На дне пропасти

На дне пропасти

Авторизованный перевод Зои Лукиной

Отрывок из романа-трилогии «Вселенская буря»

а/СР ст. 58-11 УК+27 Политизолятор, лагерь, ссылка
(подчеркнуть).
За каким отделом числится
Алф. Оро Фамилия Оросим Имя Василий Отчество Михайлович
Год и место рождения 1904 г. рожд. Таттинский улус
1 Игидейский наслег Якутск. Республика
Место жительство г. Якутск
Социальное положение служащий
Национальность якут
Партийность б/п
Дело № ______________ арх. №
Отношение к военной службе
Прочие сведения Учитель, канцелярист
«3» ноября 1931 г. Подпись: Шорина
Согласно постановл. Комиссией ПП ОГПУ Суть дело в ПВО от 31 янв. 1931 г.
Выслан в севкрай сроком на оставшиеся годы лишения
считать срок с 22 сент. 1932 г. Освоб. Выб. г. Ярославль
Сообщено УСО ОГПУ МО 26/11-34 г. № 3/3045

 I

Позолоченные купола церквей Ярославля весело блестят в лучах солнца, словно не таятся в городе смрадные темные тюрьмы, стонущие от тяжкой работы лагеря. Стоят последние дни февраля, обильно тают сугробы, улицы покрыты огромными наледями, и удержаться на ногах почти невозможно.

На станции без устали работающей железной дороги с проходящего состава спрыгнул человек с потертым чемоданом. Оглянувшись вокруг, он каким-то тревожным, тоскливым взглядом проводил уходящий товарный поезд. На нем была видавшая виды телогрейка, драный бесформенный картуз, ботинки, некогда щеголявшие по улицам Якутска, а теперь, обернутые портянками, просто рухлядь вместо обуви. Особенно выдавали его заскорузлые мозолистые руки, легче лопаты и тачки давно ничего не державшие. После долгих лет заключения и нескольких дней езды в тесном товарном вагоне с такими же, как и он, пассажирами человек впервые вдохнул воздух свободы. Этапированные заключенные хорошо знали, что обязательно нужно дойти до пункта прибытия. Они, сполна испытавшие на себе уроки жестоких наказаний при побеге или отлучке, были удивительно терпеливы и бессловесны. Молчание — лучшая защита заключенного. Лучше не вспоминать оставленные позади, годы унижений и страданий. Молчали, потому что испытали тяжелый удар судьбы, еее устрашающий кулак, коварно поджидающий и неожиданно разящий из-за угла. Неписаный «закон кулака», проникая в сознание каждого, многозначительно отражается в глазах особенным, волчьим взглядом. И теперь все они тихо радовались тому, что сумели выскользнуть из пасти смерти. Состав, наполненный людьми, носившими в памяти времена жестокой лжи, оговора и бесчеловечных мук, прибыл из Архангельска. Это бывшие заключенные лагерей СЛОН, Беломорканала и всего Северного края, отправленные в ссылку в центральные районы России.

Человек постоял на перроне, поглаживая с затылка вперед рано поседевшие, торчащие ежиком волосы, и медленно зашагал по незнакомому городу в поисках здания ОПТУ, где ждут его с нетерпением. Он знает, что не будет долго блуждать по незнакомому городу. Здание, где сидят чекисты, без затруднения укажет любой смышленый ребенок. Он не пытается думать о том, что случится с ним на новом месте, просто предполагает, что жизнь ссыльного отличается от доли заключенного. Знает, что здесь будет гораздо легче и лучше, чем на острове.

Ведь он подробно расспрашивал людей, сидевших в этих местах, и они весьма охотно просвещали его, завистливо повторяя: «Счастливчик». У него даже закралась мысль, что его, как образованного, могут отправить в какую-нибудь деревню на работу. Хотя учебу он и не окончил, но работал учителем, служил в канцелярии письмоводителем. Да и брат Петр писал, что работу быстро находят бухгалтера и счетоводы. Петр коротал срок ссылки в деревне близ города Котлас, в Архангельской области. На днях его переводят по этапу в Иркутскую область...

«Ну и ладно, там будет видно. Да-а, должно быть, на родине теперь с небес спускается дух тепла и дни мышиным шагом топают навстречу к солнцу. Хоть одним глазком взглянуть бы на это. И поговорить бы на своем... Лучшего счастья не желал бы...»

Вдруг позади что-то страшно заревело, затарахтело. Василий даже не успел обернуться, как от мощного удара отлетел метров на пять и больно ударился о землю. Раздался визг тормозов. Из кабины выскочил средних лет мужчина и подбежал к лежащему.

— Воо, попал! Шо, не слыхать тебе рев мотора, под колеса просишься, хад, аа?!

Ругань до слуха пострадавшего доносилась отрывочно, откуда-то издалека. Казалось, от возмущения водителя Василий пришел в себя. Даже попытался встать, ведь ничего не болит. Но ноги дернулись в судорогах, голос водителя отдалился, перед глазами скорбно наклонились кресты церквей, раздвигаясь, как карточный веер. В тот миг он понял — приходит последняя минута его горестной жизни. Потом все исчезло, испарилось в тумане.

Вокруг него, слетевшись, как мухи на сахар, столпились прохожие. «Да, какой-то каторжник», «одним грешником меньше стало», «азиата раздавил», «милицию надо вызвать, пусть разбираются». Не обращая внимания на сидящего рядом с раненым водителя, люди шумели. «Идут-идут, отойдите! Ненароком еще нас загребут», «бедный, последнее пристанище нашел здесь», «шо ты басурманина жалеешь, так им и надо...»

Прибежавшие милиционеры быстро разогнали толпу.

— Это ты его?! — грозно спрашивают сидящего на обочине человека.

— Я... прямо посередке шел. Тормоза-то ни хрена не держат, гололед же... — Водитель, то ли плача, то ли оправдываясь, бормочет себе под нос.

— Фамилия? — допытывается милиционер твердым голосом.

В это время второй вытащил из кармана пострадавшего листок, похожий на документ, и облегченно крикнул:

— А, политический! По этапу прибыл. Значит, можно и не заводить дело.

— Сегальчук, ЯРЛАГ, восьмой отряд... — медленно рапортовал водитель.

Может, он радовался тому, что наехал на ссыльного, а не на местного, а может, ему стало горько от того, что убил себе подобного. Голос его жалобно дрожал.

— Ты, оказывается, тоже отбываешь срок? — спросил сочувственно первый милиционер.

— А как же... Я тоже, как этот бедолага, был политическим. А теперь стал тяжким преступником, гражданин милиционер. Должен был освободиться через два месяца. Какой же я несчастный! — и безудержно зарыдал от жалости к себе.

— Ну ладно, там разберемся. — Милиционер обернулся ко второму. — Ну как?

— Да вроде дышит, через пару часиков отойдет.

— Так и будешь стоять? Загрузи его в машину! — скомандовал первый Сегальчуку.

Тот, поняв, чего от него хотят, с помощью второго милиционера погрузил свою жертву в кузов. Тем временем блюстители порядка в поисках понятых пытались уговорить людей из толпы. Но тщетно, все разбежались от них как от огня.

И вдруг машина с оглушительным ревом завелась и, не давая опомниться, рванулась вперед.

— Стой!!! Стой, сволочь!!!

Вытащив револьверы, возмущенные милиционеры стали стрелять вверх и пустились вдогонку за машиной. Но по скользкой дороге преследовать грузовик было бессмысленно. Да и тяжелые кирзовые сапоги по наледи скользили, как лыжи. И грузовик, разбрызгивая грязь, исчез из виду.

Единственный документ Василия Оросина — «Постановление об отправлении на этап» — милиционер поднял с земли, аккуратно сложил и воровато засунул во внутренний карман своего кителя. Конечно, он понял, в какую передрягу они попали и что за это на службе их не погладят по голове.

Сегальчук ехал, рыдая и вытирая грязными рукавами горькие слезы с худого лица.

— Откуда на мою голову свалылса этот басурманин. Ой... бэда... Що же делать-то... Во-о попал...

Выехав за город, сильно газанул по ухабистой грунтовке. Когда она закончилась, поехал по едва заметной дороге куда глаза глядят. Скоро заехал в гущу леса. Снег еще не растаял, земля мерзлая, поэтому ехать по наезженным колеям было нетрудно.

