Грушевое дерево

Автор:
Шахвелед Шахмарданов
Перевод:
Виктор Куллэ

Грушевое дерево

 

Я расскажу о грушевом дереве, что растёт возле нашего приусадебного участка. Ты спросишь, дикое оно или культурное? Правильный вопрос: из словосочетания грушевое дерево определить трудно. Пожалуй, вообще невозможно. Если скажу, что дерево культурное, садовое, — я, конечно же, допущу ошибку. Сколь бы я ни желал, чтобы оно считалось культурным, — не станет. Но диким поименовать его тоже не могу… Не хочу я называть его диким! Отчего так? Ей-богу, ответить сложно. Почему у меня особое к нему отношение, сам из рассказа догадаешься. А пока буду называть его просто грушевым деревом.

Тут ведь ещё такое дело. Выше я сказал, что растёт оно подле нашего поля. Это не совсем так: дерево стоит на меже между нашим полем — и полем соседа. По сельским меркам, даже дальнего родственника. Можно подумать, что дерево произросло как межевой знак между двумя полями или кто-то специально его там посадил. В том, что эту грушу никто не сажал, — я уверен твёрдо. Со слов дедушки знаю. Ему сто тринадцатый год идёт, и когда он молод был, дерево уже стояло.

— Насколько знаю, эта благословенная груша росла здесь всегда, — ответил однажды дед на вопрос о возрасте дерева. — Твой прапрадед говорил мне, что при нём дерево высилось твёрдо. Потому и нарекли его именем прадеда.

Это правда. Все сельчане называют дерево грушей Амирхана. У нас есть обычай: дерево, растущее подле дома, огорода, сада, поля, называют именем человека — хозяина дома или поля… На угодьях села и сейчас встречаются груша Мирзахана, орех Усмана, груша Байбута и другие. Хотя утверждать точно не могу, думаю, что когда-то они стояли на земле того или иного сельчанина — а нынче растут на общественных территориях, потому и назвать их чьими-то уже невозможно. Эти деревья поныне для нас очень важны, в этом я убеждён. В чём их важность выражается? Хотя бы просто служат селу географическими ориентирами. Летом скажешь маленькому мальчику: «Отец твой сегодня сено косит подле груши Байбута» — или, когда пшеницу жнут, пояснишь: «Мама солому собирает в поле, что ниже груши Мирзахана», — даже самый малый поймёт, куда ему идти надо.

Но груша Амирхана в речах сельчан поминается нечасто. Возможно, потому что растёт в стороне от села, нет рядом с ней участков и общественных угодий…

Ты спросишь: почему ей дали имя нашего предка, а не соседа по полю? На то есть конкретные причины. Когда-то, до появления в селе колхоза, груша располагалась в центре единственного поля Амирхана. Когда колхоз организовали, участок снизу отделили и колхозу отдали, а верхнюю сторону поля оставили Амирхану. Так и сохранилось за деревом прежнее название, одновременно оно межевой отметкой стало.

Кто и когда его здесь посадил — неизвестно. Может, дерево просто само выросло… Но вырастают ли деревья сами по себе? Тогда рядом с ним, чтобы рост от корня пошёл, другое грушевое дерево стоять должно было, его предок. А здесь, в наших краях, такие груши не растут. Возможно, росли когда-то? Но нет. Дедушка говорил, что подобных грушевых деревьев в этих местах он сам никогда не видал да и от предков о них не слыхал. А сколько живёт грушевое дерево? Около двухсот лет.

Есть ещё груша, что растёт около родника Тахришид — ниже дороги, ведущей в лезгинское село Куг. До неё более километра. Это птичья груша, мелкая. Когда созреет, огрызок у неё как каменный. А ты ведь даже не знаешь, какова груша, что у нашего поля растёт! Созревшие плоды на вид — как грецкий орех. Но их и зелёными кушать можно. Если скажу, что зелёные груши совсем не горькие, — ты не поверишь ведь. Ну разве может зелёная груша была сладкой? Вот когда она созревать начнёт, когда семена приобретут коричневый цвет — вкус приятным становится, сладковатым. А какие сочные эти груши! Тут мы и начинаем их пробовать: или зубами грызём, или делаем грушевые жернова. Ты знаешь, как делают грушевые жернова? Слушай.

Берут две груши. Обе надкусывают и начинают тереть друг о друга. Словно мельничные жернова. По краям образуется кашица. Когда соберётся много, её облизывают. Ох, у меня рот сразу слюной наполнился! Как же я лакомился тогда, в детстве, этой кашицей! Аж язык совсем белым становился… Когда так кушаешь, даже самые горькие дикие груши на вкус приятны. Даже изаган*. Иногда на жернова добавляют соль — тогда вкус у грушевых мельниц особенный. И горький, и кислый, и солёный — всё перемешано. О, какое это удовольствие! Пока груши ещё не поспели, сельские ребята только ими и заняты. Привезут в село кино или театр — дети смотрят, а карманы у всех от груш распухли. У кого карманов нет, те за пазухой держат. Ходят словно беременные. Таких, в шутку пальцем тыча, даже спрашивают: «Что случилось?.. Мальчик у тебя или девочка?!»

О, времена грушевых мельниц!..

Из груш дерева, что растёт у нашего участка, получались отменные мельницы. Очень они сочные были. А из сочных груш — и грушевые жернова вкусные. Просто так их грызть можно, лишь когда семена чернеть начинают. Если я скажу, что в этих грушах нет огрызка, не поверишь ведь. Он, естественно, имеется — только очень маленький и мягкий. Кушаешь грушу — и просто не замечаешь его. Поэтому созревшие груши, взяв за хвостик, целиком в рот отправляют — только хвостик и выбрасывают.

— От этой благословенной груши нечего выкидывать. Были бы зубы — и этот хвостик прожевать можно, — говорил дед, положив в рот созревший плод, а хвостик бросая на улицу. — Ах, какая она вкусная!.. Ей-богу, вряд ли и в райском саду такие ароматные груши водятся. Ни на какие райские груши променять их не смогу…

Груши, как известно, созревают по-разному. Одни — прямо на дереве. Другие сперва становятся желтыми, пока они ещё крепкие, а потом уже созревают. Третьи — при созревании синеют. Четвёртые падают с веток ещё твёрдыми, а потом уже дозревают — если положишь их дома или в сарае, на соломе… У нашей груши сперва начинают темнеть семена: через неделю они уже пожелтели, а ещё через неделю семена становятся цвета жёлтых утят. К тому времени плоды полностью созрели — могут падать на землю. Но найти их под деревом редко удаётся. Разве можно что-то скрыть от сельских ребятишек? К тому же дерево такое большое… Помню: солнце ещё не встало над лесом Ягван — а мы, дети, бежим к грушевому дереву. Пока чужая рука не успела плодов коснуться. Под деревом — груш без счёта. Порой казалось даже, будто вся земля под ним жёлтой краской покрашена.

