Паар
— О, кӧрдек ле, Хызик. Кем пу? — сиден хыринаң, холларын чалбах чаза тудып, талтайып ала, нанҷым минзер ӧрчiлiг пастыр килир.
Мин дее ӧрiнгенiмнең хулахтарыма теере ырҷайыбысханымны сизiнмин халғам. Ибде пастым иргi нынҷымны, Пенкенi.
— Че, парааң-парааң туразар, — холымнаң минi чидiнiп, хормачыланча. — Хайди оңнабин халып кiрдiң, Мекей?
Чыллар ӧтiре сӱӱлген тылаас-хабарлар хохчырап парғанда, пiр-iкi iрӱмкеҷекке, кӱскӱ пайның ас-тамағына харнылар тосханда, Пенкенi чӧптедiм:
— Че, Пенке, iкiҷе мылтых тап. Мының алнындағыны сағысха кирiп, Алтын кӧлзер пар килеең. Иирге хас па алай ӧртек пилен полар.
Кӧрзем, Пенкенiң сағам на чылтыңнасчатхан хормачы кӧрiзi саңайға алызыбысты. Ипчiзi, андар сынҷылығ кӧрiзiн тастап, сым одырыбысхан. Мин, ах-тик ле пол парып, сымох ла нандырығ сағыпчам. Пенке, пес иңнiндегi «Прима» пачказынаң сигарет сығарып, кӧӧлҷе тамызыбысты.
— Син, Мекей, нанҷы даа ползаң, минi пыролаба. Хустап парбаспын, — кизе сапты.
— Ноға? — хахап таа пардым. Городтаң аалзар килiп, чазыҷа, тик нимеске дее мылтых артынып, Алтын кӧл хазынҷа нанҷымнаң пас чӧрерiме чидiкпин килгем. А ол, тiзең...
— Iкi чыл мының алнында чӧргем. Чидер. Паза — аасхынчам — чӧрiлбес, — хойығ ыс пурладыбызып, iдiс-хамыс аразында хайынчатхан Хызиксер харах пулиинаң кӧрiбiзiп, минзер айланча. — Хомай кiзiбiн, Мекей. Сағам Алтын кӧл хыринда пуғдай кисчебiс. Кӧлзер кӧрiбiссемӧк, чӱрек сысти ла тӱсче. Сағыстаң чир сыхпинча.
Пенке, минзер пыролығ кӧрiбiзiп, ӱгдереен састарын сыйбағлап, чооғын узаратча:
— Кхе... — ӧнетiн чидiлiп, пастады. — Кирек пуох туста полған. Мин, позың пiлчезiң, орғах тузында комбайннаң, хон салған ипчiмнең не чiли, чара чуртап полбинчам. Чазыда ла, чазыда. Алындағы чыл пiстiң чазыларда тамах илбек сыххан. Тамах кизерiн тоос париғанда, Алтын кӧл ле хыри халған.
Пiрсiнде комбайнымның косилказы туюхтал парған, турғызыбыстым. Тӱзiп, арығлапчатханымда, кӧлзертiн хастар табызы истiле тӱскен. Мының алнында анда тилем хус таа тӱспеҷең. Ам «га-га» да «га-га». Мӧкейе тоғынып тал парған пилiмнi тӱзедiп, кирiлiбiстiм. Харахтарым кӧлзер ле, сағынчам: кӧрiп тее аларға пу чапсых хустарны. Китенiп ала, ағырин хамыс аразынҷа суғзар чағдапчам. Оланай пас парза, хуйдырыбысхадағ. Суға чидiп, хамыс аразында чочайа одыр салдым. Чардаң оортах нимес — хустар. Олаңай хастардаң сала кiчiге тӧӧйлер. Суғда соом ала чӱс чӧрчелер.
Пiрееде iкӧлең хахлаастарынаң пiрiкчелер. Охсанысчатханнары ба таң. Анаң пiрсi, кӧлнi ханаттарынаң сапхлап, хыйа тисче. Iкiнҷiзi, пос ла салыныбызып, чӱспин дее, аннаң ӧкерсiнчеткен осхас. Соонаң пiрсi пазох арғызынзар чӱс килiп, ниме-де хус тiлiнең кибелiзiп, кӧӧлҷе чӱс чӧрчелер. Пiр орында тохтабыстылар. Пiрсi тумзуғынаң арғызын иркелетчеткен осхас. Пилiндегi чӱглерiн сиберли тарапчатханға тӧӧй. Амыр, ағылах кӧлде оларға чахсы. Ӧкерсiнiп алып, комбайнымзар парчам.