Сегальчук мчался как угорелый по ямам и по пенькам. Но вскоре грузовик с диким грохотом заглох на ходу. Хотя водитель знал, что кончилось топливо, пытался завести, но мотор молчал. От ярости стал бить кулаками руль. В это время из кузова послышался тяжелый стон. Сегальчук притих, прислушиваясь. От испуга забегали глаза. Подумал: «Догнали!» Бесшумно вышел из кабины. Он знал, с рассветом придут ищейки за машиной, за тем, кто лежит наверху, и, конечно же, за ним. Следы колес на талом снегу быстро выдадут беглеца. И он, не заглянув даже в кузов, торопливо скрылся в темном лесу.

Василий с трудом открыл слипшиеся от засохшей крови глаза. Над ним, подмигивая ледяными глазами, толпились холодные звезды. Вокруг мертвая тишина. Он, конечно же, не знал, где оказался. Попробовал двигать руками и ногами. Ему показалось, что, кроме правой ноги, все цело. Василий не понял, насколько сильно поранился. В ушах гудит, губы опухли так, что невозможно их даже приоткрыть. Медленно поднял руку и потрогал затылок — из раны сочилась кровь. Видимо, правой стороной ударился об машину и повредил ногу, потом стукнулся головой и получил сотрясение.

«Ладно, и не такое терпел, это мелочь», — подумал Василий. Но торчащая, как сломанная палка, нога ничего хорошего не сулила. Пошарив вокруг, понял, что лежит среди бочек в кузове того самого грузовика. Подтягиваясь на руках, придвинулся к борту. Даже небольшое движение давалось ему с мучительным трудом. Скоро наступил утренний сумрак. Холод крепчал. Обхватив здоровой рукой край борта, Василий некоторое время посидел, чтобы отдышаться. Перед глазами всплыла устрашающая картина. По грудь в ледяной воде Белого моря, как призраки, двигаются синие от холода люди. Они пытаются подравнять багром толстые, скользкие бревна, чтобы соединить и скрепить их в один ряд и переплавить на другой берег. «По сравнению с этим разве это мороз?» Ему стало гораздо легче.

И он опять стал двигаться вдоль борта. К несчастью, кузов оказался слишком высоким. Был бы здоров, одним прыжком оказался бы на земле. Но сломанная нога была тяжелее валуна, а от боли опять начало темнеть в глазах. И он рухнул как подкошенный.

В этот момент по лесной дороге шла лошадь с груженой телегой. Из-за звенящей тишины казалось, что телега пуста. Лошадь медленным шагом приблизилась к стоящей машине. Кто-то дернул за вожжи, и она послушно застыла за несколько шагов от грузовика.

Из телеги раздалась пьяная ругань. Но лошадь не двинулась. Затем кто-то спустился с телеги, медленно обошел грузовик и заглянул в кузов. И тотчас испуганный женский возглас нарушил утреннюю тишину.

— Батюшка, батюшка... Здесь человек, с ним что-то случилось!

Услышав тревожный крик, с телеги, неуклюже размахивая руками, спустился пьяный человек и нетвердым шагом направился к машине. На нем было совершенно истрепанное, давно не похожее на сутану, длинное пальто. А изношенный колпак не напоминал ни шапку, ни платок, но все же лысину прикрывал. Только висящий на шее большой крест своим нескромным блеском указывал, что этот человек является служителем Христа.

— Ради Бога, говори громче. Чего ты там чирикаешь? И тут перед близорукими глазами старика открылась неожиданная находка дочери.

— Откуда тут появилась машина? Утром же не было... — По мере того как подкрадывалась нехорошая догадка, он пришел в такой испуг, что моментально протрезвел. — Мария, а ну, спускайся быстрей! Чем скорее уйдем отсюда, тем будет лучше. Какая-то беда здесь случилась...

В страшной тревоге старик попытался подняться в кузов, но это оказалось ему не под силу.

— Ты чего молчишь, задохнулась, что ли? — хотел было крикнуть, но воздержался.

— Батюшка, мне кажется, он еще жив... Пульс-то бьется... — сверху послышался шепот девушки.

— Да спускайся же! Надо уйти от греха подальше. Ты что, хочешь, чтоб нас застали здесь? Господи, прости и помилуй. Ради Христа, спустись сейчас же!!!

— Нет, батюшка, оставить живого человека умирать — это большой грех! Нет уж, пусть лучше меня бог громом поразит. Видать, Отец небесный нарочно подкинул беднягу на нашу дорогу. То ли он очень похож на якута, то ли веки так отекли... Лучше помоги, увезем с собой. Девушка, решившись, легко взяла худого человека под мышки, подняла и перебросила через борт кузова. А старику пришлось закинуть его на плечо. Через миг лошадь исчезла в густых лесных зарослях. Разве что послышались, подобно вороньему карканью, обрывистые слова: «Свят, свят, свят...»  

* * *

Василий очнулся в душной тесной комнатушке грубо отесанной бревенчатой избы. На правую ногу и правую руку были наложены тонкие лучины и крепко забинтованы мягкой тканью. Высокий потолок чулана освещало маленькое окошко. Наверное, начало светать, а может, солнце клонилось к закату. Василию хотелось по нужде. Он с трудом спустил здоровую ногу и, не заметив, задел рядом стоящий медный тазик. Посудина с оглушительным грохотом упала на пол.

— У-у!!! — громко вскрикнул Василий от неожиданности. Балансируя всем телом, кое-как сел на край кровати. Нога не разгибается и торчит, словно деревянная палка. А рука туго перетянута платком на груди. Он не узнал свою руку, она так опухла, что была похожа на ватную варежку. Значит, рука тоже пострадала, а он ведь не чувствовал боли. Первая мысль была: «Господи, где же я? Кажись, до комендатуры не дошел. Наверное, потеряли. Конечно же, добавят новый срок». Каждый заключенный знает, что за побег не погладят по голове. Когда Миша Старостин с друзьями сбежал из Кеми, охранники шныряли по тайге и по болотам целых полмесяца. Отказавшись от дальнейших поисков, поговаривали, мол, куда им деться, давно уже кормят пиявок на дне трясины. Затем их безжалостная месть обрушилась на оставшихся в лагере якутов. «Ну и ладно, главное они доказали якутскую выдержку, силу духа и сноровку», —подумал Василий.

II

Это был первый трудный год на Соловках. Слово «трудный» не подходит нашим описаниям. Скорее подойдут слова «жестокий» или «мучительный». Пробыв в пути больше месяца, группа якутов прибыла на остров глубокой осенью и сразу была брошена на сплав леса. С острова по ледяной воде переплавляли лес до Онежской губы. Вот там действительно был предел физическим возможностям человека.

Через неделю трое попали в лагерную санчасть с воспалением почек и пневмонией. Василий и несколько парней выстояли благодаря молодой, горячей крови. Как-то двоюродный брат Петр застрял между быстро плывущих бревен. Зацепился ногой за корягу. Недолго думая, Василий бросился на помощь. Перепрыгивая с бревна на бревно, дошел до Петра, который тщетно пытался ухватиться за скользкое бревно. Но силы его покидали быстро, он уже тонул. Лишь разбухшая телогрейка чернела между бревнами. Василий, пытаясь зацепить, закинул багор. К счастью, получилось с первого раза. Вытащил из воды полумертвого брата со сломанной ногой. После того случая Петр долго болел. Ему дали кант. Но в санчасть не приняли из-за карантина, и он остался лежать в бараке. Земляки иногда собирались возле Петра.

Как-то на таком сборище Иван Афанасьев из Дюпсюнского наслега рассказал, что на следующей неделе их могут отправить в Онежскую губу. И вдруг человек из Амги, который называл себя Сыном Босута, как бы между делом заметил: «Говорят, что если дойти до Карелии, то до Финляндии рукой подать». Разговор тотчас подхватил Володя Егоров: «Чем умереть в ледяной воде, лучше убежать отсюда и сгинуть в тайге». Услышав это, Петр сказал: «Из этого проклятого места даже на крыльях не улетишь. Есть, говорят, непроходимые трясины да топи. Лучше не усугубляйте свое положение. Если следовать здешним порядкам, то и срок прижмется». — «Может, вы до срока дотянете, а мы, приговоренные к десяткам лет, вряд ли. Стоит хотя бы попытаться. Ведь все равно умрем, если не от холода, так от голода. Нам дают еду, от которой даже собаки бы отказались, живем в бараке, где и мыши не выживают. Так что нам терять нечего, лучше умереть на свободе. О смерти на свободе и думается легче!» — решительно высказался Семен Старостин, который прибыл с последней партией заключенных перед самым закрытием навигации. Семен — шустрый, сноровистый парень. Его горячность почему-то всем сразу понравилась, и вокруг одобрительно закивали. Василий, услышав такие смелые речи ребят, хотел было что-то сказать, но колючий взгляд Петра утихомирил его пыл, заставляя промолчать. Иван Афанасьев, один из близких родственников Оросиных, тоже начал было живо включаться в разговор, но, заметив недовольный взгляд Петра, быстро сник: «Нет уж, не побегу, бросив тебя, Петр. И Афанасий, думаю, тоже не решится. Да и затея эта может повредить нашим родным, оставшимся на воле. Детки мои теперь не смеют поднять глаза на людей. Ты, Василий, молод, сам решай, как поступать. Мы, старики, остаемся, будем держаться друг за друга».