Птички — сороки и вороны — тоже о вкусе этих груш знали. Едва начнут созревать — птиц на дереве прибавляется. Груши прямо с веток клюют. Их — уполовиненных, надклёванных — на ветвях много. У некоторых груш — уж какие птицы так делают, не знаю, — в боку выклевано отверстие и семена вместе с сердцевиной наружу извлечены. Особенно синицы груши любят. Глядя на этих беспокойных, шаловливых птиц, я даже думал иногда, что это от наших груш грудь у них ещё желтее становится. Всё может быть: вдруг птицы и впрямь желтизну своих грудок грушами поддерживают…

Кроме птичьей груши, до ближайшей к нашему дереву — более километра. Она растёт ниже поля Агата, на склоне. И это изаган. Вкус изагана, пока сам не попробуешь, словами описать невозможно. Такая горечь, просто яд…Честно говоря, насколько горек бывает яд, я не пробовал — но когда говорят о плодах этой груши, все единогласно утверждают: «Груши горькие, как яд». А твёрдость у них какая, какие крепкие! Пока зелёные, зуб никак не возьмёт. Кусаешь их, а зубы просто скользят по кожице. Только след от укуса и остаётся. Поэтому у юных жителей села особого влечения к ним не наблюдается. Но плоды именно этой груши, этого изагана, когда созревает, бывают очень вкусны. Когда созреют изнутри. Полностью созревший изаган приобретает черно-сероватый цвет. Детвора нашего села о нем даже сочинила такую песенку:

Это же не груша — это изаган.
Ими, как камнями, набивай карман.
Если хочешь издали на врага напасть —
твёрдым изаганом запасайся всласть.
В качестве оружия изаган верней
на земле подобранных маленьких камней.

Что до взрослых, они, встретив пасмурного, хмурого человека, так сразу и говорят: «Ты, наверное, был у поля Агата…» Или: «Кто же тебя заставил грушу Агата надкусывать?..» Или же: «Ну зачем ведёшь себя так, будто грушу Агата съел?!» Так разница, что между нашей грушей и грушей Агата, столь же велика, как между конём и ослом. Даже из слов, сказанных сельчанами, легко определить, о какой груше идёт речь. Если первая — яд, то вторая — мёд. Если первая — камень, вторая — вата. Нет, этот изаган не из предков нашей груши. Его предки горьки. А предки нашей груши, конечно же, на неё должны быть похожи. Они вкусные.

— У этой груши добрый характер, — говорит наш дед. — Мягкий характер. Умеренный. Милосердный.

Когда я впервые услышал от него такие слова — я удивлялся. «Разве бывает собственный характер у деревьев? Как могут они являть милосердие? Не больше, чем прочие деревья…» — думал я про себя. А нынче знаю: и деревья, и травы, и животные, и птицы, как люди, имеют свой характер. Среди них есть добрые и злые, противные и праздничные, сладкие и горькие. Потому и уверен, что предки нашей груши, подобно ей самой, — хорошего, милосердного характера. Но где они? Как их найти? Хотя я давно уже ищу их, ничего определённого не нашёл. Надежда, конечно, пока не исчезла. Надежда остаётся надеждой…

Других груш вокруг просто нет. Ты не подумай, что на землях нашего села вовсе нет грушевых деревьев, — их очень много. Только растут они очень далеко от нашей груши. Так что версия, что она выросла с корня другого грушевого дерева, отпадает.

Остаётся ещё одна версия. Может, дерево выросло из семечки съеденной человеком груши. Или же семечко, а то и саму грушу птица какая уронила. Сельчане всякий раз, увидев дуб, одиноко стоящий на вершине скалы за нашим аулом, удивляются: как это дерево могло здесь очутиться, как появилось, выросло? Ведь вокруг него на несколько километров дубовые деревья не растут. Наш учитель по биологии говорил, что дуб мог вырасти из жёлудя, который сюда принесла ворона или другая птица. Но почему птица эта жёлудь не склевала, что ей помешало это сделать — никто и не спрашивает, да никто и не ответит. А дуб, как страж, оберегающий спокойствие всей нашей долины, на карауле стоит зорко. Сельчане о нём так ещё говорят: этот дуб спасает всю нашу долину от молний, которые причинить ей ущерб могут. Ради этой долины ему и жизни своей не жалко. Будто бы природа сама, любя и долину нашу, и наше село, этот дуб породила. С тех пор бережёт он наше село, охраняет…. Поэтому нехорошо, неправильно говорить, как я чуть раньше сказал, что стоит этот дуб одиноко. У него есть наше село, наша долина. А у нашего села, у нашей долины — есть он…

Да, у нас этот дуб считается святым деревом. Оно для сельчан намного чище, чем деревья, которые в святых местах растут. Потому ни маленький, ни большой житель села, даже шутки ради, в его адрес легкомысленного, необдуманного, дурного, тяжёлого слова не скажет.

 

*     *     *

Как бы наше грушевое дерево здесь ни появилось — оно крепко стоит на меже. На меже согласия! Как так: на меже согласия? — может возникнуть вопрос. У некоторых из-за межи между участками возникают лишние обиды, недоразумения, даже порой, хоть и редко, руки пускать в ход начинают. А у нас по поводу межи даже разговора никогда не было. Честно говоря, наш сосед по полю, Аслим (пусть пухом будет ему земля, три года тому назад скончался), хорошим был человеком. И дети его на отца похожи, смельчаки. Они — как я раньше говорил — являются и нашими дальними родственниками. Тут ведь ещё одно дело есть. Хотя дерево называют грушей Амирхана, мы никогда не говорили, что она наша, да и они на неё не претендовали. Она как наша, так и наших соседей. Как межа общая, так и груша принадлежит обеим нашим семьям. Я не слыхал, чтобы даже между малышами о ней какой-либо неприятный спор случился. А дети, мы же знаем, из-за пустяков часто ссорятся.

Есть ещё такое дело. Грушевое дерево не только не омрачает отношения между нашими семьями — наоборот, помогает их улучшить, укрепить, сблизить. Когда идёт пахота, жатва, сбор картошки, наши семьи во время отдыха или обеда вместе рассаживаются под этим деревом, как одна семья. Чтобы один без другого хлеб кушал — такого наша груша пока не видела. И я сомневаюсь, что такой день когда-нибудь наступит. Ни при моей жизни, ни потом…

Дети двух наших семей под этим деревом всё делают вместе: и играют, и плачут, и смеются. Вот говорят: не бывает, чтобы камни в одной речке друг с другом не соприкасались. Так и чтобы дети, играя, друг друга не обидели — тоже не бывает. Только обиды эти всегда остаются среди листьев и ветвей нашей груши. Я не знаю случая, чтобы обида на том или ином поле поселилась. Одним словом, дерево это нас, наши семьи дружней делает, чем некоторых братьев и родичей.

