность покрывалась гусиной кожей. Можно подумать, озеру не нравились нежные поглаживания. Дурачок перевёл взгляд на берег. Вот тебе раз: долина полна цветов, а здесь, у воды, их по пальцам можно пересчитать. Но самое удивительное: вместо того чтобы буйно и пышно цвести, растения блёкнут и вянут. Вроде бы и место просторное, но возникало ощущение, что цветы будто подглядывают друг за другом, следят, как бы соседу не достался больший участок. Мало того: они словно ревнуют друг друга к благодатной земле! Дурачок не поверил своим глазам: разве может быть такое? Разве не должны они полновесно цвести и благоухать, украшая эти благодатные места? Дурачок погрузился в тяжёлые раздумья. Взгляд его упал на один из прибрежных цветков: так вот в чём причина! Стебель цветка был плотно обвит сорняком. Вот, оказывается, что мешает им расти! Когда-то бурно развивающиеся, пышно цветущие растения поблёкли и потеряли природную красоту именно из-за соседства с сорняками.

Дурачок непроизвольно побежал к озеру. Быстрей добраться до берега и вырвать с корнем все сорняки-паразиты! Добежав, он замер в недоумении: цветы так сильно перепутались с репейником и лебедой, что невозможно выдернуть сорняк, не повредив цветка. Он разглядел среди гибнущих растений молодые побеги. Их блеск ослеплял, но был, к сожалению, каким-то неестественным… Дурачок едва не заплакал. Хорошо, что немного было молодняка, с первых дней привыкшего видеть в соседях сорняки, считать их ровней себе. Он долго стоял, собираясь с мыслями. Ему хотелось как можно быстрее покинуть окрестности озера, чтобы больше не смотреть на жалкие, поблёкшие цветы. Дурачок бросил на них быстрый взгляд, в котором соединились жестокость и сострадание, ненависть и милосердие, и быстрым шагом пошёл прочь от озера.

Долина щедро усыпана цветами. Каждый из них горел своим, только ему присущим, красочным огнём. Напоминающую одну большую клумбу долину со всех сторон окаймляли сорняки: и не рассчитывай, что сумеешь легко пройти сквозь живой забор, — репей, лебеда, вьюн и полынь доставят немало хлопот. Такое ощущение, будто кто-то специально посеял их, чтобы оградить благородные растения от внешнего мира. Дурачок немало помучался, прежде чем сумел пробиться к желанным цветам. Вай-вай-вай! Какая красота! Он благоговейно созерцал цветочную поляну. Какое буйство красок! В один сплошной ковёр вплетены и увядшие, потерявшие почти все лепестки экземпляры, и пышно цветущие, и недавно проклюнувшиеся. Дурачок обрадовался. Даже сорнякам не под силу задушить это великолепие. Но сорной травы всё-таки немало. Цветы, не сумевшие оказать им сопротивление, поблёкли и пожухли. Но Дурачок не обращал на это внимания. Переполненный радостью от созерцания полевых цветов, он уже не думал о том, что сорняки, окружившие поляну, со временем могут разрастись и задушить красоту. Но при этом он всё же почувствовал некую грусть, излучаемую бутонами и соцветиями. Цветы будто тянулись друг к другу. Казалось, они чувствовали, что в один из дней им суждено соединиться в один большой букет и по глади озера вырваться из отчуждения на благодатные плодородные земли…

Дурачок разглядел притаившуюся под стеблями здоровых взрослых растений молодую поросль и поспешил туда. Те места, где молодые побеги росли вместе с радовавшими глаз взрослыми цветами, отличались от других участков. Хотя сорняки здесь, на первый взгляд, не столь обильны, но издалека эти заросли казались гуще и таинственней других участков. Дурачок не заметил, как вскрикнул от радости: сколько молодых побегов, которые вскоре подрастут и станут украшением поляны! Только почему же их стебли такие хилые, а бутоны никак не могут до конца раскрыться? Дурачок, присев на корточки, прислушался к дыханию цветов. Вода им нужна, вода! Для того чтобы окрепли стебли, а бутоны набрали силу и красоту, молодым цветочкам необходима срочная поливка! Чтобы радоваться солнечным лучам, чтобы ощущать нежные прикосновения ветерка, чтобы почувствовать истинную свободу, мешают сорняки! Дурачок сжал кулаки и подпрыгнул от нахлынувшей ярости! Нет, вы только посмотрите: не одни молодые побеги, но и взрослые, распустившиеся цветы мучаются от жажды и гнёта сорняков!

Он боднул заросли репейника и поспешил к озеру. Цветам нужна вода! Собрав ладони в одну широкую пригоршню, Дурачок осторожно шагал к воде. Что такое? Почему он никак не может пробраться? Опутанный сорняками Дурачок остановился в нерешительности. Он бы мог оборвать путы с ног, но испугался, что может выдрать вместе с сорняками и цветы — поблёкшие, поникшие, ставшие похожими на сорняки, но цветы, родственники тех прекрасных созданий, что растут на поляне. Ведь когда-то и они были прекрасными и дарили радость своей красотой. А теперь от их пожухлых соцветий веет холодом.

