Рульвет из Валькарая

Автор:
Иван Омрувье
Перевод:
Иван Омрувье

Рульвет из Валькарая

 

Из окна второго этажа аэровокзального комплекса Рульвет смотрел на улицу, на противоположной стороне которой в этот обеденный час прохожих стало больше. Все спешили. И вон тот парень, в курточке и джинсовых брюках, почти бежит по скользкому обледенелому двору… Утром передали по радио: мороз двадцать семь — тридцать градусов, а ветер до семнадцати метров в секунду. Здесь, в аэропорту окружного центра, он колючий, пронизывающий.

«К нам бы в таких ботиночках — мигом бы околел», — проводив взглядом парня, невольно улыбнулся Рульвет, вспомнив, как когда-то и он, лет двадцать пять назад, солдатиком зимой в начищенных кирзовых сапогах спешил на танцы в гарнизонный клуб. Но там, в Приморье, где он служил, намного теплее, чем здесь, на холодной и до сих пор забытой Богом земле, как иногда говорят и верующие, и неверующие. Хотя неизвестно, кем в действительности забытой — Богом или самим человеком… «В таких матерчатых брюках и ботиночках из кожзаменителя ни за какие удовольствия я бы не согласился хотя бы на полчаса очутиться зимой в оленьем стаде». В этот момент мысли Рульвета унеслись в родное село Валькарай, в заснеженную тундру у берегов Ледовитого океана. Он подумал о земляках из бригады: «Интересно, что делают они сейчас? А отец? Наверное, как всегда, с рассветом ушел в стадо или поднялся на одну из сопок и оттуда в бинокль наблюдает за пасущимися животными — никогда ведь без дела не сидит. Может быть, поэтому в свои шестьдесят пять он еще крепок и очень подвижен. Живет и хозяйствует в свое удовольствие, не думая о возрасте. Не суетится. Все делает спокойно и уверенно. И меня до сих пор учит аккуратности, осно­вательности… А вот мне… мне некого даже приструнить. Дочь давно взрослая. Но где сейчас она? Уже восемь лет ее не видел, с тех пор как умерла Гиуны. Девочка ни разу после этого не побывала у отца и дедушки в тундре, все время — и зимой, и летом — жила и училась в селе. Сейчас ей уже двадцать лет…»

…В середине февраля Рульвет засобирался в отпуск — первый раз за многие годы после смерти жены. Но ему сказали, что сначала надо полететь в Анадырь, на съезд оленеводов. И вот прошли эти два дня большого собрания оленных людей, впрочем, не только их, но и многочисленных гостей и приглашенных, подчас не имеющих никакого отношения к оленеводству. Получился какой-то скомканный и скучный разговор, так называемый съезд — возможно, самый последний в нынешнем столетии. А сегодня то ли из-за погоды, то ли из-за отсутствия самолета он, Рульвет из Валькарая, и делегаты из Альватваама не могут улететь домой.

Одетый в коричневое пальто с блестящим искусственным мехом и черную кроличью шапку-­ушанку Рульвет сел на диван и решил вздремнуть, прислонив голову к плечу Пенто — его нового знакомого, молодого пастуха-весельчака из села Алькатваама. Рульвет, кажется, уже начал посапывать, когда Пенто пошевелил рукой и шепотом произнес:

— Толя, а Толя, смотри!

Рульвет открыл глаза и, ничего не понимая, спросил тоже едва слышно:

— Чего? На регистрацию?

— Нет. Вон, посмотри на очередь в кассу.

— И что?

— Женщину молодую и возле нее мальчишек — видишь? Так похожи друг на друга. Наверное, близнецы.

— Или просто одеты одинаково, — без видимого интереса произнес Рульвет и снова закрыл глаза.

Пенто не стал спорить, но сказал:

— Может быть. Кстати, у нас в Алькатвааме тоже есть близнецы. Вот здорово!.. Я бы хотел иметь близнецов… Недавно я приметил одну девчонку. Знаешь, как она танцует! Словно… в нерест рыба на мелководье — туда-сюда, напором против течения идет, через камни-пороги прет, перепрыгивает… Слушай, Толя, а у тебя есть жена, дети?

Рульвет не отвечал, будто уснул.

— Смотри, смотри! — опять пошевелил Пенто рукой. — Эта дамочка в лисьей шапке так и норовит без очереди… Пойду посмотрю поближе.

Оставшись один, Рульвет откинулся на спинку дивана, безучастный ко всему происходящему в зале и тому, что говорил алькатваамич. Тот, однако, быстро вернулся и с ходу выпалил:

— Говорит, летит на материк. С мужем и детьми. Эти мальчонки, так и есть, — близнецы. Их отец — очень светлый и…

Рульвет слушал молча. Неожиданно алькатваамич перешел на шепот.

— Идут в нашу сторону.

Тут уж Рульвет открыл глаза — все-таки к кому такой интерес у молодого Пенто? В этот момент мимо них в конец зала прошли высоченный мужчина без шапки и молодая женщина, невероятно смуглая и очень стройная, держа за руки маленьких детей. В лисьей шапке, с хвостом на левой стороне, и в таком же огненном воротнике, в светло-коричневых кожаных сапожках на высоких каблуках, шла она легко и изящно несмотря на то, что мальчишки постоянно вертелись, казалось о чем-то споря между собой. Им было, наверное, по три годика, не более. Рульвет успел разглядеть сбоку лицо их матери, и ему показалось, где-то уже видел этот профиль — маленький, скульптурный, аккуратно посаженный на тонкой и нежной, словно отполированной, длинной шее. «Неприлично на замужнюю и незнакомую женщину долго смотреть», — и об этом успел подумать он, прежде чем те сели в конце зала. Он снова закрыл глаза и тут услышал по радио:

— У первой стойки начинается регистрация пассажиров, вылетающих рейсом 2211 Анадырь — Москва.