И ещё одно. Если, стоя на меже, глянешь издали на крону груши — увидишь, что она и ветви свои раскидывает равномерно. Словно если к одному полю протянет больше веток — обидятся соседи, пойдут между ними недоразумения. Кто знает, чего наше дерево страшится? Возможно, оно и впрямь так думает. Даже тень свою грушевое дерево распределяет одинаково: до обеда тень её будет над нашим полем — после обеда переходит на поле соседа. Так что до обеда мы на нашем поле, а после обеда на поле соседа в тени отдыхаем. Даже дети наши поле для своих игр, следуя за тенью дерева, распределяют. Не только днём, но даже ночью наше грушевое дерево делит свою тень поровну. В лунные ночи… Вот если бы и среди людей встречалось такое великодушие, такое милосердие…

 

*     *     *

Да, я же не рассказал тебе, какое оно. Вроде обычное, как все остальные деревья. Не слишком высокое, не слишком огромное. Но и не маленькое. Средней кроны дерево. И оно, как все деревья, верный компас природы: веток на юг больше, чем на север. Не ошибусь, если скажу, что по нему легко определить стороны света, поскольку из трёх ­основных веток, идущих от ствола, две тянутся к восходу солнца, а третья смотрит точно на юг. Ветви, уходящие на север, — все одинаковые, средней величины. Ствол нашего грушевого дерева не так уж высок. От земли до расхождения основных веток — около двух с половиной метров. Может, чуть больше. Но одному человеку обнять его ствол не получится. Разве что двоим…

По правде говоря, под ветвью, устремлённой на юг, ещё одна была. Толщиной почти в человеческую руку. Сегодня от нее осталось лишь основание. Увидевший его сразу догадается, что ветвь не была спилена ножовкой или срублена топором — сломалась, не выдержав груза сверху. Этот обломок ветки очень нам помогал залезать на дерево. Когда я был маленьким, много раз играл этим обрубком, музыку извлекал: если сильно оттянуть щепку от обломка и отпустить, раздастся звук: ди-и-ингг! Так, цепляя большим пальцем за щепку, я часто музицировал. Если палец начинал болеть, искал плоский камешек и делал из него медиатор. А иногда, приложив ухо к стволу, я внимательно вслушивался в грудной голос груши. Удивительный был голос!

Очень красивым мне казался звук той щепки. Когда-то казался, в детстве. Теперь я давно уже на ней не играю. Теперь на ней играют другие ребята — и звук мне уже не очень нравится. Услышав его, больше огорчаюсь, чем радуюсь…

Часто, увидев обломок ветки, я задавался вопросом: отчего отец его не спилил, ножовкой не поправил. Отец всегда наши деревья подрезал, если что-то с ними случалось. Не оставлял сломанную или ненужную ветку на дереве. А тут… Однажды спросил об этом у матери. От этого вопроса она в лице переменилась. Глянула внимательно на сломанную ветку, долго стояла молча, о чём-то думая. Наконец, легко поглаживая мне волосы, сказала:

— Эта ветка давно сломалась, сын мой… Сегодня она тоже была бы крепкой ветвью, как все остальные, и плоды приносила, если бы… — Мама, о чём-то думая, припоминая, немного помолчала. — Что только не сделала с людьми проклятая война… Эти фашисты пусть и в могиле покоя никогда не найдут!.. В тот день мы в поле жали ячмень. Было после полудня. Когда облака на небе начали себя вести беспокойно, мы постарались завершить жатву и стали собирать снопы в стога. На помощь пришли жёны двоюродных братьев с детьми. С ними пришла помогать и Сельмихан. Хотя была беременна. Увидев её идущую в поле, я даже спросила: «Милая Сельмихан, ты для чего сюда пришла?» А наша бабушка шутя ответила: «Пусть, чем больше ходить станет, тем ей при родах легче будет. Разве одно и то же: ходить по мягкому полю или по твёрдой земле!.. Ты их не слушай, моя невестушка, ты бабушку слушай. Завтра, когда ты будешь рожать, тебе только бабушка и пригодится. Все свои головы спрячут. Иди сюда, ближе к бабушке!..»

Тогда в нашем тухуме** Сельмихан была самой младшей невесткой. Ещё года не исполнилось, как женился на ней наш Муса. Шёл одиннадцатый месяц. Прошлой осенью сыграли их свадьбу. А весной Муса ушёл на войну. Он уже пять месяцев воевал с фашистами. Сначала отправили его в Тифлис, на подготовку, потом увезли на фронт. И своё первое письмо он написал в пути из Тбилиси на передовую…

Мы спешили как можно скорее завершить жатву. Перед нами оставалось поле, на котором можно собрать ещё около тридцати снопов. Мы поглядывали то на идущий волнами жёлтый ячмень, то на крутящиеся по небу серые облака. Незаметно упали первые капли пришедшего дождя, редкие и крупные. Мы попросили ребят быстро дособрать снопы ячменя, а Сельмихан — сметать их в стог.

Все забеспокоились. И тут со стороны сельского кладбища донёсся плач. Развивающиеся волосы, полы широкого платья, тянущийся по земле чёрный платок, реющая на ветру шаль: это — не по идущей в поле тропе, а как попало, ударяясь о надмогильные камни, иногда оступаясь, — бежала Жарият, жена нашего соседа. Что она в своём плаче выговаривала, понять было невозможно. Поминала имя своего мужа, месяц назад убитого на войне. Мы, как прикованные, на неё смотрели. Я поняла, что она дурную весть несёт. И другие поняли, почувствовали. Но кому? Из нас троих мужья были на фронте: ваш отец, наш двоюродный брат Ризахан и Муса. Когда Жарият ещё приближалась к полю, у всех троих из груди одновременно вырвалась вопль. Вместе с нами заплакали и дети. Мы растерялись. Что делать, что сказать, куда убежать — не знали. Каждой казалось, что Жарият идёт именно к ней…

Вот она дошла до поля, остановилась и, чёрную шаль, как мёртвое тело, уронив на сжатую землю, воскликнула: «Сельмихан!..» Бросилась к ней на грудь. Плачущая с нами Сельмихан умолкла, глаза её округлились. Дважды она громко выкрикнула: «Нет! Нет!..» — и оттолкнула Жарият от себя. Ещё раз воскликнула: «Нет!» Уставилась странным взором в небеса. Потом из груди у неё вырвался страшный крик, и Сельмихан, схватившись за голову обеими руками, побежала к грушевому дереву. Обняла его.

Мы растерялись. Не знали: что делать, как поступить? Как сердце Сельмихан успокоить? Плакать с нею вместе? Сельмихан лупила кулаками, билась головой о ствол дерева, рвала на себе волосы. Просто издевалась над своим телом, будто наказывая его. Первой к ней приблизилась бабушка. Но когда бабушка попыталась отвести Сельмихан от дерева, та сильно её оттолкнула. Бабушка, споткнувшись, даже упала на землю. А по лицу Сельмихан струилась кровь. Тут мы все бросились к ней. Сельмихан, обеими руками опёршись о ствол дерева, умолкла, окаменела. Мы испугались, что она теряет сознание. Её руки повисли, разведённые пальцы била мелкая дрожь. Шагнув вперёд, Сельмихан нащупала нижнюю ветку и ухватилась за неё обеими руками. Мы ничего не понимали. Совсем растерялись. Что ей сказать? Может, подержать за руку? Сами рыдать, увидев, в каком она состоянии, перестали. Сельмихан опустила голову на грудь. Её глаза, странно расширившись, смотрели непостижимо куда… Одновременно донёсся её стон, хрустнула ветка и раздался крик новорожденного…

Наш Мусса, теперь живущий в Каспийске, тогда на свет появился. Он имя своего отца носит. И кто сегодня скажет, что родился семимесячным? Здоровым вырос, силён, как богатырь.