Дурачок не хотел топтать и без того немногочисленные цветы возле пруда. Осторожно скользя по земле подошвами, он потихоньку продолжал движение. Что это? Растущий почти у самой воды, высохший, облетевший цветок, раскачивающийся в такт переменчивому ветру, зачем ты преграждаешь ему дорогу? Как ни старался Дурачок, но не смог обойти «лысого старичка». Цветок-скряга не хотел давать ему ни капли воды.

Очень удивившись увиденному, Дурачок попробовал подойти к озеру с другой стороны. Он понадеялся на гостеприимство и великодушие такого же сухого, похожего на высохшую, седую древесную ветку цветка. Да только напрасно: и этот «старикан» не уступил ему дороги.

Он остановился в растерянности и нерешительности. Озадаченный Дурачок заметил, что два цветка на противоположном берегу качнулись. Они будто приветствовали его. Набрав полную грудь воздуха, Дурачок побежал в тот конец. Опершись друг на друга, там росли два цветка. Они тоже начали увядать и осыпаться, но от них веяло какой-то естественностью, благолепием. Они не поддались полчищам сорняка, сохранили свою независимость. То место, где они росли, было самым красивым на побережье. Дурачок не поверил своим глазам: отклонившись в противоположные стороны, цветы словно бы уступали ему дорогу. Растерявшись от неожиданной помощи, он немного потоптался на месте. Затем, взяв себя в руки, он подошёл к воде, набрал полную пригоршню и поспешил на поляну. Вот тебе раз: до молодых цветов отсюда намного ближе! Дурачок обернулся: те два цветка будто бы засветились, озарённые радостью. Но заросли сорняка вокруг них стали казаться ещё гуще, а соплеменники — увядшие цветы — на фоне сияющих бутонов будто бы ещё более обезобразились! Вернувшись на поляну, он прежде всего подошёл к молодым цветочкам. Выбрав самые красивые из них, окропил волшебной животворной водой. И случилось чудо: в считаные мгновения соцветия приобрели живой блеск, стебельки окрепли, листья налились здоровой зеленью, поникшие бутоны гордо поднялись. Показалось даже, что заслон сорной травы вокруг молодых побегов испуганно прижался к земле и расступился. Окрылённый таким успехом Дурачок, безжалостно топча сорняки, побежал к воде:

— Цветы просят пить! Им нужны солнечные лучи и ласковый ветерок!

От его радостного крика проснулись все цветы на поляне. Впитавшие живительной влаги молодые растения с каждой секундой становились всё краше и краше…

…Вздымая чёрные клубы пыли, к поляне подъехал чёрный джип, зловеще поблёскивая угольно-чёрными тонированными окнами. Когда удушливое облако пыли, растёкшись по поляне, потеряло густоту, из передней двери джипа вышел амбал в иссиня-чёрном, вспученном на буграх мышц костюме, венчала который квадратная голова. Он толстым коротким пальцем сдвинул зеркальные чёрные очки на кончик носа и быстрым взглядом окинул поляну. Затем он подошёл к заднему окну машины и, покорно склонив голову, согнув мощную спину в лакейском поклоне, таком неожиданном для его габаритов, широко распахнул заднюю дверцу. Из неё спрыгнул на землю ещё один громила: круглая голова, сытое круглое лицо, округлое тело. Он зло прищурился, вытянул толстую руку в сторону поляны и с нескрываемым озлоблением бросил амбалу, поделив весь запас бурлящего внутри гнева на две порции:

— Кто… там?

— Где, господин?

— Там, куда я показываю рукой, тупица!

И амбал, и его хозяин-толстяк посмотрели на поливающего из пригоршни полевые цветы Дурачка.

— Что делает этот сумасшедший?

По-своему поняв вопрос хозяина, амбал вытащил из кобуры пистолет.

— Если позволите, господин? — Амбал упёр в хозяина взгляд цепного пса.

— Дебил! Не видишь, что ли, он же ненормальный? Мы и без ствола прогоним его отсюда!

Топча цветы, они направились к озеру.

— Эй, придурок, что ты здесь делаешь?

Дурачок не услышал окрика амбала. Бубня себе под нос что-то радостное, он носил из озера воду.

Толстяк не на шутку рассердился. Напрягшись так, что синие вены на лбу почернели и проступили ещё сильнее, он крикнул во всё горло:

— Бестолочь, тупица, придурок! Что ты здесь делаешь?

Одной рукой поглаживавший лепестки, а другой поливавший цветок Дурачок вздрогнул и поднял голову. Увидев двух незнакомых мужчин, он разволновался.