Iстiмде кинетiн не чiтiг ачырғас. «Эк, ябыл, мылтых таа чоғыл. Атып алып, семьямны чапсых мӱннең азырирҷых. Тохтаңар адыр...» Изi чохтанып, комбайнға одыра тӱстiм.
Ол кӱн ибзер иирде тынастабинаң чиде салғам.
— Ниме пол парды? — сурча Хызик.
— Пiр дее ниме... — пiлдiзi чох ла нандыр салғам. «Иирде кӧргейзiң», — соң кӱн, мылтых чӱктене, Хызиктiң суриина iстiмде нандырғам.
Пазох чазы кӱӱлепче. Тоғыс морсымнығ парча. Кизерiн дее iкi кӱн пазынаң тоосхадағбыс... Минiң харахтар кӧлде ле. Дробьнаң ухталған мылтиим хости. Иирзер, комбайнымны хада тоғынчатхан арғызыма пирiбiзiп, маңзырағлығ — Алтын кӧлзер. Кӱӱлес соонаң сымзырыхха хулахтар сыңырапча. Хастар сағбазы пiлдiрбезе дее, чымыйған хоосха чiли, кӧлзер чыл парим. «А-а, мында осхастар», — ӧрiне тӱстiм, хулахтарым чарып парып, хамыстар кистiнзертiн хастар ӱнi истiлгенде.
Ок-а, хастар оортах арах. Киҷеегӧк чiли, ынағ чӱс чӧрчелер. Олар ла iкӧлең чiли, пу чылбыраң хорғамҷыл ӧңнiг кӧлде. Саңайға прай хорғысты ундутхан осхастар. Оларға ӧкерсiнiп, атарға даа айастығ.
Че ачынзам даа, сағызымда Хызик хайнатчатхан кӧдестегi хас мӱнiнiң тураа толдыра хойығ, тадылығ чызы паза палаларымның, чапсых ит чирге чидiкпин, чӱгӱрiс чӧрчеткеннерi хыҷыхтандырыбысхан. Тiзекке истiг иде одырып, мылтығымны арғызын тумзуғынаң ирке сыйбапчатхан хассар кӧӧлҷе кӧстепчем. Чӱректерi ле пiлген чiли, хастар кинетiн, амыр кӧлде тегiлек салғахтарны артызып, кӧдiрiлiбiстiлер. Минiң ӱстӱмҷе учух парирлар.
Пiрсiн не кӧрiп, маңзытта чахсы даа кӧстебин, хыйлағ пазыбыстым. Чалбах чазыда мылтых табызы кинетiн не кӱпли тӱскен. А-а, пiрсi, ханаттарынаң сабын полбин, чирзер тӱс килир.
Iкiнҷi хазы, тiзең, чобалыстығ хаахтап, кӧл ӱстӱн ибiр сыхты. Мылтиим улап, кӱзӱредiбiстiм, че чаза. Хас, тигiрзер пӧзiк кӧдiрiлiп, арғызын хығырча. Анзынзар пардым. Хазым тӱңдере чатча. Пiр ханады сылых ла хан, чирнi ле паарланчатхан чiли чазыл партыр. Мойнын сӧӧде тудып, тигiрде чобалып хысхырчатхан арғызын мӧңiс харахтарынаң хооп чӧрче. Мин чағдап килгенде, тигiрдең харах албин, майың табыснаң арғызына хоптанып, хысхыра тӱскен. Саа чох ханаттарынаң тизерге ӱбенче.
Хазым ам даа тiрiг. Хайди итчең? Сухчаң сӱӱмек чоғыл. Хаҷан хастың сӱлейкеленчеткен харахтары минзер сурынчатхан чiли кӧрiбiскенде, чоо тудыбызарға холым парбаан. Холтых ла алтына суғып, ибзер маңзыттығ парим. Аразы тың на ырах нимес.