Рульвет слегка вздрогнул, открыл глаза и посмотрел в конец зала. Мужчина и женщина с детьми встали и направились к двери, ведущей на первый этаж.

— Повезло же нам, Виталик, — проходя мимо Рульвета и Пенто, произнесла она. — Жаль только, не дозвонились до мамы…

Голос ее — певуче-бархатный — Рульвету показался очень знакомым, так что он опять дернулся и повернул голову влево, вслед удаляющимся. «Так похож на голос Гиуны, — пронеслось в голове оленевода. — Не дочь ли моя?» Рульвет резко встал, спустя секунду-другую сел, но потом решительно встал.

Пенто взглядом, полным удивления, сопровождал его движения.

— Пойду и я посмотрю, — наконец произнес Рульвет и, не дожидаясь ответа, быстро двинулся к выходу на первый этаж.

Он протиснулся к стойке регистрации билетов, возле которой, ближе к весам, стояла она. Вытащила из небольшой меховой сумочки, расшитой бисером, паспорта и билеты, отдала их мужу, который стоял одним из первых в очереди, и отошла в сторону, где на большом чемодане сидели дети.

— Ты… ты — дочь Гиуны? — подойдя к ней сбоку, спросил Рульвет и затих в ожидании, что ответит молодая женщина.

А та, казалось, не слышала вопроса. Но вот медленно-медленно повернула голову. Увидев рядом средних лет мужчину-чукчу, кажется, не удивилась, только на миг закрыла раскосые глаза, потом быстро открыла их и, указывая взглядом на стоящего в очереди мужчину, сказала резко, отрывисто и чуть слышно:

— Тише, тише. Да, я дочь Гиуны. А он — мой муж. А вы кто? Впрочем, мне сейчас некогда, — резко повернулась спиной к нему. Через несколько минут с детьми и чемоданом семья двинулась к досмотровой комнате…

Рульвет еще минут десять оставался у стойки. Внешне спокойный и невозмутимый, не слыша вокруг себя непрерывный, монотонный гул огромной, тесной, каменной коробки, все еще полной уезжающими и прилетающими людьми…

Наконец он поднялся на второй этаж. Пенто обрадовался приходу земляка. Он уже устал молча сидеть и теперь что-то сможет рассказать Рульвету. Однако не успел он рта раскрыть — Рульвет, сев на прежнее место, опередил его:

— Скорее бы в тундру, к оленям.

— Поспи еще, друг, — вставил Пенто.

Помолчали. И вдруг:

— Рак’ылк’ыл! Не нужна!

— Ръэнут? Что? — Пенто уставился на Рульвета.

— Я видел их, — вместо ответа тихо произнес тот.

— Кого?

— Дочь. И внуков тоже.

— Где?

— Внизу. Она в лисьей шапке. С детьми-близнецами.

— Это же прекрасно!

— Да… конечно, — это прекрасно. Только ведь…

— Что?

— Она меня, наверное, не узнала, — совсем тихо произнес Рульвет. — Или сделала вид, что не знает…

Он встал и подошел к окну. Круглое смуглое лицо его и чуть задумчивые карие глаза заблестели при свете зимнего дня, яркого и уже длинного, но очень холодного, убывающего февраля. Лицо и глаза были спокойны. Заметив знакомую фигуру парня в джинсовых брюках, улыбнулся. Тот шел теперь медленнее и свободнее. «Отобедал, согрелся, — подумал Рульвет. — Немного нужно человеку, чтобы почувствовать себя довольным и счастливым…»

Он повернулся и отошел от окна, приговаривая: «Домой надо, в тундру, домой». Сел на диван, где Пенто из Алькатваама, откинув голову на спинку, уже посапывал. Совсем мальчишеское его лицо, с еле заметным пушком черных волос на пухленькой губе, было умиротворенным. «Вот и тебя разморило, земляк, — снимая ушанку, подумал Рульвет. — Скорее бы и тебе домой. А там… Женишься ли ты на той танцующей? И захочет ли она, твоя… рыбка, выйти за тебя замуж и уехать с тобой в тундру? Скоро и оленей не останется у вас…»

О чем еще думал Рульвет в тот морозный день в аэропорту, не знает никто. Но, говорят, после Анадыря ему, как и обещало начальство, дали отпуск, хотя не было никакого приказа, соответственно и денег. Просто сказали: «Отдыхай». Спустя месяц, когда настало время отбивки оленей на плодовое и неплодовое стада, он уехал на вездеходе в свою бригаду, одевшись в привычные теп­лые меховые брюки, кухлянку и торбаса, сшитые еще покойной женой, — аккуратный и побритый, но подуставший, с изрядно помятым лицом, чего раньше за ним никогда не наблюдалось. Каждый день он пил, пил много и все подряд — то в гостях у земляков-односельчан, то у себя в домике, деревянном и почерневшем, неведомо каких годов постройки. Кое-что из оставшихся вещей обменивал у подпольных продавцов на самогон. Так жить больше не было сил.

«Весенняя тундра вылечит, — верил Рульвет. — И все еще, может быть, наладится в жизни…»

Рейтинг@Mail.ru