Афанасий и Николай Говоровы и братья Афанасьевы — родня Оросиных во втором поколении. Если взять всю группу якутов, можно подумать, что сюда отправили всю оросинскую родню. Володя Егоров, муж племянницы Любы Давыдовой, значит, им приходится зятем. А сама Любушка сейчас отбывает ссылку в Томской глубинке. Готовцев Ганя —внучатый племянник. Михаил Слепцов-Оторов —старший сын родной тети Василия, Катерины. Двадцатилетний Васька Ефимов тоже. Александр Собакин и поп Федор Сивцев —ближайшие друзья Оросиных.

Здесь над ними всеми негласно верховодит Петр Иванович Оросин. Это безусловное почтение к старшим у них передавалось из поколения в поколение. Петр с самого детства среди родни являлся непререкаемым авторитетом. И даже здесь по его молчаливому настоянию вся родня решила остаться. Если придется сгинуть, то всем, держась вместе за руки. Главной причиной такого единодушия была устоявшаяся вековая родовая ответственность каждого члена семьи. Как решил старейшина рода, так и должно быть. Они были оторваны от семьи, и все хорошо понимали, что за ними стоят многие их близкие, оставшиеся на родине, за которыми беспрестанно и зорко следят власти. У всех были дети, жены, матери, отцы, братья, сестры, близкие и дальние родственники. Их жизнь, их будущее никоим образом не должны были пострадать, нельзя было совершать опрометчивых поступков. Да еще отец Федор находится в тяжелом состоянии. В такое время никто не посмеет оставить близкого друга родни одного в беде. Вот и двадцатидвухлетний Василий подумал, что это не человеческий поступок — бросить умирающего одного. Тем более отец Федор все время просит: «Вася, когда я умру, не давай им бросить меня в море. Я не хочу быть кормом для этих чаек».

И вправду, здесь умерших кидают в море, а эти крылатые черти с радостью растаскивают их плоть по всему острову.

В результате на побег решились трое: Егор и Семен Старостины (однофамильцы) и крепыш Михаил Корнилов. Все с волнением ждут, что скажет Петр. Если он не одобрит, то и все остальные тоже. Понимая это, Петр Иванович слабым голосом заговорил: «Вы крепкие, еще не так ослабли, как мы. Может, и получится у вас. Тогда и мы, если так уготовано судьбой, умрем с мыслью, что вы сумели вырваться из этого ада». После этих слов все воспрянули духом и с воодушевлением начали планировать побег.

В бригаду грузчиков одним из старших был назначен Иван Афанасьев. Ему поручили нелегкую задачу. Каким-то образом он должен устроить в артель всех троих грузчиками. Если они останутся на плавке леса, то скоро обязательно ослабнут. Артельные рабочие возят груз с острова на материк. Это для молодых, сильных парней не такой уж тяжелый труд. Заключенные работу грузчиков считают «блатной». А ребята якуты как нельзя подходят для такой работы. Все рослые, крепкие, неприхотливы и не умеют хитрить, ловчить. Чтобы продемонстрировать хорошую сноровку своих парней, Иван, как только возникла необходимость в грузчиках, выписал наряды своим землякам.

Началась серьезная подготовка к побегу. Некоторые из остатков своей скудной порции высушивают запас провианта на дорогу. Шустрый Володя собранные по крупицам запасы окурков и соли должен обменять на теплые варежки и шапки. На долю прибывшего вместе с якутами русского политссыльного из Самары Ивана Герасимова выпала задача сбора веревок, портянок, теплых суконных, меховых носков. Ведь он работает на кожевенной фабрике. Парней из рыбного хозяйства Василия Новгородова и Павла Колесова обязали достать вяленую рыбу. А работающему в ботаническом саду Николаю Бурцеву удалось найти редкостное растение, которым здесь лечат цингу. Сомневающиеся, что «дело» ребят действительно получится, постепенно начали верить в удачный исход побега. В конце концов тяжкое, безысходное существование заключенных на острове для многих обрело какой-то смысл. Где-то в конце месяца вся группа, сидя у печи-буржуйки в бараке, обсуждала тему побега, которая теперь постепенно принимала реальное очертание. Вдруг вошел Иван, и по его мрачному лицу было видно, что дела плохи. Всем видом показывая свое разочарование, он устало опустился на деревянный, служивший табуреткой ящик и озадаченно сказал:

— В артель ребят не пускают. Набирают более крепких из других групп. Разве что стоит попробовать перед закрытием навигации. Обычно в это время набирают много грузчиков, — оглядываясь вокруг, шепнул Иван простуженным голосом.

— Но если не успеем до закрытия, то считай, что дело прогорело.

От такого заключения все сникли.

— Невелика беда. Где наша не пропадала! Нам торопиться некуда, наоборот, будет время подготовиться еще лучше, — заключил Петр.

Его сломанная нога не срослась, простуда превратилась в чахотку. Поэтому его на неопределенный срок оставили в бараке ведать хозяйственными делами. Но и это ему не по силам, больше лежит, харкая кровью. За него работу уборщика взяли на себя молодые ребята.

Сын наследного князька, белоповстанец Петр Иванович Оросин считался на родине образованнейшим человеком своего времени. С малых лет его воспитывали и обучали политссыльные, которых приютили его отец и дядя. Европейски воспитанный Петр владел несколькими языками. В свои тридцать два года Петр Оросин-Хайыкы был известным в Якутии писателем. Псевдонимом стало имя легендарного прародителя рода Оросиных-Хайыкы.

Когда его арестовали по обвинению в «прикрывательстве заговора», он занимал пост заведующего переводческим отделом Наркомпросздрава автономной республики. Только что женился на своей кузине Вере Дмитриевне Давыдовой, которая была лидером женского движения Якутии. Земляки знали: если Петр Иванович возьмется за что-либо, то доведет дело до конца. Поэтому облегченно вздохнули.

— В седьмом бараке сидит геолог Иосиф Мангел. Он говорит, что составлял карты этой местности. И обещал мне дать копию карты карело-финских земель. Все это к лучшему, подготовимся основательно. Как ни старались якуты скрыть свой план, скоро весь барак наполнился слухами о готовящемся побеге якутов. Многие не верили, говорили: «Да ну, не берите в голову, разве смогут?» —но все же молча проявляли жгучий интерес. Некоторые тешили свое любопытство подслушиванием разговоров на незнакомом языке, хотя ничего и не понимали. И главное, никто не пытался доносить начальству. Чуть погодя затея якутов стала делом всего барака. Нашлись люди, которые всячески помогали советами и даже подкармливали.

Далее слух о готовящемся побеге пополз по всему острову. Кто-то открыто смеялся, а кто-то сочувствовал, но никто и не думал препятствовать. Хотя никто не слышал, что в истории Соловецкого лагеря были групповые побеги, не стали отговаривать якутов, мол, затеяли безнадежное дело. Ходили слухи, что были смельчаки, которые пытали счастье, но быстро тонули в ледяной воде безжалостного моря. Белое море, как будто нарочно, никогда полностью не замерзало. Покрывалось лишь небольшими льдинами, которые только прикрывали смертельные ловушки моря. Навигация начиналась с июня месяца. До этого ходили попеременно две специально снаряженные почтовые лодки. Даже летом суровое море пугало людей своим диким нравом.

Итак, дело беглецов требовало перезимовки, терпения.

Когда весна раскинула с небес свои синие шатры над островом, якутов из барака уголовников переселили в барак № 9, где обитали политзаключенные.

Переселение из барака уголовников облегчило жизнь людей, измученных издевательствами.

Через месяц начнется долгожданная навигация.

* * *

— А если мы Михаила поставим бороться против Медведя? Пусть померятся силами. Такого, как наш Михаил, надо еще подыскать. Силы будут равными... — Василий однажды высказал эту странную мысль в общем разговоре. — Тогда с нами стали бы и считаться, и мы были бы на виду. — Неуверенно дополнив свое предложение, он оглянулся вокруг.

К удивлению, у всех загорелись глаза искрами азарта.

— Да-а, если уложим на лопатки Медведя, то они перестанут отзываться о нас презрительно. Человек, который таскает быка-пятилетку, как мешок с мукой, легко завалит «медведя-шатуна». —Сын Босута Николай горячо поддержал Василия.