Спасибо Сельмихан, что вырастила такого сына. Мы в первые годы очень её просили: оставь сына у нас, выходи замуж снова. Совсем ведь молодая ещё невестка была. Нечего тут обижаться, никто бы её не упрекнул. Но не вышла. Осталась с нами, растя единственного сына. Всю свою молодость, всю свою жизнь ему отдала. Спасибо ей.

Вот так поломалась эта ветка, сын мой, — тихо завершила рассказ мама.

 

*     *     *

Тому, кто глянет на дерево издали, оно покажется или большим-пребольшим грибом, или надетой на шест огромной овечьей папахой. Особенно когда дерево в цвету. Впрямь: то ли белый гриб, то ли горская папаха.

Вокруг цветущей груши витает особый, приятный запах. Немножко пахнет жжёным сахаром. Этот воздух сколько в себя ни втягивай — ещё больше хочется. Лишь приятнее и вкуснее с каждым вдохом. Словно он сам просит: «Пей меня! Пей!» Впивая пронизанный весной, теплом, красотой и радостью густой аромат цветов груши, постоишь немножко — и удовольствие чувствуешь, кайф получаешь. Тяжесть ощущать совсем перестаёшь, организм становится лёгким, как пёрышко. Кажется, вот-вот — и в воздух воспаришь, а глаза сами по себе медленно закрываются... Одним словом, если ты ароматом цветов груши околдован — почти теряешь разум, сознание отключается. Словно не на земле ты обитаешь, а обретаешься в каком-то сказочном мире.

Я ароматом груши упиваюсь с превеликим аппетитом. Каждую весну, почти каждый день. А в некоторые дни — по два-три раза.

Вот Хайям в стихах отчего-то едва не через слово вино восхваляет. Конечно, и у вина имеются свои хорошие стороны, и оно заслуживает похвалы. Я его немало перепробовал. И всё же… Не-е-ет, не довелось видимо Хайяму испробовать аромат цветов груши, иначе бы не устоял.

Когда я наслаждаюсь ароматом цветов, вокруг дерева всегда вьётся множество пчёл и других насекомых. Они упиваются соком цветов, собирают нектар. Кажется порой, что всё дерево укутано серым туманом. А как оно в это время гудит! Насекомые, наверное, и ночью с цветов груши не улетают. Я порой им даже завидую: если я пьянею только от аромата цветения — какое же удовольствие должны получать они, пьющие нектар самих цветов!

Груша прекрасна не только весной. Она и осенью имеет особую прелесть, свою красоту. Осенью на ней листья не желтеют, как на других деревьях. На ней больше не жёлтого, а тёмно-красного цвета. Двух одинаковых по цвету листиков найти невозможно. У каждого — свой особый окрас. И в то же время на одном листке собраны оттенки всех цветов, что в природе имеются. Один другому не только не мешают — наоборот, дополняют, помогают выглядеть ярче и красивее. В эту пору груша становится восхитительной цветной музыкой, симфонией цвета. Музыка эта особенно прекрасна, когда лучи солнца играют со всеми разноцветными листьями.

Я эту цветную музыку не только осенью слушаю. Грушевое дерево дарит возможность слушать её в любое время года — не только днём, даже ночью. Мы и сейчас её услышать можем. Достаточно, сняв книгу с этажерки, раскрыть её — и маленький засушенный листок околдует нас цветной музыкой. Сами не заметим, как очутимся в плену осенней симфонии грушевого дерева… Бесконечно рад, что являюсь её пленником.

Зимой грушевое дерево, естественно, сильно меняется. Грустно на него смотреть: бледным становится, приобретает сероватый оттенок. И впрямь: кому зима к лицу? Осень украдёт все листья, и грушевое дерево совсем голым остаётся. И в такие дни мне кажется, что оно смотрит на меня с обидой, сморщившись. Во взгляде мне слышится скрытый упрёк: вы меня оставили тут, под морозом, в поле, с собою не взяли… Ах, если бы можно было дерево с собой в дом взять… Но даже обнажённое дерево перед зимой с опущенными ветвями не стоит — ведёт, ради продолжения жизни, упорную борьбу с холодом и морозами. Каждый год выходит из этой борьбы победителем. У нашего грушевого дерева крепкий характер.

Признаюсь честно: зимой я к дереву реже прихожу, чем в другие времена года. В среднем дважды в неделю. Зато гораздо чаще на него из окна или с балкона смотрю. По нескольку раз за день. Поговорить с противостоящим зимней белизне грушевым деревом из окна ничто не мешает. Разве что туман, низко лежащий над землёй, — но таких дней у нас часто не бывает. А если туманные дни на пару суток затянутся, на третий день я непременно к дереву лечу. И тогда остаюсь рядом с ним надолго. Уходит сожаление, что мы не виделись целых два дня. Прижавшись щекой к холодному стволу, я замираю. И тогда становится слышно движение крови, текущей в жилах грушевого дерева. Организму, у которого такое горячее, здоровое сердце, никакая зима, никакой холод не страшен! Но, каким бы крепким этот организм ни был, я всё же стараюсь как-то согреть его, отдать как можно больше своей теплоты.

В морозные дни наша груша особенно прекрасна. Покрытая инеем, она серебряной становится. Словно в саду сказочного Деда Мороза выросла. А если уж солнце выглянет — перед глазами впрямь неописуемая красота. Всеми цветами радуги засияет. Что тут сказать! Но всё же нужнее всей этой зимней красы хотя бы немного простого весеннего тепла. Потому мы проводим зиму, вспоминая ясные дни ушедшей весны, милосердную теплоту лета, размышляя о заботах, которые принесёт новая весна. И мечты эти помогают не ощущать зимнюю стужу.

 

*     *    *

Ещё такое дело. Если, рассказав о грушевом дереве, ни словом не упомяну о его соседях — точнее, практически жителях дерева — рассказ будет неполным и неправильным. Как ты думаешь, кто они? Муравьи!

В пяти-шести метрах к северу от ствола находится большой муравейник. Если человеческими мерками измерять — это большой муравьиный город, потому что много дорог из него выходит. Мы даже проверяли: куда идёт каждая. Одного дня хватило. Выяснилось, что муравейники, в которые они ведут, гораздо мельче.

С этим муравейником связано имя моего младшего брата.