Таң ағыриина сыдабин, хазым, узун мойнын тигiрзер сӧӧлiндiрiп, чазығ табыснаң «хи-ах» тiп, аахтап салча. Мин андар хайбинчам даа. Пазох ла «хи-ах», анаң пар-чох кӱзiн чыып, хыза тутыр салған ханаттарын позыдарға сiренчеткен осхас. Кӧрiзi тигiрде ле.
Хараам кӧдiрiбiссем: анда арғызы, айлахтанып, пiстiң ӱстӱбiсче учухча. Пiрде, чабыс тӱс килiп, арғызын хығырчатхан осхас. «Ӱдес, ӱдес, хазыҷах...» — хыҷанчам iстiмде анзына даа.
Хайдағ соолған ниме полған-а хас. Мекей! Арда читiре хооп килген.
Оградаа кiрчеткенiмде, холымдағы хас, пазох сағ чох пазын тӱбi чох кӧгiлбей тигiрзер кӧдiрiп, «хи-ха» тiп, ачырғастығ табыснаң хысхырыбысхан. Арса, прай даа хысхаҷах чуртазы анда кӧрiнген. Усчатхан харахтары, пӧзiкте халған хынған арғызынаң саңайға анымҷохтазып, чабыл парғаннар. Пазы, пос ла чирзер салбаңнап, сӧӧгi аар полыбысхан.
Ам даа, сағын килзем, харах ла алнында осхас ол хастың тӱгенҷi кӧрiзi. Аның ӱчӱн позымны ӧлгенҷе пыролим. Обал-худай.
Иирде, Хызанча хонҷых ӧрекеннi мӱнге хығыр килiп, азыранғабыс. Хайдағ даа полза, чапсых мӱн. Пiр-iкi кӱннең тамах тоғызы тоозылған. Хас таа, мӱн дее ундудыл парған полған. Тiгi хаңааны тыхтап чӧрчеткем. Кинетiн ӱстӱмде — хас табызы. Харахтарымны кӧдiрiбiссем, тигiрде хас учух чӧр. Пiстiң не чурттың ӱстӱнде айлахтан чӧрче. Пӧзiк. Ӱр кӧр турғам. Айлахтанып-айлахтанып, Алтын кӧлзер алдыра учуға халған. Хызикке чоохтапчам. Ол тiпче:
— Пiрсiн чобат салғазың. Ам аны тiлепче полар. Чахсаа полбас...
Iкiнҷi кӱнiнде, комбайнымны ӧӧн аалзар апар салып, ибзер килгенiмде, тигiрде пазох ол хас. Ӧкпеленiбiскем: минiң не чуртым ӱстӱнде айлахтан чӧрiп, чахсы ла ниме тӧлкелепче полбас пу айна. Мылтых сығар килгем. Атарға улап чӧргенiмде, кӧлзерӧк учуға халған. Мин, синi тӧлкелеттiрем тiп, iстiм тарланып, мылтиимны iлгiссер iл салғам.
Мин улам на ӧкпеде. Ноо айназына сырбал парды тiп сағысха тӱсчем. Хас кiзi нимес iзе. Сағыс чоғыл. Пос алынҷа пӧгiнчем. Хызанча ӧрекен, ниме ле полза чоохтағлап, улам на хосча. Мының алнында мындағ кирек полған... Iди тiҷеңнер... Аны истiп, худым улам на хуйбырапча.
Мин тоғысха парыбысчатхан арада ол хас ааллап ла килчеткен осхас. Илееде кӱн ирт парған. Пiрсiнде, позырахта, ибде пол парғам. Ипчiм кип-азахтар тiкчеткен. Мин палты сабы чазапчатхам.
— Паба-аң, огородта пазох ол хас учух чӧрче, — кинетiн тасхартын тун оолғым чӱгӱр килген.
— О-о амох... — ӧрiн парып, мылтиим хаптым.
Хызанча ӧрекеннiң кип-чоохтары сағысха тыс пирбин, хастың сырбал парған хылығы чӱреемнi хатырыбысты. Мылтығымны кӧстеп, хыйлағ пазыбыстым.
Ӧкiс хас, аны ла сағаан чiли, чирге паарли ханаттарын чазыбызып, аңдарыл парған. Саңай чӱреене теңен осхас. Хыймырабаан даа. Ағыл килiп, Хызикке пирчем.