—Скажете тоже! Вы что, как это я осмелюсь бороться с таким именитым великаном? —испуганно проговорил Михаил, молча сидевший до этого в своем уголке.

В лагере считают, что свою силу выставляет напоказ только глупец. Здесь также не любят людей, которые трудятся слишком усердно. Если найдется такой, то ко всем дополнительным работам привлекают именно его и начинают гонять по любой мелкой необходимости. Такой человек быстро превращался в изгоя, даже мелкая сошка может заставить его выполнять за себя норму.

Михаил эти правила знал не понаслышке, поэтому он старался изображать немощь. Крупный по природе, он нарочно ходил ссутулившись, еле волоча свои огромные ноги. И никто не замечал его бойцовского телосложения. Присоединился он к основной группе якутов чуть позже. Он и землякам не показывал своего таланта, но те твердо верили в молву о его недюжинной силе.

Кто же остановит дух азарта, который проснулся у лишенных нормальной человеческой жизни заключенных? И кто же не захочет хоть немного разнообразить беспросветные дни праздником, даже находясь в аду? И, наконец, какой же якут не подвержен азарту? Михаил Корнилов был приемным сыном купцов Худояровых из Олекминского улуса, образован, не боялся тяжелой работы, прост во всем. На родине его слава как сильного борца была громкой. Имевший спокойный, покладистый характер, наивный и стеснительный, словно подросток, Михаил как бы уже смирился со своей участью нерешительного, слабого человека. Даже когда над ним издевались мелкие сошки, терпел, лишь отмахиваясь руками, как исполин, отгоняющий надоедливую муху. В бараке № 3, где они жили бок о бок с уголовниками, мелкий петербургский вор Моська, выиграв в карты вязаный жилет Михаила, заставил его при всех снять и отдать ему без единого слова. В итоге теперь он под старое пальто на голое тело натягивает лишь рваную рубаху.

— А как еще попасть в артель? Туда набирают только крепких да сильных. — Все стали уговаривать Михаила.

— Если согласишься, я поговорю со старостой артели грузчиков. Он командует Медведем, — уверенно сказал Иван.

После таких слов Михаил понял, что отказа от него не примут.

— Ну давай, Мэхээлэ, другого случая не будет. Время- то идет. Если даже проиграешь, все равно возьмут на заметку, — стали его подстрекать.

«Давай за всех», «чего нам терять, все одно», «лучше в бою падем», «хочешь наш план сорвать?» —уговоры сыпались со всех сторон. Михаил от этих слов немного похрабрел, на щеке заиграл румянец, может, и сам захотел попробовать свою силу, и чуть слышно промычал «ы-ых». Иван тут же вскочил на ноги, подмигнул Михаилу и, не дав опомниться, выскочил из барака. Через какое-то время Иван, весь запыхавшись, вернулся в барак с видом человека, заключившего великую сделку, и с ходу потребовал воды. Взбудораженные от нетерпения друзья быстренько налили в жестяную кружку холодной воды. Иван одним залпом опустошил кружку, смачно вытер губу, как будто выпил спирт, и выпалил потрясающую новость.

—Ой, повезло нам! Староста Минин, не веря своим ушам, заставил несколько раз повторять, чего я хочу. Я несколько раз сказал, что поборемся. Поняв, что я не шучу, он заорал: «Что?! Чем этот узкоглазый думает бороться с моим богатырем, членом что ли?» Я ему: «Да чем угодно, хорошую ставку можно сделать». Начал блефовать, даже стал предлагать вещи, на которые мы ставим. Гад такой, никак не соглашается: «Силача Медведя на твою гнилую портянку, что ли, ставить? Засмеют ведь!» Подумал, что вообще наотрез откажется, потому я предложил: «Тогда мы ставим серебряный крест отца Федора». После этих слов у Минина лицо вытянулось, глаза заблестели, а сам побежал известить начальство. Ну вот, теперь наша судьба в твоих руках, Михаил.

—Да отец Федор со своим крестом не расстанется, на тот свет его возьмет. Сами знаете, как он крепко держит его на груди. Даже урки, типа Моськи и Дурьки, не смогли его забрать.  После этого разговора Петр понял, что уговаривать отца Федора придется ему.

— Я провел переговоры насчет состязания, а остальное — ваша забота. — Твердым рыком Иван поставил точку.

В разгар обсуждения, как выпросить крест у отца Федора, дверь барака распахнулась и перед удивленной толпой предстал староста артели Минин собственной персоной. В бараке политических быстро распространился запах давно забытой махорки «Белка», которую везут с материка. Все обитатели барака как один сглотнули слюну. Здесь нет ничего дороже, чем махорка «Белка» и «Кременчугская № 2».

Как известно, Минин умел доставать все. Например, за один сокращенный час рабочего времени от блатных получал две папиросы с дорогой махоркой. А те, конечно, любыми средствами могли достать папиросы, даже ценой человеческой жизни.

— Где узкоглазый, который осмеливается бросить вызов моему богатырю? Может, хотите меня подставить перед начальством, попусту сотрясая воздух? — Его глаза сверкнули острой бритвой и нагло уперлись в якутов.

Якуты и все обитатели барака обернулись в сторону нар, где, забившись в угол, сидел Михаил. Наступила угрожающая тишина.

— Покажись, слюнтяй! — Грозный возглас старосты нарушил тишину.

Словно пробудившееся от воя шакала стадо буйволов, обитатели барака быстро поднялись на ноги. Дело в том, что в барак политзаключенных никакой староста, даже ротный командир, не осмеливался входить без нужды. На острове заключенные, приговоренные «за восстание против революции», имели особое положение. «Контры» никогда не нарушали порядок, не отлынивали от работы, всяким криминалом и грязными делами вроде убийства или воровства не занимались. Может, поэтому со стародавних времен за ними особо не следили, разрешали ходить по острову свободно. Как-никак, гнилая интеллигенция. Они, как рабочие лошадки, смиренно управлялись уздой закона. Не пытались свернуть ни налево, ни направо, шли только вперед.

Но требовали не нарушать их порядки. Одна из этих заповедей — не беспокоить после работы. Не любили этого политические. Поэтому многие остерегались их, ведь они хорошо умели жаловаться куда надо. Письменные доносы политических отличались красноречием и могли оказаться очень убедительными. Знание закона, грамотность изложения являются порой смертоносным оружием. Найдут ведь, за что цепляться.

Поэтому на острове все хорошо усвоили: тревожить никчемными делами или заставить работать сверхурочно политических — это бесполезное и даже опасное дело. Например, вот сидящий Иван Петрович или вон там лежащий Иосиф Давыдович своим умелым доносом запросто могут отправить в штрафной изолятор любого ротного командира, даже начальника лаг Сахапункта.

А из карцера через три месяца могут вынести тебя вперед ногами.

Но этот случай — особый, поэтому он не заставил политических ополчиться против Минина, можно было молча продемонстрировать свою силу. Все как один мирно обернулись в сторону Михаила. Через какое-то время за спинами стоящих, как еловый лес, людей послышался кашель. Якуты с большим волнением и тревогой ждали появления обещанного богатыря. Народ расступился. В глубине барака при тусклом свете грубо сооруженного светильника, горящего парами керосина, так называемой «соловки», появился громадный силуэт человека. Как корень мощного столетнего дерева, он прикрывал своей тенью половину стены барака. Михаил расправил плечи, сидевшая на крепкой, почти невидимой шее, как обугленный пень, голова гордо приподнята высоко, мускулистые руки и ноги, готовые к любым схваткам, угрожающе напряжены. Он, просверлив глазами Минина, вышел вперед. Удивительно было видеть в тот момент Михаила, явившего, чтобы не подвести друзей, весь свой богатырский облик.

Якут сказал бы, что он имел высокий рост, достигающий нижнего сука большого дерева. Спина, если его прижать, не прижмется, грудь, если на него наступить, не прогнется, руки его подобны тесаной лиственнице, мускулистые икры ног словно стволы вековых деревьев. Обитатели барака облегченно вздохнули, увидев богатырскую мощь своего борца, и требовательно повернулись к Минину. Минин удивления не скрыл, оценивающе обошел вокруг Михаила. После снял свою кепку и энергично бросил на пол.

— Да, будет потеха! Но моего Медведя до сих пор никто не заваливал. Твою-то шею свернет, как мочалку. Эх, хорошо-то как! Будет вам схватка! Господа, делайте ставки! — и кинулся прочь, брызгая слюной. Долго стоял в бараке одобрительный человеческий гул.