В нашем селе, как и в каждом горном ауле, много Рамазанов. Чтобы их друг от друга как-то отличать, принято дополнять имя кличкой, соответствующий какой-то отличительной черте этого человека. К примеру, если речь о Кама Рамазане — запомни, он живёт в нижнем магале села. А если спросишь дом Тумач Рамазана — наш сельчанин отведёт тебя в верхний магал. Таких твёрдо стоящих на земле Рамазанов (маленьких мы пока в расчёт не берём) у нас десять человек: Мац Рама­зан, Палун Рамазан, Мазук Рамазан, Кикиш Ра­мазан, Габгаб Рамазан, Чал Рамазан, Дат Рамазан. Наконец, мой брат — Зимз Рамазан. Не ошибусь, если я скажу, что кличка к нему прикрепилась раньше, чем к другим, — ещё в люльке. Нашему Рамазану тогда было, наверное, около шести месяцев.

Мы окучивали картошку в поле. По правде говоря, окучивали картошку дед, отец и я, а мама и старшая сестра пропалывали, расчищали от сорняков. Остальные дети играли на паласе, разостланном под грушевым деревом. В центре паласа с соской во рту восседал маленький Рамазан, удивлённо глазея на раскачиваемые легким ветром белые цветы, на недавно проклюнувшиеся маленькие блестящие листья.

Едва остальные малыши занялись своими играми, Рамазан упал на правый бок и перевернулся лицом вниз. Он ходить на коленях и на руках ещё не научился. И потому он, как ящерица, двигая свою грудь то в одну, то в другую сторону, пустился в путь к стволу груши…

Все были заняты работой: мы — окучиванием, мать и сестра — прополкой, дети — играми. Из-за работы забыли о маленьком Рамазане, ползающем по земле. Так до позднего вечера и хранили бы верность своим заботам, если бы не донёсся громкий плач.

Глянули на палас под грушей, не увидели там малыша и забеспокоились.

— Нашего Рамазана муравьи кушают! — вдруг завопил наш средний, Рустам. Испугали не сами слова — то, с каким ужасом он это прокричал.

— Ну-у-у?! — перепрыгивая через ботву, мама побежала к муравейнику.

Рамазан лицом вниз лежал на разбросанной муравьиной куче. Пухлые ручки его застряли в муравейнике. Ноги, спина, всё тело почернело от атакующих муравьёв. Обиделись, наверное, что ребёнок разрушил, разворошил их дом. Все муравьи высыпали наружу, Рамазан был сплошь ими покрыт. Думаю, они рассердились и кусали его особенно злобно — иначе как объяснить, что Рамазан так громко плакал, кричал так отчаянно?

Тут уж вся семья сбежалась к муравейнику. Мама, смеясь, на руках подняла чёрного от муравьёв малыша и принялась их отряхивать. Остальные, помогая очищать Рамазана от муравьёв, тоже улыбались. Рамазан, то ли оттого, что от муравьёв избавился, то ли заслышав знакомый смех всей семьи, тоже плакать перестал.

И тут шестилетний Мухтар ударил по муравейнику палкой, которую держал в руке:

— Эти, что ли, укусили нашего Рамазана?!

— Мухтар! — прикрикнул дед. Мухтар, как провинившийся кот, спрятался за полой платья сестры. — Если бы Рамазан их не трогал, муравьи его тоже не тронули бы. Он больше и не заболеет. Укусы муравьёв очень полезны, — подытожил дед. От смеха у него даже усы задрожали.

Спасенного от муравьёв Рамазана, сунув в руки кусок лаваша (он давно уже умел сосать лепёшку), мать посадила на прежнее место, а остальным велела не отходить от него, смотреть за малышом повнимательнее. И тут Мухтар закричал снова:

— Зимз!.. Рамазан!.. Зимз!.. Рамазан!.. — Волнуясь, он указывал пальцем на шею малыша. Из-за воротника рубашки прямо к мягкому виску Рамазана полз ещё один зимз, то есть муравей (зимз). Мама, улыбнувшись, сняла муравья и опустила на землю у подножия грушевого дерева. Остальным детям слова Мухтара очень понравились — касаясь пухлых щёк братишки, они быстро повторили по нескольку раз:

— Зимз Рамазан!

— Зимз Рамазан!..

С того дня это стало его вечной кличкой. Так его выделяли среди других Рамазанов. Кличка к нему прикрепилась, как муравей, навечно. Он и сегодня её носит. Если приедешь когда-нибудь в наше село — спроси, где дом Зимз Рамазана. И стар и млад, несомненно, отведут тебя к нашему дому. Ты только его самого так не называй. Обидеться может. Он ведь теперь не тот Зимз Рамазан, что некогда разворошил муравейник, — он отец четырёх детей!

Ещё одно. Если ты обращал когда-то внимание на муравейники, находящиеся невдалеке от села или вдоль дорог, то наверняка видел воткнутые в них или валяющиеся рядом прутики и соломинки, ну никак на строительный материал для муравейника не похожие. Таких прутиков, таких соломинок и в нашем муравейнике немало. Их уж точно не сами муравьи принесли и в муравейник воткнули. Это надежды людские.

Почему? У нас говорят, что муравьи могут правильно предсказать, кого — мальчика или девочку — ждёт беременная женщина. Достаточно во­ткнуть в муравейник прутик или соломинку длиной около десяти-пятнадцати сантиметров и высказать своё пожелание. Если хоть один муравей поднимется на вершину, говорят, будет мальчик, а если не поднимется — значит, девочка. Узнать, кого женщина носит под сердцем, может не только она сама, но и другой человек. Я за свою жизнь немало прутиков в муравейники воткнул. Особенно в наш муравейник.

Уж не знаю, насколько это соответствует истине, но с тем, что от каждого спрашивающего требуется особое терпение, не понаслышке знаком. Пока муравьи откроют свою тайну, порой ждать приходится минут тридцать-сорок. Устаёшь, дожидаясь, пока муравей залезет на прутик — не говоря о том, чтобы на самую его макушку взобрался. Иногда бывает и так: один залезает на прутик, а с него другой слезает, будто играя, но на вершину ни тот ни другой так и не поднимаются. Увидев муравья, ползущего по прутику, ты, конечно, радуешься — а он, едва достигнув середины, так же быстро слезать начинает. Тогда в душе твоей радости и огорчения удваиваются. Им-то, муравьям, велика ли разница: сколько времени тебе ждать предстоит. Зато иногда, едва успеешь воткнуть свой прутик, муравей на вершину сразу поднимается! Случаются такие моменты. Только жаль, что очень уж редко случаются. Зато радость тогда особенная!

Удивительно, что все втыкающие соломинку в муравейник мечтают, чуть ли не требуют от муравьёв, чтобы те непременно вскарабкались на вершину. Иные часами ждать согласны, лишь бы муравей до вершины дополз.

И я хорошо помню то время. Наверное, сам тогда у нашего муравейника больше часа просидел. Возможно, просто так показалось, пока ожидал. Не знаю. Помню, что время тогда очень медленно шло. Шаг вперёд — два шага назад. Но уж очень хотелось узнать, кого — братишку или сестрёнку — подарит мне наша мама.