— Ма, чулыбыс.
— Маң чоғыл. Хызанча ӧрекеннi хығыр кил. Чулзын. Хызанча ӧрекен тоғысха чапсынды. Пiс, пiр дее ле ниме полбаан чiли, тоғызыбыстох айнытчабыс. Тӱрчедең ӧрекен ӱрӱге тӱскен.
— Йо, халах. Хайди арып парған-а пу хас. Кӱскӱде симiс поларға кирек се. Мының хуруғ ла сӧӧгi.
— Арых таа полза, мӱнi сыхпас па, — чараттым. Хонҷых, хасты чулыбызып, iстiн чарчатхан осхас.
— Йо, худай, — чачыраңни тӱстi пазох ӧрекен.
— Ниме пол парды? — Хызик чочып парған осхас.
— Кӧрзер, паары ханҷа ла, — пiстi хыринзар хығырча.
— Прай соол партыр.
— Ханҷа кирек се?
— Мынҷа ла хайди полар? Прай хайылып, соол партыр ноо... — хас паарын пiске кӧзiтче. — Мынзы iргек. Тӱнеегiзi тiзi полған. Кӧрзер, аң-хустың даа хынызы хайдағ илбек нимедiр, эй. Паары тӱгенҷе чобалтыр хайран парасхан.
Минiң, аны ла испинең чӱреем ачи ле тӱскен, — чооғын тохтадып, сағысха тузiбiскен Пенке.
— Анаң чи? — сурчам.
— Сӱбӱрекке ораап алып, Алтын кӧл чарынзар апарып, кӧӧм салғам. Олох ӧӧрезiнең кӧӧленiскен орыннаң чiкке. Кiзiнi ле чiли, — нанҷым, пазын тӧбiн тӱзiрiп, «Приманы» сор сыххан. Сымзырых ла одырыбысхан, арса... ам даа Пенке нанҷымның харааның алнында ол iкi хустың тӱстегi осхас кӧгiлбей кӧӧленiзi...
Печень
— О, Хызик, смотри-ка. Кто это? — со стороны забора, слегка косолапя, широко раскрыв руки, ко мне радостно подходит мой друг.
Я тоже от радости даже не заметил, как улыбнулся до ушей. Своего старого друга Пенку застал дома.
— Ну, идём-идём в дом, — взяв меня за руку, шутит.
— Мекей, как ты зашёл, непонятно?
Когда накопившиеся годами новости были обсуждены, одна-две рюмки были пропущены, насытились дарами богатой осени, я стал уговаривать Пенку:
— Пенке, найди два ружья. Сходим к Золотому озеру, вспомним молодость. К ужину гусь или утка будут готовы.
Вижу, у Пенки только что поблёскивающий озорной взгляд совсем меняется. Бросив свой присматривающийся взгляд на мужа, жена тихо села.
Я, сильно растерявшись, также тихо жду ответа. Пенке, достав сигарету из пачки «Примы», которая находилась на печи, медленно закурил.
Ты, Мекей, хоть мой друг, не обвиняй меня. Охотиться за птицей не пойду, — отрезал он.
— Почему? — удивился я. Я с большим нетерпением приехал, чтобы, приехав из города в деревню, на всякий случай, перекинув ружье через плечо, по берегу Золотого озера с другом пройтись. А он...
— Ходил два года назад. Хватит. Больше не пойду, — выпустив густой клуб дыма, краем глаза взглянув на Хызик, хлопочущую по дому, обращается ко мне. — Плохой я человек, Мекей. Сейчас пшеницу жнём возле Золотого озера. Как только на озеро посмотрю, сразу сердце защемит. Не выходит из головы.
Пенке, бросив на меня виноватый взгляд, поглаживая растрёпанные волосы, продолжает свою речь:
— Кхе... — специально кашлянув, начал. — Дело было в это же время года. Сам знаешь, я во время жатвы с комбайном, как с любимой женой, раздельно жить не могу. Всё время в поле, в поле. В позапрошлом году на наших полях богатая пшеница уродилась. Жатва пшеницы уже подходила к концу, оставалось убрать только возле Золотого озера.