На завтра все обитатели барака, кто чем мог, делились едой с Михаилом. Даже сидевший на Соловках с 1923 года, некогда знаменитый казачий атаман, лежавший теперь на нарах и считавший свои последние дни, со словами: «Я все равно умру, дайте мою норму ему», —отказался от супа с головами селедки. По такому случаю по просьбе Ивана Михаила даже освободили от работы.

Хотя обитатели острова изнывали от тяжелой доли заключенного, к потехе их тянуло больше, чем людей на свободе, им хотелось хоть на миг скрасить, смягчить свою тяжкую жизнь. Ведь схватка силачей может продолжаться час, а может —и два. Если заинтересовались начальники, то предполагаются крупные ставки. Азарт предстоящей схватки приподнял дух всех островитян, и даже те, кто был на пороге смерти, захотели увидеть борьбу титанов на этой грешной земле.

Жильцы барака с напряжением наблюдали за своим борцом, который от волнения ничего не ел, то и дело ходил без остановки взад-вперед, словно ошпаренный кипятком. Слух о предстоящей схватке быстрее ветра разлетелся по всем пунктам, командировкам, ротам.

Минин постарался не упустить случая, чтобы блеснуть перед начальством. Даже островные газеты пестрели объявлениями. Вокруг обсуждали только эту новость. Каждый говорил, что знает Михаила лично. Некоторые даже хвастались, что мерились с ним силой. «Да плюньте на него, разве какая-то мелкая вошка осмелится дерзить Медведю?», «пусть Старик проучит его», «да знаю я его, он же был моим мальчиком для битья, гонял его, как обезьянку». Такие хвастливые и уничижительные слова раздавались отовсюду.

А товарищи то и дело пытались успокоить Михаила, жалобно бурчащего: «Напрасная затея. Зря я согласился».

Петр несколько раз ходил уговаривать отца Федора насчет креста, да все безрезультатно. Тот и не думал расстаться со своим крестом: «Не отдам свою единственную вещь, когда умру, возьму с собой на тот свет», — отвечал с возмущением.

Земляки совсем сникли, даже начали жалеть о своей затее. «Зря пыжились», — говорили они с грустью. Тут еще Иван накалил обстановку, мол, перед начальством лжецом заделался.

Скоро отправленный Мининым человек потребовал обещанную ставку, то есть злополучный крест. Сказано было: «Пока не покажете вещь, Медведь не даст согласия на поединок». Якутов от происходящего бросало то в жар, то в холод. Молодые даже предлагали силой отобрать крест у отца Федора, ведь он и не думал его отдавать, держал железной хваткой.

Что оставалось делать Петру? Волоча ногу, пришлось в третий раз пойти к Федору. Он вернулся с облегченным видом и, зайдя в барак, сразу заковылял к Михаилу.

— Сказал, чтоб ты сам зашел.

Михаил понял, что рушится его последняя надежда отказаться от схватки:

— Нет уж, не пойду. Если не желает отдать, зачем человека заставлять, — пробормотал нерешительно. После этих слов вся казарма покрыла его благим матом и руганью. Если разобраться, общий смысл возмущения сводился к следующему: «Зря заложили последние вещи такому утиному сердцу. Собака, если не поднимешь свой жирный зад, сами тебя утопим в пенистой воде Белого моря!» Возмущенные люди рычали, лаяли, как свора собак на затравленного зверя. У Михаила не оставалось выхода. Словно подстегнутый кнутом бык, вскочил на ноги и кинулся к двери. Его ждали в большом смятении. В бараке воцарилась мрачная тишина.

Через некоторое время Минин отправил ходока с вызовом: «Ждем на ковер якутского борца. Перед схваткой должны показать вещь, на которую ставят». Петр с Иваном вынуждены были отправиться на поиски исчезнувшего борца и злополучного креста. А остальные с поникшей головой отправились к песчаному берегу под холмом, где возвышался Кремль. На больших каменных валунах берега восседала разношерстная толпа островитян, словно стая ворон. Чтобы лицезреть громогласно объявленную схватку, с материка прибыли даже начальники дальних командировок. Яблоку негде упасть. Народ в рваных телогрейках кипит и шумит, как морская волна, пытаясь сделать выгодную ставку. Здесь вылезли заначки, от которых волосы встают дыбом, начиная от собачьих шкур, кончая внутренностями чаек: золотые зубы усопших, клыки моржей, отобранные у интеллигентов очки, портсигары, папиросы, рисунки грудастых дам. Товарищи Михаила в испуге от затеянной ими же сделки спрятались за спинами стоящих в заднем ряду людей.

Посередине толпы для борьбы была оставлена круглая площадка. Там великий борец Медведь, раздевшись по пояс, стоя играл мощными мышцами бицепсов. Как очищенная от коры сосна, торс великана блестел, подтверждая его природную силу. Подобные совковым лопатам мозолистые лапы длинных рук угрожающе издавали треск, когда он, разминаясь, похлопывал ими. Крепкие, как стволы, стопы ног уверенно уходили вглубь песка, словно несокрушимые столбы. Всем показалось, что ни одна живая душа эту глыбу из камня не сдвинет и с места. Не было заметно ни малейшего волнения, напряжения. Его глубоко посаженные глаза из-под выступающего лба смотрели спокойно, хладнокровно, демонстрируя несокрушимую уверенность в себе. Нарисовавшийся на убогом холсте лагерной жизни настоящий былинный богатырь своей привораживающей, могучей красотой притягивал тысячи взглядов, любовавшихся им.

А якуты, увидев всю эту излучаемую борцом силу, совсем упали духом.

— Куда делся ваш хваленый борец? От испуга в штаны наложил или забился в мышиную норку? — заорал Минин, пробегая мимо них.

Сегодня он главный, поэтому стал еще более шустрым и прытким.

Вдруг за спинами галдящих людей зазвучал бойкий голос Петра:

— Да здесь мы!

Люди расступились, как по мановению руки фокусника. Появился Михаил, он нес на руках отца Федора.

А тот худыми руками прижимал к себе крест. Вокруг раздался хохот.

— Вот идиот, притащил еще попишку вместо себя. Какого огромного защитника себе нашел! — Минин, увидев их, поднял на смех.

Тогда отец Федор вытащил из старого пальто большой серебряный крест, не отцепляя его от мощной цепочки, и сунул Минину под нос. И, не дав как следует разглядеть крест, тотчас спрятал обратно. Конечно, если бы он отдал крест, то тут же потерял бы. И потому задумал такую хитрость.

Хохот вокруг усилился: «Притащили попишку, чтоб отдать крест вместе с головой». Им было невдомек, что  Федор сам придумал такую уловку, чтобы увидеть схватку своими глазами. Когда Михаил зашел к нему, он тут же выпалил: «Увижу, как ты завалишь Медведя, и уйду в иной мир с легким сердцем. Возьми меня с собой. Понесешь на руках, ибо я уже не могу ходить, а крест сниму с шеи только сам». Михаил так и сделал. Не замечая издевок, Михаил бережно, как фарфоровую статуэтку, усадил Федора на видное место и спокойно вышел на площадку для борьбы. С невозмутимым видом снял рваную телогрейку и бросил под ноги отцу Федору. После снял грязную рубашку и бережно протянул Петру. Вся эта церемония происходила под громкий издевательский смех толпы. Теперь Михаил распрямил плечи, выпятил крепкую грудь, поднял голову и непоколебимо встал против противника. Нарочно, со смаком плюнул в мозолистую ладонь и потер руки, как бы готовясь к схватке. Народ быстро затих. Стало понятно, что вышел достойный противник, настоящий борец. Некоторые, открестившись от Медведя, тотчас же перекинулась на сторону Михаила. Ставки тут же выросли. Многие озадаченно чесали затылки.

Да-а, что уж говорить, одним своим видом борцы сразили всех. Смотреть на них было любо-дорого. Природа щедро наградила обоих телом и физической красотой. А сами борцы понимали, что за ними стоят сотни, нет, тысячи униженных, оскорбленных, цепляющихся каждую секунду за свою жалкую жизнь, жаждущих этого зрелища, чтобы хоть на минуту забыться и вкусить победное торжество. И борцам придется биться до конца, стремиться к победе любой ценой. Вздыхающее пронизывающим холодом Белое море тоже притихло, чтобы понаблюдать своими черными от гнева очами жестокую схватку за жизнь, за право существования на многострадальном берегу.

* * *

«Мы, якуты, как попали в те места, быстро оказались втянуты по горло в трясину лагеря. Совсем упав духом под тяжестью унизительного гнета, ходили, не поднимая головы. Остров Соловки смердящим запахом напоминал горькую слезу. Постоянный голод довел нас до истощения. И теперь все, словно выброшенные волной на берег мальки, которых сушили на ветру, ползли с открытым ртом, чтоб не задохнуться. Хотя климат острова вроде северный, сквозные сырые ветра, без конца льющие холодные дожди с неутихающими громовыми раскатами, резали наши тела, словно острым ножом, изувечивая до безобразия.