Я шёл выгнать ягнёнка из картошки. И когда я спустился к грушевому дереву — вдруг, неожиданно для себя, ощутил в сердце желание воткнуть прут в муравейник. Сломав и очистив от листьев, я сунул стебель дикой крапивы в муравейник — там, где они чаще всего выходили и заходили, в самую середину ворот наверное. От того, что я воткнул прутик, движение муравьёв ничуть не изменилось. Они, как и прежде, заходили и выходили в свои «ворота». Прошло порядком времени, около семи-восьми минут, а никто из них к моему прутику даже не принюхался.

Наконец, из «ворот» вышел среднего роста муравей — и сразу принялся быстро подниматься по соломинке. Я боялся, что где-то в середине остановится, но муравей приближался к макушке. Чем выше он поднимался, тем выше становилась моя радость. Вот муравью, чтобы залезть на вершину, осталось как бы на палец… Что такое? Муравей, будто ему приказали остановиться, остановился. Ну что же случилось? Он глянул по сторонам и, обернувшись направо, головой вниз пустился в обратный путь. Вот что ему скажешь? Муравей слез на землю. И тотчас же на мой прутик влезло порядка восьми муравьёв. Ещё и ещё лезли. Одни доползали до середины, другие — едва поднявшись, сразу возвращались обратно. Устав сидеть на корточках, я подтащил камень и присел на него. Солнце, как ему и положено, напекло спину. Но любопытство оказалось сильнее, чем жара и усталость.

Я внимательно следил за каждым движением муравьёв. Видя, что они не поднимаются на верхушку, волновался, конечно. Не хотел, чтобы наша мама дочку родила. Я ждал, что она нам подарит ещё одного черноглазого мальчишку, такого же, как наш Мухтар. Но муравьи к моим мечтам и надеждам были безразличны. Да и время бежало слишком быстро. Вот-вот, и муравейник окажется в тени. Я потихоньку решил обидеться на муравьёв. Уже не мечтал, что муравей самую вершину взберётся. Но, всё ещё рассчитывая, что если не тот, так другой вдруг поднимутся, ещё долго продолжал ждать.

Но нет, такого отважного муравья не нашлось. Я решил довольствоваться своей судьбой. А что оставалось делать? Силой предсказание из рук не вырвешь.

Окончательно обидевшись на муравьёв, я встал. В последний раз глянул на прутик. Это что такое? Что я вижу?! На самой вершине прута крутится, как часовая стрелка, муравей! Я глазам своим не поверил. Зажмуривался и открывал их несколько раз. Ну и где он? Исчез уже… Тотчас, один за другим, на вершину взобрались два муравья. Ур-ра-а!.. Ну что сказать? Я тогда самую большую радость в своей жизни испытал. Расцеловал бы этого муравья, если б возможно было. Но вместо муравья поцеловал сам прутик и упрятал в таком укромном месте, чтобы ни нога человека, ни скотина туда никогда не ступили…

Муравьи тогда меня не обманули — через полтора месяца мама родила нам Рамазана. Того самого Зимз Рамазана.

…А какие дороги прокладывают муравьи! Под покровом травы, словно землю немножко вычерпали, прорыта маленькая канавка. Протоптанная муравьиными лапками тропа всегда остаётся гладкой. В ясный, солнечный день, снуя туда-сюда в тени травы, муравьи всегда пребывают в движении. Одни перемещаются просто так, словно мускулы накачивая, другие держат во рту травинку или частицу травинки, мёртвого жука или другого насекомого… Бездельничающих, не занятых ничем, без ничего слоняющихся среди них встретишь очень редко. Если сопоставить число бездельников среди муравьёв и у нас, людей, мне кажется, среди нас наберётся гораздо больше.

Одна дорога от их муравьиного города-муравейника ведёт к стволу нашего грушевого дерева. По сравнению с другими дорогами — и глубже, и шире, и побольше растоптанная. Если из муравьиного «города» двинешься по этой дороге — окажешься у самого ствола дерева, а потом так и не поймёшь, куда дорога подевалась. Даже удивишься. Когда я впервые на это обратил внимание, подумал, что дорога ведёт под ствол, к самым корням. Но нет, под ствол она не уходит. Дорога тружеников с тонкой талией продолжается на стволе дерева. И по стволу муравьи не передвигаются как попало. На стволе у них проложена своя особая дорога. Если некоторое время внимательно проследить за ними, дорогу эту распознать можно. Она, словно горная дорога, извивается между трещинами и щелями в коре. Там, где проходит муравьиная дорога, кора блестит, словно лаком покрыта. Мне кажется: они, муравьи, на дерево карабкаются, чтобы глянуть с высоты на окружающий мир — ведь сверху всегда видно гораздо больше. Ну или просто отдохнуть — так у нас люди во время отпуска в Крым или в Сочи едут. Как бы там ни было, чтобы хоть один муравей с ветки упал или со ствола скатился — я ни разу не видел. А из нас, детворы двух наших двух семей, тех, кто ни разу не падал с дерева — кто спиной, кто боком, кто лицом вниз, — вряд ли найдёшь. И мне падать случалось несколько раз. Но и такого, чтобы какой-либо вред, ущерб понёс, — тоже не было. Даже царапин не оставалась. Просто больно было, и всё…

— Груша наша — святая. Когда падаешь со святого дерева, беды не бывает, — говорил наш дед.

— Да, святая. Но падать с дерева всё же не стоит, — продолжая его слова, добавлял отец.

Лишь одно событие всех нас как-то обеспокоило, встревожило. В тот день тринадцатилетний Гафар, средний сын дяди Аслима, пошёл выгонять индеек из ячменя. Груши к тому времени уже приобрели жёлтый оттенок — можно было их попробовать. Гафар залез на дерево. А когда потянулся, чтобы сорвать грушу, правая его нога скользнула с ветки. Гафар упал бы, но левая нога зацепилась, застряла в ветвях — вот он и повис головой вниз, как груша. Сперва старался приподняться, дотянуться хотя бы до ветки или до ствола, но не смог никак. Убедившись, что так подняться не получится, Гафар стал раскачиваться, в разные стороны крутился, чтобы ногу освободить. Он очень старался, но ветка ногу крепко держала.

Гафар не знал, что делать, — и тут, для себя самого неожиданно, издал то ли крик, то ли плач. Но какой смысл кричать и плакать, если вокруг никого нет? Из села его беду увидеть не могли — там по дороге бугорок есть, который происходящее на нижних ветках скрывает. Голова Гафара постепенно тяжелела. Страшно стало, что так жизнь его окончится — а никто и не заметит. Гафар принялся кричать и плакать ещё громче. Так он провисел около пяти—семи минут. Когда уже начал терять сознание — почувствовал чьи-то руки. Даже понять не мог, кто ему помогает. Гафара поставили на землю и, шлёпнув по ляжкам, отругали: «Зачем тебе одному, тайком, на дерево лезть, балбес?» Гафар, испугавшись, сперва отскочил в сторону — но потом узнал сельского чабана дядю Гасана. Чуть приоткрыв рот и зажмурившись, он стоял, улыбаясь из-под обветренной, выгоревшей под солнцем шляпы. Пас неподалёку на холме отару, вот и увидел, как гавар на ветке повис.