Однажды косилка моего комбайна закупорилась, и я остановил комбайн. Когда, спустившись, начал чистить, со стороны озера послышались крики гусей. Раньше там птицы почти не спускались. А теперь «га-га» да «га-га».
Я потянулся, выпрямив уставшую из-за работы в наклон спину. Бросая взор своих глаз только к озеру, думаю: хоть бы увидеть этих удивительных птиц. Подкрадываясь, медленно среди камышей приближаюсь к воде. Если идти обычными шагами, можно их вспугнуть. Дойдя до воды, уселся торчком среди камышей. Птицы недалеко от берега. От обычных гусей отличаются меньшим размером. Купаясь в воде, плавают. Иногда вдвоём клювами соединяются. То ли они так целуются. Потом один из гусей, ударяя крыльями воду, уплывает в сторону. А второй непринуждённо, не плывя, будто любуется им. Потом один из них, снова подплыв к другу, что-то скажет на своём птичьем языке, затем медленно плавают по воде. Вот они в одном месте остановились. Один из них клювом будто нежит друга. Словно аккуратно расчесывает перья, расположенные на спине. В спокойном, уединённом озере им очень хорошо. Насладившись этой красотой, иду к своему комбайну.
Внутри как-то вдруг досадно стало. «Эх, даже ружья нет. Подстрелить бы, семью удивительным бульоном накормить. Подождите...» Почувствовав себя неуютно, уселся за руль комбайна.
В этот день к вечеру, задыхаясь, пришёл домой.
—Что случилось? —спрашивает Хызик.
—Ничего... —как-то непонятно ответил я. «Вечером увидишь»,—на другой день, взвалив на плечо ружьё, про себя ответил на вопрос Хызик. Поле опять гудит. Внушительная работа идёт. Жатву возможно через два дня закончим... Взгляд моих глаз только на озере. Заряжённое дробью ружьё рядом. К вечеру, передав комбайн своему напарнику, поспешил к Золотому озеру. После такого гула в ушах всё__ ещё шумит. Хотя появления гусей незаметно, всё равно как тихий, смирный кот, пробираюсь к озеру. «А-а, тут они»,— обрадовался я, когда за камышами послышались гусиные голоса.
Ой, гуси плавают далековато. Как и вчера, плавают дружно. Словно они только вдвоём на этом гладком свинцовом озере. Словно совсем забыли про все опасения. Любуюсь ими, даже стрелять жалко.
Хоть и жалею, а мысли о запахе на весь дом густого вкуснейшего гусиного бульона, который в казане варит Хызик, и о беготне моих детей в нетерпеливом ожидании лакомого, вкуснейшего мяса меня соблазнили. Удобно усевшись на колени, ружьём медленно целюсь в гуся, нежно поглаживающего подругу клювом.
Словно сердцем почувствовав, оставив круглые волны на спокойном озере, гуси вдруг поднялись ввысь. Вот летят надо мной.
Глядя на одного, даже хорошо не целясь, в спешке нажал курок. В широком поле вдруг раздался выстрел. А-а, один из гусей обессилевшими крыльями падает на землю.
Второй гусь, тоскливо, печально крича, стал кружить над озером. Прицелившись, опять нажал на курок, мимо... Гусь, поднявшись высоко в небо, зовёт подругу.
Иду к первому гусю. Гусь лежит опрокинувшись. Одно крыло полностью в крови, раскрылось, словно землю обнимает. Вытянув шею, грустными глазами водит за другом, который печально кричит в небе. Когда я приблизился, гусь, не отводя взгляда с неба, жалуясь своему другу, слабым голосом выкрикнул. Пытается сбежать своими обессилевшими крыльями.
Гусь всё ещё живой. Что делать? Сумки с собой тоже нет. Добить рука не поднялась, когда остекленевшие глаза гуся, прося, на меня посмотрели. Сунув за пазуху, спеша, зашагал домой. Расстояние небольшое. То ли из-за невыносимой боли, гусь мой, вытягивая длинную шею к небу, покрикивает слабым голосом «хи-ах». Я на него внимания не обращаю. Опять «хи-ах» кричит, потом, собрав всю оставшуюся силу, видимо пытается освободить прижатые крылья. Взгляд только на небе. Я поднял глаза к небу: а там друг, кружась, летит над нами. Иногда, опустившись ниже, будто подругу зовёт. «Провожай, провожай, гусь...» — угрожаю и этому гусю про себя. Какой окаянный гусь, а Мекей! Прямо до дома следовал за нами.