Мы были детьми из лучших и знатных родов своего народа. Нам не была привычна тяжелая черная работа, от которой ломались наши тонкие кости. И эта невыносимая немощь удваивала наши мучения. Жидкая уха из морской рыбы, травяные и овощные блюда людям, которые прежде питались исключительно мясом и молочными продуктами, оказались бесполезными. В первый же год от постоянного голода и сырости многие заболели туберкулезом. Наши избалованные теплой меховой одеждой почки не выдерживали постоянную сырость и ледяную воду, куда нас загоняли, угрожая расстрелом.

Нас всех воспитывали и обучали грамоте лучшие представители политической ссылки, образованные и интеллигентные люди. Мы умели говорить и писать на нескольких языках, а постоять за себя не смогли. И уголовные элементы своими зверскими издевательствами и побоями опускали нас до самых низов.

Поэтому мы все страстно надеялись, что Михаил Корнилов

— Крепыш, Мэхээлэ, сумеет показать, что мы не хуже других. Тогда, может быть, всеобщее презрительное отношение окружающих изменится и будут относиться к нам более снисходительно. Ведь мы такие же, как они, люди, которые попали под железную метлу жестокой политики власти.

Если быть откровенным, то там, на оторванном от всего мира клочке земли, балом правил воистину дьявол. Все обитатели этого страшного острова, изнывая от мук, проходили адские испытания. Там никто не думает о будущем, о любви, о дружбе, о жалости к другим. Там душа твердеет, постепенно превращаясь в камень. И когда наступает этот момент, то ты теряешь человеческий облик. Добро улетучивается, а вместо него в сердце поселяется зло. А это в Стране Пропащих приветствуется. Ежедневно, чтобы не умереть, пытаешься выполнить норму, которую тебе дал бригадир. Больше ни о чем другом и не думаешь. Кто-то бьет ногой, кто-то кроет омерзительным матом. Все это принимаешь как должное, равнодушно. Ничто не удивляет. Даже если рядом стоящий свалится замертво, не проронишь ни одной скупой слезы, а подумаешь, как бы быстрее снять с него одежду, пока тебя не опередили. Но она тебе долго не послужит, потому что найдется вор, который утащит, или найдется тот, кто выиграет ее в карты. Человек там устроен так отвратительно, что больше всего ему будет обидно, когда подадут холодную пустую баланду, где нет ни кусочка рыбы. Главная задача заключенного — сумей подтянуть штаны, и все».

III

Сидя в тесной каморке, Василий вспоминал о лагерной жизни, и ему стало так плохо, муторно на душе, что захотелось завыть волком. Но ни одна слеза из глаз не вытекла. Тюрьмы, лагеря настолько остудили юношеский пыл, что нежная душа его наглухо покрылась льдом. «Ну, что случилось, то случилось. При такой жизни счастья не видать, только горе и цепляется». Он привык, что вот уже шестой год ничто не радует его. Душа омертвела от жестокости и смирилась с мыслью о смерти.

«Где это я? В сибирке или лазарете?» —подумал Василий и посмотрел в маленькое окошко. Затем, разглядывая чулан, остановил взгляд на лежанке, где сидел, и удивился чистоте белья. Даже неловко дотрагиваться. А белье, надетое на него, хоть и чужое, но чистое, приятно пахнет мылом. «Значит, не барак и не лазарет, запах не тот». И ему почудился давно забытый, сладкий запах детства.

Вдруг послышались шаркающие шаги. Человек шел крадучись, словно не хотел будоражить его сон, но деревянные полы скрипели, как в детстве, когда по вечерам приходил к нему отец пожелать спокойной ночи. Это точно не тяжелые шаги караульного. Кто-то постучался в дверь. Василий такого не ожидал, он давно уже отвык от этого. Поэтому не ответил, виновато-затравленным взглядом глядел на дверь и пытался забиться в угол. Дверь медленно отворилась. С керосиновой лампой в руках зашел седобородый русский старик в длинном пальто.

— Здравствуй, сынок. Сегодня Господь милостив к тебе, уготовил мягкую постель. Как спал? Василию показалось, что он где-то уже слышал этот голос. Но измученная память никак не хотела возвращаться в прошлое, а инстинктивная осторожность заключенного перед незнакомцем заставила его промолчать. Лишь пытливые глаза быстро и цепко пробежали по стоящему перед ним человеку. Старая сутана, опоясанная веревкой, характерный говор старика указывали на то, что он из старообрядцев.

— Ну, ладушки, можешь не говорить, я понимаю.

— Старик поставил керосинку на подоконник и спросил: — Ты, надеюсь, не жулик и не вор? У нас уже ничего нет, все ограбили. Да чего там, теперь не разберешь, — то ли задавая вопросы, то ли сам с собой разговаривая, старик внимательно разглядывал измученное лицо Василия. — Так и быть... Скоро моя дочка накормит тебя. А по надобности ходи пока вот сюда, — указал на угол, где стояло разбитое ведро. Василий приподнял голову, чтобы спросить про свое местонахождение.

Старец понял сразу:

— Это моя община. Здесь, кроме меня и дочери, есть несколько скопцов-монахов. Ты не бойся, сынок, отдыхай, поправляйся, думаю, придут за тобой нескоро. И не думай, что я помогаю тебе по своей воле, помогаю по велению Отца Небесного. — Старик неуклюже повернулся к двери и вышел.

Через полчаса вошла крупная молодая девушка, одетая во все черное. Туго завязанный черный платок подчеркивал бледность круглого лица. Большие пшеничного цвета глаза светились покоем. Короткий вздернутый нос немного нарушал гармонию лица, а пухлые губы точно выражали добрую, открытую душу девушки.

Давно забытый запах супа из мяса опять напомнил Василию о детстве. От этого неописуемого запаха почерневшие от голода глаза забегали быстрее. Девушка без единого слова положила на колено Василия небольшой чугунный горшок. Здоровой рукой он быстро обхватил посуду, словно кто-то пытается отобрать у него.

Увидев это, девушка положила на перевязанную руку Василия огромный кусок хлеба из крупчатки, который в лагере можно было растянуть на три дня. Голод не заставил долго ждать, Василий вцепился зубами в хлеб.

Тут же заныли больные от цинги зубы. «Если болят, то живы... Лишь бы успеть, пока не отобрали», — подумал Василий и начал жадно есть хлеб и обжигающий суп из горшка. Наблюдавшая за ним девушка смахнула слезы и отвернулась в другую сторону, чтоб не видеть, как парень ест. По лагерной привычке последний кусок хлеба Василий держал на языке, чтоб подольше смаковать. Но мясистый хлеб таял не так быстро, как соловецкий. Во время еды он даже забыл про боль в вывихнутой руке. Когда девушка протянула руку, чтоб взять пустой горшок, Василий, сам не зная почему, отмахнул прочь руки хозяйки и стал пристально наблюдать за ее движением, как щенок, не желавший отдавать кость.

Девушка не выдержала:

— Господи, миленький, не скреби, продырявишь. Там же уже ничего не осталось. Я принесу чай, потом отдохнешь... — Она осторожно взяла горшок и, словно спасаясь от кусачей собаки, бросилась к выходу.

Василий остался с деревянной ложкой в руке. Скоро поспел ароматный чай. Вкус травяного горячего напитка с сахаром немного смягчил напряжение Василия. Давно забывший сытную еду желудок больно пощипывал. «Ничего-ничего, теперь можно и три дня не есть», —подумал бедняга, когда закрылась дверь за Марией.

Через полмесяца Василий, наконец, пришел в себя. От хорошей пищи появился румянец. Казавшаяся поначалу тесной и холодной маленькая каморка стала просторней и светлей.

Сегодня старец с дочерью вывели Василия во двор. О, как же свеж весенний воздух, как светло сияет лазурное небо, как бодряще пахнет смолой сосновая роща... У Василия от щедрой улыбки весеннего солнца, ласкающего теплого ветерка закружилась голова. Тихий двор, огороженный тремя жердями, дышал покоем и умиротворением. Все, кроме старца и Марии, ушли в поле. Старик выкурил почти царскую для Василия папиросу «Беломорканал». Увидев, что парень засуетился, старик прикурил ему целую папиросу из коробки. Василий об этом даже и не мечтал. В Соловках они с Володей частенько отправлялись собирать окурки. Найденные окурки хорошенько сушили и, добавив березовую подкорку, закручивали в газетный лоскут. Эту папиросу пускали по кругу. Синий дым махорки, простояв некоторое время в воздухе, улетучивался. И все провожали этот дым с какой-то безысходной тоской, как будто вместе с ним что-то безвозвратно уходило. Когда не удавалось курить, жадно пытались вдыхать кем-то выпущенный дым папироски. А тут целое курево. «Лучше не докуривать, потом понадобится», — подумав так, Василий бережно потушил папироску и засунул за ухо. Увидев это, старец с тоскливой улыбкой подал целую пачку папирос Василию, потом скрипучим старческим голосом спросил:

—Голубчик, тебя каким ветром занесло в эти края?  За дни, проведенные в общине, Василий уже привязался к старику и Марии. Поэтому, хоть и боялся, решил раскрыться.