— Ещё раз увижу, что ты тайком на дерево лезешь, вот этим по мягким местам получишь! — Подняв ярлыгу***, дядя Гасан покачал ей в сторону Гафара.

— Спасибо, дядя Гасан! — ответил Гафар и сразу побежал в село.

 

*     *     *

Но и эта история не изменила отношения детей к грушевому дереву. Если скажу, что они немножко осторожничать не стали, — неправда с моей стороны будет. Но в осторожности этой большую роль сыграли слова старших, а не само событие. Как бы там ни было, грушевое дерево было нашей общей радостью, нашим добрым другом. К груше тянулись, пытались доползти даже те, кто ещё только учился ходить, на руки опираясь. Если скажу, что мы, дети двух семей, крепко стоять на ногах научились впервые, опершись руками об её ствол, — не ошибусь. Она была опорой всей нашей жизни.

Так дружба, уважение между двумя нашими семьями, между нашими семьями и грушевым деревом постепенно усиливались, расширялись и становились всё крепче. И ещё крепче бы стали, если…

В тот день мы завтракали за столом. Зачем-то вышедшая на балкон мама метнулась обратно в комнату:

— Наша груша горит! — Лицо её стало бледным, как у трупа. Губы дрожали, глаза наполнились слезами. Мы всполошились.

— Что за груша?! — быстро спросил отец.

— На нашем поле!..

Мама не успела договорить, а мы уже выскочили из-за стола — младшие впереди, старшие сзади — и мигом заняли все три окна застеклённого балкона.

Грушевое дерево было окутано дымом. Оно само казалось большим тёмно-серым клубом дыма. Огня не было видно, его холмик скрывал.

— Что же это такое?! — Тяжко выдохнув, отец вышел в коридор и быстро натянул сапоги. Вскоре мы все уже собрались у груши. Даже раньше отца примчались. Ведь отец перед сельчанами бежать не станет.

Примерно в полутора метрах от ствола груши был разведён хороший костёр. Языки пламени порой достигали нижних веток. На ветвях, которых коснулось пламя, кора трескалась. Рядом никого не было. Это сосед сжигал прошлогоднюю картофельную ботву, сухую колючку, солому, жерди от старой изгороди. Неужели он не мог разжечь костёр на краю поля?.. Нет, прямо под деревом огонь устроил! Пламя, распространяясь по сухой траве, уничтожило муравейник. От большого города муравьёв осталось лишь круглое чёрное пятно. Блаженные!..

Вскоре пришёл отец.

— Это что за бесчеловечность! — Он спеша бросился к огню, ногами разметал костёр. Отец был зол. Ничего больше не сказав, он посмотрел на грушу. Нижняя её часть, которой касался огонь, стала сероватой, а где-то совсем чёрной. Молодые весенние листья выглядели как сигареты-самокрутки. Некоторые молодые нежные ветви сгорели целиком. Печальное зрелище.

Тут и мама подоспела.

— Что за бессовестное дело?! — только и смогла выговорить она, завидев, что стало с грушевым деревом. Маме показалось, что груша потеряла прежний свой гордый вид, что дерево стоит как человек, согнутый горем, опустивший голову на грудь, задумавшийся о будущем. — Кому она помешала!?

— Ну хватит… зачем ты пришла? Теперь поздно уже… Пошли отсюда…

— А почему он это сделал, спросить не нужно?

— Нет…

И тут появился дядя Аслим. Он поправлял изгородь у поля со стороны дороги и наверняка наш разговор слышал.

— Доброе утро, соседи! — подошёл он к нам.

— Аслим, что ты здесь натворил? — не смогла удержаться мама.

— А что случилось? — равнодушно спросил он.

— Ты на грушу глянь, что ты с ней сотворил.

— Ничего такого не случилось же…

— А если бы тебя так огнём высекли? — Маму возмутили его безответственные слова, постепенно начала закипать.

— Чтоб твой дом разбогател, соседка, не стоит говорить что попало.

— Я не что попало говорю… Кто считает себя человеком, кто уважает себя, такого не сделает, — отвечала мама.

— Хватит, хватит… ты тоже черту не переходи, — начал обижаться сосед. Странно озираясь вокруг, продолжил: — Это как твоя, так и моя груша. Если бы она росла на твоём поле — ты могла бы так сказать. Но твоей половины огонь ведь не коснулся…

Сосед договорить не успел, как отец тронул мать за плечо:

— Давай домой. — Ничего больше не сказав, оба пошли в село.

Аслим, пока мать и отца было видно, так и стоял, растерянно глядя им вслед. А когда они скрылись, сперва с удивлением уставился на разбросанные по полю дымящиеся и тлеющие деревяшки, потом принялся их выкидывать с поля на дорогу. Наконец, метнув на нас, собравшихся вокруг ствола, диковатый взгляд из-под ресниц, попытался улыбнуться — но так и не смог придать лицу подобие улыбки. Пошёл прочь и вскоре совсем исчез из виду…

С этого дня как в жизни грушевого дерева, так и в жизни наших семей стали происходить значительные изменения. Хотя о том самом случае между семьями, пусть даже к слову, никогда больше разговора не было. Как и в прежние времена, после того, что произошло, наши семьи вместе сидели в тени грушевого дерева, кушали, картошку варили, смеялись. Но прежней открытости в разговоре, радости больше не ощущалось. Слова приобрели оттенок грусти. Отец, прежде много и охотно рассуждавший о грушевом дереве, с того дня при людях ни разу слова не сказал… Теперь он, приближаясь к груше, замедлял шаг, два-три раза тяжело покачивая головой. И настроение деда совсем изменилось. Мне казалось даже, что дед после этого больше постарел, совсем согнулся. Он, не произнося ни слова, лишь уважительно касался рукой ствола. А оставшись с грушевым деревом наедине, разговаривал с ним внутренним голосом. Одним словом, то событие оборвало струны прежней радости, искренности, откровенности. От них осталась лишь тень. Это чувствовали все в двух наших семьях, даже дети…

Надо сказать, что он, дядя Аслим, за несколько дней до своей смерти, когда дедушка и отец проведать его пришли, извинился перед ними, прощения попросил за то, что развёл огонь под грушевым деревом.

— Вы, дедушка Жангут, и ты, Махмад, простите мня, — говорил он, уже тяжело дыша, вглядываясь слабеющим взором с приподнятой подушки. — Это моя глупость была… Я то охваченное огнём дерево раз двадцать, наверно, во сне видел. Эх, человек, ответь, чем тебе помешало добрейшее дерево?.. Кто знает, может, мне за это нынче и наказание выпало… Проклятие нашего грушевого дерева меня настигло…

— Что попало не говори, Аслим, — отвечал дед, коснувшись исхудавшей, бессильно лежащей поверх одеяла руки соседа.