Когда я входил в ограду, гусь в моих руках опять, подняв обессилевшую голову к бездонному синему небу, выкрикнул досадным криком. Наверное, там пронеслась вся его короткая жизнь. Навсегда простившись с любимым другом, оставшимся на высоте, замирающие глаза гуся закрылись. Голова легко повисла к земле, тело стало тяжелее.
И сейчас, как вспомню, словно перед глазами последний взгляд того гуся. Из-за этого до смерти буду винить себя. Боже мой.
Вечером ужинали, пригласив на бульон старушку- соседку Хызанчу. Как бы там ни было, бульон лакомый, вкусный.
Через день-два жатва пшеницы закончилась. И гусь, и бульон уже были забыты. Вон ту телегу чинил. Вдруг надо мной — крик гуся. Поднимаю глаза, в небе летает гусь. Кружит только над нашим домом. Высоко. Долго смотрел. Покружив-покружив, улетел к Золотому озеру. Рассказал об этом Хызик. Она говорит:
— Одного подстрелил. Теперь его ищет, наверное. Не к добру это...
На другой день когда, увезя комбайн в центральное село, вернулся домой, в небе опять этот гусь. Я разгневался: кружась над моим домом, добра не накличет этот чёрт. Вытащил ружьё. Когда я начал прицеливаться, улетел к озеру. Я тебе дам ворожить, раздражённо повесил ружьё на вешалку.
Я ещё больше в гневе. Думаю: какого чёрта привязался. Гусь ведь не человек. Ума не приложу. Про себя решаю. Старуха Хызанча своими разными рассказами туда же добавляет. Когда-то давно такой случай был... Так говорили... Это слыша, душа ещё больше пугается. Когда я ухожу на работу, этот гусь, оказывается, прилетает в гости. Много дней прошло. Однажды, в воскресенье, я оказался дома. Жена шила одежду.
Я рукоятку топора обрабатывал.
— Отец, в огороде тот гусь летает, — вдруг с улицы прибежал мой старший сын.
— О-о, сейчас... — обрадовавшись, схватил ружьё. Предания старухи Хызанчи мыслям покоя не дававшие, надоедливое отношение гуся укрепили моё сердце. Прицелившись, нажал на курок. Осиротевший гусь, словно только этого ждал, лёг на землю грудью. Видно, в самое сердце попал. Даже не пошевелился. Принеся домой, даю Хызик.
— На, обработай.
— Некогда. Позови Хызанчу-старуху. Пусть обработает. Старуха Хызанча принялась за работу. А мы, как ни в чём не бывало, продолжаем свою работу. Немного погодя старуха взволнованно воскликнула:
— Ох, беда. Как гусь истощал. Осенью ведь должен быть жирным. У этого гуся одни кости.
— Хоть и худой бульон-то будет, — решил я. Соседка, выщипав гуся, похоже, вытаскивает внутренности.
— О боже,— опять воскликнула старуха
— Что случилось? — испуганно спросила Хызик.
— Смотрите, печень какая маленькая, вся высохла, — зовёт нас к себе.
— А сколько надо?
— Только столько как может быть? Полностью растаяла и высохла... — нам показывает печень гуся. — Это самец. В прошлый раз самка была. Видите, даже у зверей и птиц любовь велика. Бедняга до истощения печени страдал, мучился.
Как только это услышал, у меня сердце так защемило, — прервав речь, Пенке задумался.
— Что потом? — спрашиваю.
— Завернув в тряпку, унёс к берегу Золотого озера, закопал напротив места, где гусь-самец миловался со своей любимой подругой. Как человека, — друг мой, опустив голову, начал сосать «Приму». Тихо-тихо сел... может и сейчас перед глазами моего друга Пенки голубая, словно во сне, любовь этих двух птиц.
* Тахпах — лирическая песня.
** Посредством поклонения Мать-Огню хакасы до сих пор производят подношения покойникам, насыщают пищей, считая их души живыми.