— Вы слышали когда-нибудь, что далеко на севере живет народ саха — якуты? Я...

Тут его перебил пронзительный крик старика:

— Да ты что! Я же якут! То есть мы жили там, это наша земля. Вот оно что, ведь чувствовал с первого дня. — Старец, словно нашедший дорогую потерю, засуетился, путался в словах, щеки дергались от нервного тика, а из наполненных отчаянной радостью глаз градом потекли слезы.

Василий, не веря своим ушам, вскочил, но быстро сел обратно с видом растерянного ребенка, только что вставшего на ноги, словно перед ним рухнула стена, не дававшая прохода. От невнятных, но встревоженных слов старика его спящая душа вскрыла ледяную пелену и с ноющей болью медленно начала просыпаться. Значит, он теперь услышит новости с родины, с которой так давно потерял связь. В горле встал ком. А взволнованный старик обнял его и покрыл поцелуями.

После, отряхнув подкатившуюся слезу, взял Василия за руки и промолвил:

— Да-да, сынок... Якутия — наша родина, о ней мы тоскуем днем и ночью. Сюда мы прибыли в двадцать пятом с большими потерями в пути, но с надеждой найти лучшую долю. Кто ждал нас тут? Никто! Как только наши ноги ступили в эти края, тут же изгнали нас, как диких зверей, в тайгу. Вот так вот. Там мы имели хорошенький собственный поселок на берегу матушки-реки Лены. До революции жили спокойно, даже припеваючи. А здесь, в Центральной России, нас, старообрядцев, не жалуют нигде. То и дело отовсюду выгоняют. Когда нас угоняли в Сибирь, наш покровитель Лев Николаевич Толстой познакомил нас с доктором Прокопием Сокольниковым...

— Прокопий Нестерович был моим земляком... — Василий едва успел вставить.

А старик и не услышал это, а ушел весь в воспоминания.

— Мы боготворили этого человека, так как с его помощью доехали до Якутии благополучно, никого не потеряли по дороге. Если подумать, за несколько десятилетий только там мы узнали, что есть счастье на этой грешной земле. Ой, как хорошо мы жили, как хорошо... А когда возвращались, матушка наша не выдержала долгую изнурительную дорогу, умерла в пути.

Я взял грех на себя, оставив свою голубушку в глубоких водах реки. Бедная вот так и сгинула без могилы. Мы покинули нашу вторую родину по ее желанию. Очень уж сильно тосковала она по родимым краям. Но не доехала ведь... — Старик, как израненный по самое сердце, простонал, прижав руки к груди. — Люди совсем очерствели. А там, в Якутии, мы с местными жителями жили в мире и согласии. Якуты нас встретили дружелюбно, с открытым сердцем. Пока мы не встали на ноги, помогали едой, одеждой и жильем. Даже уступали свои лучшие земли, чтобы мы устроили свою жизнь. При этом ведь они сами изнывали от холода и голода. О, сколько наших трудов брошено на ветер. Это обширные поля обработанных земель, плодородные пашни, благодатные пастбища для скота, деревни и скиты, построенные своими руками... Что теперь ворошить, ведь не вернешь... Представляешь, я все заречные улусы снабжал зерном. Даже с помощью местных мастеров построил мельницу для помола. Дочь моя Мария родилась там, она же коренная якутка. Выросла в Павловске среди якутских детей, училась с ними. А как она разговаривает по-вашему, даже лучше якутов. Маша, дочка! — Старик с нетерпением стал звать дочь, которая хлопотала по хозяйству.

Василий понял, что старец искренне считает вершиной своего счастья жизнь в свободных краях суровой сибирской реки Лены. Василию до смерти захотелось услышать родную речь.

— Сынок, я не скрываю свой грех, ведь когда мы нашли тебя полумертвого на дороге, я же хотел тебя оставить. Но Мария так настырно настаивала, увидев твою азиатскую внешность. Сразу поняла, что ты из тех краев. Ты теперь будь спокоен, я тебя так спрячу, что сам черт не найдет. Хоть этим я отплачу свой долг якутам.

Между тем прибежала Мария. Здесь, под лучами солнца, она казалась намного моложе.

— Маша, видишь, земля, оказывается, действительно круглая. Угадай, кто он? Вася-то оказался якутом. При этих словах у Марии округлились глаза, словно увидела Отца Небесного, она руками прикрыла рот, чтоб не вскрикнуть, и кинулась к Василию. Обняла так крепко, будто вот-вот отберут его у нее.

— Боже мой, Господи... якут? — поглаживая Василия по голове как мать, которая нашла блудного сына, выдавила она сквозь слезы. — Говори же, Вася, говори! Я так соскучилась по якутскому разговору. Я же якутка, все мои подружки были якуточками. Видишь, как заблудшая овца, я бессмысленно скитаюсь, расставшись с ними... Господи! Слава Господу! — Девушка, подняв голову вверх, без всякого акцента возблагодарила Бога на якутском языке.

— Не может быть... Не думал, не гадал... Слава Богу... — прерывисто пробормотал Василий.

— Слышишь, батюшка, он настоящий якут, говорит по-якутски. Господи, ради Бога, говори, говори еще... У этой обливающейся слезами радости, крепкой на вид русской девушки, как и у Василия, проснулась беспредельная тоска по любимой родине. Ее тоска по родине, муки одичалости; страдания, как у выброшенного из гнезда птенца, накопленные до краев чаши, безостановочно текли горючими слезами. Видеть эту боль было невыносимо. Мужчины понимали ее. И вправду, могла ли Мария по собственной воле оставить родину, где впервые открыла глаза на мир.

А теперь она даже свою мать не смогла похоронить по-человечески, потеряла подруг юности, ставших ей родными, отчий дом, где могла бы завести семью. Вместо этого она в чужом краю нашла только скитания по лесам и болотам, изгоняемая страхом смерти, грабежами, унижениями. Ей было всего двадцать, когда пришлось покинуть родной дом. Она не могла расстаться с родителями. Да и не нашелся человек, который просил бы ее руки. А теперь об этом и думать не приходилась. И за кого она теперь выйдет, за медведя из тайги? Поэтому бедная Мария каждую ночь обливала слезами свою подушку, мечтая вернуться на родину. О, сколько раз она молилась об этом...

И вот за все муки Бог вознаградил ее, подбросив на дорогу измученного, израненного тюрьмами и лагерями якута Василия. А его обледенелый от нечеловеческих мук разум сегодня выдал первый росток, который наполнил горячее сердце Марии надеждой на будущее. Батюшка тоже заплакал, жалея свою дочь. Их участь была не лучше, чем у таежных разбойников. За эти несколько лет пришлось трижды менять места обитания.

Двор, который они строили, вложив последние силы и средства, власти безжалостно сожгли. Угрожали старику и монахам арестами. Старец еле откупился серебром и золотом, привезенными из Якутии с таким трудом. Чем немощней становился старец Терентий, тем сильней становилась его тревога за судьбу единственной дочери. Куда она пойдет? Кто ее возьмет замуж из глухого леса, где они скрывались от людских глаз? А всех остальных монахов не сегодня завтра поймают и отправят по лагерям.

До прихода монахов Василия уложили в скрытый чулан. Со словами «Вот и скажите теперь, что Бога нет...» старец покинул Василия. «Правда! Бог есть», — подумал было Василий, хотя там, на Соловках, он стал сомневаться в этом.

V

Василий тяжко вздохнул — воспоминания не покидают его ни днем ни ночью. Мысли улетучились, когда залаяла дворовая собака, выгоняя коз с огорода. С быстротой рыси он вскочил на ноги. Ведь привык быть всегда настороже, подсознание мгновенно улавливало любые шорохи и звуки. Но успокоился, услышав мягкие шаги хозяйки. Мария внесла в каморку дымящуюся картошку, приправляя ее своей добродушной улыбкой. Василий быстро сел за стол и с жадностью вечно голодного человека набросился на еду.