— Нееэт, дедушка Жангут, это я дерево угробил своей тупостью. У несчастной груши даже цветы засохли… Теперь наказание за то ни в чём не повинное дерево, что я подпалил, не столь уж большим кажется. Я ведь после этого не только вас, но и тех маленьких соседей, что рядом с грушей жили, стыдился… Знаете, что тогда сказал мне мой старший сын? Сердце у тебя, отец, недоброе — так он сказал. В тот же день. А я ничего ответить не смог. Стоял, заглядывая сыну в глаза. Спасибо ему… Я рад, что мой сын мне так сказал. Мне кажется, у него настоящее сердце… Хороший человек из него выйдет, — тяжко вздохнул Аслим.

— Да, Керим станет разумным, добрым человеком, — ответил дед.

— Вы не смотрите на мои грехи, соседство полей наших берегите. Они, конечно, молодые ещё — вы, думаю, им станете и дедами, и старшими братьями… Несмотря на меня.

— Всё так и будет, Аслим, да и твоя спешка преждевременна. Успокой своё сердце. Мы ещё на свадьбах сыновей не один бочонок вина опустошить должны! И ещё одно. Что бы тебе в голову ни взбрело, я-то ещё никуда не спешу. А моя очередь всё-таки впереди. — Дед произнёс эти слова, улыбаясь.

Хотел дед, чтобы Аслим тоже порадовался, улыбнулся, — но в лице у соседа ничего не дрогнуло. Странной желтизной покрыто было его лицо.

— Нет, дед Жангут, мне отпущено ещё два дня… Вы меня хотя бы в могилу уложите… — добавил он тихо.

Дядя Аслим скончался через два дня, как сам сказал.

В могилу его отец положил, камень у изголовья дед поставил…

А грушевое дерево в том году впервые не дало урожая — дед говорил, что такого за всю его жизнь не случилось. На ветвях с той стороны, где был разведён огонь, листья через месяц, словно осень пришла преждевременно, опали. Верхние ветви хоть и зацвели, но плоды, не успев созреть, тоже попадали. Потом и вся листва, тоже преждевременно, ещё в августе, облетела.

В следующем году на ветвях первого яруса снизу ни одной почки не появилось. Отец их спилил. На остальных ветках зазеленели листья.

— Нет, не засохнет груша, — говорил отец, ударяя рукой по шершавому стволу. — Не такая она слабая! В будущем году, вот увидите, мешками урожай собирать будем!

Отец ошибался. Прошло ещё три года, пока на грушевом дереве снова не стали созревать плоды. С нижней стороны и цветы распускались, и завязь груш появлялась, но едва становились размером с дикую сливу, все одновременно падали.

Когда минуло ещё два года, на верхних ветвях груши созрели как прежде. Но нижняя сторона урожай давать отказывалась, даже не цвела. Прошло ещё четыре года. Мы потеряли надежду, что груша, как в прежние времена, накинет на себя белую чадру цветов и даст урожай.

Однажды вечером, когда возвращались домой после сбора картошки, дед, внимательно оглядев грушу, сказал отцу:

— Махмад, как бы нам жаль ни было, наше грушевое дерево прежним не станет. Постарело оно. С каких времён стоит здесь, благословенное. Через несколько лет само засохнет… Из него хорошая четырёхугольная балка получится. Мы же собирались в следующем году сарайчик к дому пристроить — тогда и используем. Хотя наше грушевое дерево заслуживает большего: могло бы любую гостиную собой украсить.

Даже говорить об этом неловко, а срубить уж так будет жаль, только какой теперь от дерева прок? У него с каждым годом сердцевина всё сохнет и сохнет… Огонь повредил сердцевину. А дерево без сердцевины — что человек без мозга в кости. Чахнет и падает.

— Как бы то ни было, но не жалко ли?

— Жалко, но что делать? Чем мы ему помочь сможем? Пока какой-нибудь дурачок очередной поджог не организовал, уж лучше как балку его использовать. Сильная, крепкая балка выйдет. Одна хороший груз выдержит. Покрепче, чем несколько буковых балок будет.

— Что люди скажут?

— Ничего не скажут. Постарело дерево — его срубили… По весне срубим. А потом подрастут саженцы от нашего дерева. В будущем году и они урожай дадут.

Так и решено было следующей весной дерево срубить. Решили, однако…

Весна, как всегда, в том году пришла в горы цветами, пением птиц, бурлящей водой. Щедрости её предела не было. Родники, молчавшие уже несколько лет, зажурчали снова, за несколько дней трава подросла аж сантиметров на десять.

Утром этой благодатной весны мама, уходившая привязать телёнка рядом с полем, примчалась обратно, как резвая молодая девушка. Бойко промчавшись по лестнице, она сообщила сидевшим на балконе отцу и деду, которые подушку под ярмо чинили:

— Наша груша расцвела! — весело сообщила, так что даже я услышал, проснувшись в соседней комнате.

— Весна ведь, — донёсся медленный голос отца.

— Не-ет… Наша большая груша в цвету… не молодые груши… Вся груша расцвела!

— Как!.. — изумлённо спросил дед.

— Нижняя сторона тоже в цвету.

— Не может быть! — воскликнул отец.

Когда я выскочил на балкон, все трое из окон смотрели на грушу. И я посмотрел, но ничего не было видно. Дикие сливы, что росли недалеко от грушевого дерева, стояли в белом цветном одеянии. А цвела ли сама груша, понять мы не могли.

Вскоре мы все: и дед с отцом, собиравшиеся в лес за прутьями, и мы, дети, собрались под грушевым деревом. Цветы уже начали распускаться. Не только на больших, но даже на прошлогодних ветках высыпали бело-красные цветы. Много цветов!

— Как их много на благословенном дереве! Нет, не сумел огонь затронуть его сердцевину. Ошибся я тогда, — покачал головой дед. С его лица исчезли морщины. Вглядываясь, он тщательно определял качество каждого цветочка. — Нет, Махмад, груша наша молода ещё! Рано ей балкой становиться. В теле дерева кровь кипит, оно жизнью полно! Теперь оно, может, в самом соку.

Так грушевое дерево всех нас обрадовало. Мы, дети, обнимали ствол, гладили его, ласкали.

— Может, дерево услышало слова, что мы прошлой осенью говорили… Испугалось и зацвело, — будто в шутку сказал отец.

— Кто знает… Возможно, и услышало. А ты считаешь: испуг, что тебя срубят, — недостойное дело? Нет, сын мой, каждому своя жизнь дорога. Ты думаешь, если я старый уже, мне и жить не хочется? Если так подумал, то ошибаешься. Знай же, что сейчас я жизнь ещё слаще, чем в молодости, люблю. И дерево имеет право любить свою жизнь. Очень хорошо, что груша в этом году зацвела… Она и себя, и нас большим счастьем одарила. Я рад за неё. Ради жизни своей грушевое дерево противостояло всем недугам. Оно победило! Оно очень смелое — а смелых всегда и везде уважают.

В этом году наше грушевое дерево, как в прошлые времена, хороший урожай принесло. Когда груши созрели, мама каждый раз, возвращаясь с поля, кладёт несколько груш на могилу дяди Аслима. Есть у нас такой обычай. Говорят, это садака, жертвоприношение…

 

* Название самой горькой груши.

** Тухум — род.

*** Чабанская палка особой формы.

Рейтинг@Mail.ru