— Что ты делаешь на моей земле, придурок?

Вопрос толстяка остался без ответа.

— Не минирует ли этот шизик мой участок?

Шагнувшего навстречу Дурачку амбала толстяк одарил взглядом налитых кровью белков — тот, боясь вдохнуть, замер на месте.

— Эй, придурок, ты глухонемой, что ли? Почему не отвечаешь? Что ты делаешь на моей земле?

Дурачок с удивлением посмотрел на толстяка.

— На твоей… земле?

— Да, это моя земля! — ответил толстяк, гордо запрокинув голову. Затем, торопливо обстучав карманы костюма, он извлёк несколько бумаг, заверенных печатями. — Вот, посмотри, придурок: эта кипа бумаг — документы, подтверждающие, что именно я хозяин этих земель!

Дурачок ничего не понял из документов, пестрящих цифрами и буквами.

— У этих цветов нет хозяина. Они — ничьи, они — вольные, они — свободные. А все ваши бумаги с печатями — обман.

Глаза толстяка ещё гуще налились кровью.

— Что ты несёшь, придурок? Ты хоть знаешь, с кем говоришь, тупица?! Убирайся с моих владений, сейчас же!

Амбал вплотную подошёл к Дурачку и замер в ожидании приказа.

— А эти цветы… Признают они тебя своим хозяином?

Толстяк громко рассмеялся. На мгновение показалось даже, что кровеносный сосуд, разделяющий его лоб на две равные половины, вот-вот лопнет от натуги.

— Ха-ха-ха! Вот дурак так дурак, всем тупицам тупица! Ха-ха-ха! Чего он сказал-то, признают ли цветы меня?

Долго ещё смеялся толстяк. Пытаясь угодить ему, амбал тоже старался трясти плечами и кривить в усмешке рот. Когда толстяк прекратил смеяться, его глаза начали метать искры гнева.

— Мне нет дела до твоих цветов! Понял?! Я вспашу эту долину! Здесь и духа цветочного не останется!

Дурачка передёрнуло.

— Что ты сказал? Эти цветы — украшение природы. Их нужно поливать, их нужно выращивать…

— Ха-ха-ха! Ты меня за такого же дурака, как сам, держишь, что ли? Здесь скоро вырастет настоящий дворец. Мы его возле самого озера построим. А это место, — он ткнул пальцем в цветочную поляну, — мы превратим в зону отдыха и развлечений. Может, в хоккей будем играть, а может, в футбол. Скорее всего, здесь будут и ипподром для выгула лошадей, и стадион для тренировки людей…

— Нет-нет! — Дурачок вскрикнул несвойственным ему громким голосом и убежал к цветам. Прижав большую охапку к груди, он страстно за­шептал:

— Я вас никому не отдам, цветочки мои дорогие. Вы ещё подниметесь в полный рост, вы ещё порадуете всех нас своей красотой, вы ещё излечите наши души своим целебным ароматом…

Толстяк и амбал удивлённо переглянулись.

— Что вытворяет этот придурок? Всё, хватит! Немедленно убери его отсюда. Свяжем и закинем в машину, а потом выбросим где-нибудь в глухом лесу. Пусть там придуряется сколько хочет! Меня ждут великие дела, и подобные придурки не должны путаться у меня под ногами!

Толстяк ещё не успел договорить, как амбал стрелой метнулся за Чудиком. Подцепив лопатами ладоней, он поволок его к машине.

— Отпусти меня! Цветочки мои…

Толстяк, ещё раз окинув хозяйским взглядом долину, успокоился и сел в машину.

— Цветы завянут! Отпустите меня!

Амбал крепко связал Чудика по рукам и ногам, не вырвешься.

— Трогаемся, хозяин?

— Поехали! Мы и так много времени потеряли с этим придурком.

Амбал закинул связанного Чудака вглубь багажника.

— Оставьте меня здесь! Цветочки мои…

— Пусть засохнут, облетят, погибнут! Они мешают нам жить так, как мы хотим! А особенно такие придурки, как ты…

В этот момент сверкнула молния, грянул гром.

— Гони! — крикнул толстяк амбалу. — Скорей, скорей, нам нужно выбраться на асфальт. Иначе застрянем тут…

Согнутый в бублик Чудик заёрзал в багажнике.

— Молния! Гром! Сейчас грянет ливень! Цветы поднимутся!

В ту же секунду начал капать дождь. Кап-кап-кап… Амбал утопил педаль газа в пол.

А лежавший в заднике стремительно удаляющегося от цветочной поляны чёрного джипа, скованный по рукам и ногам чудаковатый человек… Блаженный — был Поэтом…

 

* Маржя — иронично-уничижительный аналог выражения «русская баба», произошедший от русского имени Марья.

** Карчык (тат.) — старуха, бабка.

Рейтинг@Mail.ru