Девушка без умолку болтала, перестилая постель больного. Но внезапно затихла, словно проглотила язык. А причина была более чем странной: из белья при встряхивании выпали ломтики хлеба. Василий с ужасом пойманного вора наблюдал за действиями девушки. Встревоженная Мария теперь уже перевернула матрац и с удивлением обнаружила аккуратно выложенные ряды зачерствелых сухарей.

Девушка в растерянности постояла, потом тихо промолвила: — Это отдадим козлятам, — украдкой посмотрела в сторону Василия, который, понурив голову, сидел на табуретке, ожидая расправы.

Мария тут же со слезами на глазах упала на колени:

— Господи... Прости меня, но зачем прятать? Я бы сама собрала тебе пожитки, — и ласково положила свои руки на руку Василия.

— Мария, отведи меня в комендатуру, я больше не могу сидеть в ожидании. Мне тяжко на душе... — вымолвил Василий.

— Упаси Бог, не говори так. Скоро поправишься, и станет легче. — Мария с мольбой смотрела на Василия. Терентий и Мария несколько раз за день заходили в каморку Василия, и они втроем коротали время за разговорами о далекой Якутии. Затуманенное долгими мытарствами сознание Василия медленно, как обрывки старого романа, возвращало забытые сюжеты его жизни. Особенно были дороги близкие сердцу красоты родных просторов, алаасов и озер. И его зачерствелая душа теплела от этих воспоминаний.

— Вася, слышишь меня, я никогда не предам тебя. Ты нам самим Господом Богом послан. Мне хочется, чтоб ты всегда был со мной рядом. Я не боюсь, что ты заключенный. Вся наша страна — большая тюрьма. Разве мы с отцом от хорошей жизни прячемся здесь, в глухой тайге? Тебя и других, без вины виноватых, нарушая все божьи и человеческие законы, заточили в казематы. Все города заполонили заключенными и вооруженными надзирателями. Как видишь, мы с тобой в одинаковом положении. Господь посылает нам такие невзгоды, поэтому смирись и не думай об этом. Если хочешь уйти отсюда, то уйдем вместе. Разве не видишь, как мой отец постарел. Скоро он отойдет в иной мир, и я останусь одна. Куда мне деться? Как мне быть? Прошу, останься. Вдвоем будет легче, ведь Земля большая и мы с тобой найдем свое место. Надо только переждать. А может, и вовсе отправимся на родину, в Якутию... — Мария с грустью выдала свою заветную мечту.

«Мария. Тоже Мария, как моя мама... Все Марии. Какое дорогое сердцу имя. Маша... Может, моя Маша в облике святой предстала передо мной или это все наваждение?»

—Маша, это ты? Как жизнь нас изменила. Разве мы с тобой живы? Прости, что я не узнал тебя. —Василий сильно стиснул руки девушки.

А Мария, услышав эти слова, сразу прижалась, к Василию. Откуда ей знать, что до него у Василия были три Марии: мать, что родила, Мария Ордахова, первая любовь, и Мария Харитонова, невеста, которая мотала срок бог знает где.

—Господи, я это, я, Маша. —Девушка с трепетом шептала ему на ухо. —Я с тобой, Вася...

* * *

—Бьетесь без правил до конца, до тех пор, пока один не свернет другому шею или не завалит намертво! Тот и победит! —надрывая голос, безумствовал Минин.

Как гора с горой, столкнулись друг с другом Медведь и Михаил. Возбужденные зрители, будто проснувшаяся птичья стая, со всех сторон подняли галдеж с трехбуквенным матом, со свистом и ором, сталкивая борцов. Михаил на один вершок ниже ростом, но жилист и крепок телом. Он ловким нырком отвернулся от резкого клинча Медведя, когда тот попытался схватить его за шею. После ухода от захвата Михаил воспрянул духом, понял, что может побороться с именитым борцом. Считалось, что нет на острове человека, который смог бы устоять перед железным захватом Медведя. В Михаиле проснулась борцовская смелость и решимость. Используя свой коронный прием, попытался подсечь ногу противника, но Медведь, словно каменная глыба, даже не шелохнулся.

Азарт зрителей достиг апогея. Оба борца, ожидая удобного момента для нападения, напряженно ходили кругами. Время демонстрации силы и изучения друг друга соперниками закончилось. Оставалось улучить момент для нанесения сокрушительного удара. Вдруг Михаил с ловкостью, присущей только ему, резко бросился к ногам противника. Однако Медведь с легкостью увильнул и встречно подсек промахнувшегося Михаила. Не ожидавший этого Михаил рухнул на землю, как туша быка, которого сбросили с высоты, зарывшись носом в песок. Медведь не упустил момента, с легкостью льва подпрыгнул вверх, чтобы всей массой своего тела нанести коварный удар локтем в позвоночник лежащего. Михаил в последнюю секунду сумел увернуться от смертельного нападения, и силач сам больно ударился локтем в песок. Возбужденный Михаил рывком вскочил на ноги и с размаху сильно пнул соперника под зад. От удара о землю из носа поверженного Медведя брызнула алая кровь. Тут же раздался сотрясающий всю округу вой раненого зверя. Вскочив на ноги, он яростно бросился на соперника. Схватив огромными ручищами шею, начал душить. Теряя сознание, Михаил вспомнил забытый прием якутской борьбы хапсагая — сильными локтями своими начал закручивать удушающие руки соперника. Тот не выдержал сильнейшего закручивания руками противником, обвившего его локти как стальными прутьями. Пришлось ему ослабить захват. Михаил, собравшись с силами, толкнул его в грудь с такой силой, что Медведь, пятясь назад, неудачно поскользнулся и упал. Михаил тряхнул головой, как бодливый бык, чтоб прийти в себя, глаза налились кровью, все мускулы напряглись от злости. Тут из толпы послышался голос Петра: «Глуши его ударом правой!» От этого одобряющего возгласа Михаил с новой силой кинулся на Медведя. И остервенело стал наносить удары кулаком по лицу соперника. В этот решительный момент подбежал Минин и бросился оттаскивать его от потерявшего сознания Медведя. Скинув соперника, как содранную шкуру медведя, Михаил отошел в сторону. Минин, подбадривая своего борца, несколько раз хлопнул его по лицу. Тот, придя в себя, тяжело поднялся на ноги. И тут из толпы кто-то ему кинул дрын с возгласом: «Кончай его!» Медведь тут же подобрал палку и, обезумев от возгласов болельщиков, стал неистово махать им, надвигаясь на Михаила. Застигнутый врасплох борец, прикрываясь руками от смертоносных ударов, пытался наносить удары ногой. Но палка угодила ему в голову, хлынула горячая кровь, закрыв пеленой глаза. Стоял ужасный ор, которого до сих пор не слышали в здешних местах. Собрав все силы, Михаил нанес последний удар ногой в пах соперника. И почувствовал, что попал в точку. Медведь, уронив палку, согнулся от боли. Тут Михаил, не дав ему опомниться, тяжелым шагом подошел сзади, схватил за шкирку и между ног, легко поднял над головой, демонстративно повертел несколько раз и отбросил на край огромного валуна. Грозное тело великана, распластав руки, плюхнулось на землю и замерло. Толпа замолкла в оцепенении. Но через миг с удвоенной силой стала орать до небес во славу победителя: «П...! Хвала якутскому богатырю!», «Слава Бурому Медведю!». Победитель тревожно наблюдал за поверженным соперником. Чуть погодя Медведь пришел в себя. Михаил, убедившись, что тот живой, с радостной улыбкой повернулся в сторону земляков. Те, отбросив все свои сомнения, страхи, ликуя, подбежали к победителю. Все обитатели острова, кто как мог, стали восхвалять великого борца.

Расплывшийся в улыбке, подошел хозяин лагеря, похлопав Михаила по плечу, распорядился выдать ему пирог за победу, а за доставленное удовольствие приказал освободить его на три дня от работы. Больше всего обрадовал Михаила подарок начальника весом почти полкило. Оголодавшие люди давно забыли вкус мяса. А начинка что надо — это двести грамм мяса!

Вечером того же дня дневальный из хозяйственного блока принес долгожданную награду в барак. В тот вечер земляки получили огромное удовольствие, откусив по кусочку вкусной снеди. Наконец-то той ночью они уснули спокойно. Никто не стал их беспокоить.

Легенду всегда слагают в честь героев, так случилось и с борцами после знаменитого поединка. Вмиг они стали идолами для святых и грешников. Медведь при редких встречах всегда первым подавал руку Михаилу со словами: «Мой брат, якутский богатырь». Он, конечно, понимал, что Михаил поступил благородно, сохранив ему жизнь, хотя по правилам схватки мог бы и добить.