Кӗтÿ хăваланă чух
Тул çутăлас енне кайнă. Шурăмпуç хăпарать. Лӗм çилсӗр шăплăх. Ерипен-ерипен сӗвӗрӗлсе çухалакан каç сӗмӗ витӗр йывăç-курăк çулçисем чӗлтӗр-чӗлтӗр палăра пуçларӗç. Тăри сассине паркалать.
— Тăр-р... Тăр-р... — тесе хăйне-хăй хистенӗн юрлакалать те шăпланать. Çырмари шапасем, тӗлӗрнӗ майăн, çăварӗсене шăхлич хыпнăн, вӗçӗмсӗр р-р-рлатса лараççӗ.
Акă шăпчăк ирхи юрра пуçларӗ: çуллахи ырă куна мухтаса куçне хупсах каçса кайса шăрантарчӗ:
— Чиу-чив, чив-чив...
Вăрани-вăранми, палăри-палăрми ӗнтрӗк. Мӗн пытаннă- ши унта? Мӗн илсе килет çӗнӗ кун?..
Çывăрса юлнă автан чалт пуçне çӗклерӗ. Çунаттисемпе хăлаçланса сулкалашрӗ те каçăрăлса, мăйне тăсса пӗтӗм ял илтмелле авăтса ячӗ:
— Ку-рăр-ха! Тул çу-тăл-нă!..
Ытла хытă тăрăшнипе шерте çинчен чутах персе анатчӗ, сулăна-сулăна кайса аран тытăнса юлчӗ. Пӗр кана пуçне чалăшшăн тытса итлесе тăчӗ: «Паçăрах авăтаççӗ-ши ялта ытти автансем? Е манпа çеç пӗрле пуçларӗç?.. Мура каймӗ-и, авăтас-ха çине-çинех!» Тачка киккирикӗсене чӗтрентерсе шавларӗ те шавларӗ çак автан. Часах алăк шалтлатни, витре чăнкăртат ни илтӗнчӗ. Çилли карăннă ӗнесем мăраннăн кавлесе мăшлатрӗç, ӗнӗрчӗç. Часах, акă, хырăмшăн кастаракан хăлăхсăр сыснасем те çухăрма пуçларӗç.
— Ленук, тăр! Тул çутăлчӗ. Ӗне суса кӗтӗве хăваламалла.
— Ай-яй!.. — хӗр ача карăнса ачашланчӗ. — Тăрас килмест. Кăштах çывăрам-ха...
— Тăрах, хӗрӗм, тăр. Кахал ан пул, — пуç çинченех витӗннӗ утиялне сирсе хӗрӗн кăпăшка çÿçне ачашларӗ мăнаккăшӗ. — Шур пушмакна тăхăнса тухассу килмест- им?
Йăл çиçет хӗр ача тути, пăт путать икӗ пичӗ. Ӗнер хуларан хăнана çитнӗ мăнаккăшӗ ăна валли хаклă парне илсе килнӗ-çке-ха! Ытарма çук капăр шурă пушмак: çÿллӗ кӗлеллӗскер, шӗвӗр пуçлăскер, пичӗ çинче — тăха, тăхаран сарă вăчăра усăнса анать.
— Кăна пули-пулми çӗре тăхăнма юрамасть, — тÿрех асăрхаттарчӗ хăна Ленука.
— Акатуйне! Юрать-и? — пушмакне икӗ аллипе кăкăр çумне тытса хӗпӗртет вун пиллӗкри хӗр упраç.
— Акатуйӗнче халăх нумай, уруна таптаса пӗтереççӗ. Унта ан тăхăн.
— Апла пулсан клуба! Артистсем ыран спектакль лартма килеççӗ.
— Каçхине хуçăк турат тӗлне лекес пур, — пушмак питне чӗрсе пӗтерен е такăнса кӗллине катса пăрахăн. Тата тӗттӗмре кам кураять сан пушмакна? — те шеллет парне хуçи хитре япалана, те шахвăртать? Ленук аптăрарӗ.
— Вара хăçан тăхăнас ăна?
— Кӗтÿ хăваланă чух. Ир тăрса кӗтÿ хăвалама тухакан хӗрсене ял çинче те хисеплеççӗ, ӗçчен теççӗ.
— Ах, тур! Вара çӗнӗ япала тăхăнап тесе ман çапла ир тăмалла-и? — пушмакне енчен енне çавăркаласа пăхрӗ Ленук.
— Эсӗ çав тери кахал хӗр-и? Шурă пушмак илсе парсан та кӗтÿ хăвалама тухасшăн мар-и? Пăх-ха эс ăна?..
— Тухап, тухап, мăнакка! Ан вăрç. Юрӗ-и? — йăкăлт- якăлт сиккелерӗ хӗр, куç кӗски умӗнче чарăнса тăчӗ. — Мăнакка, тăхăнса пăхам, юрӗ-и?
— Юрамасăр! Сан валли илсе килнӗ пуль.
Эх, саркаланчӗ хӗр ача! Эх, авкаланчӗ тӗкӗр умӗнче! Малтанах салтак пек кӗлли çине пусса таклаттарса утрӗ, унтан тÿррӗн тăрса пăхрӗ, чалăшшăн та тӗсерӗ шур пушмакне, хыçалалла çаврăнса çÿллӗ кӗлесен стайлăхӗпе савăнчӗ, ташласа та илчӗ. Юлашкинчен, акăш пек ярăнса утма хăнăхса çитсен, пушмакӗсене хыврӗ те шурă пирпе шăлса куç кӗски айне лартрӗ. Паян, иркÿлӗм, мăнаккăшӗ ыйхăран вăратсан вăл тÿрех шур пушмакне тытса хӗпӗртерӗ. Унтан тапаçлана- тапаçланах ӗне чӗччисене туртрӗ. Ӗни хăнăхман алă пынипе çиллине хытарса лартрӗ.
Пÿрнисем пӗлми пуличченех тăрмашрӗ Ленук, суса пӗтерчӗ-пӗтерчех. Амăшӗпе мăнаккăшӗ кулкаласа пăхса тăчӗç.
— Хӗр шутне кӗрсе пыран иккен, хӗрӗм, пушмаклă та, ӗнеллӗ те пултăн.
— Анне, сан кулассипех. Мăнакка хистесе тăратрӗ те...
— Сăвах, су, хӗрӗм, малашне ӗнÿне те кӗтӗве хăвах хăвалăн, эппин. Манăн ӗç тата нумай-ха.
Хапхасем уçăлчӗç. Килсеренех выльăх-чӗрлӗхе кӗтӗве хăвалама пуçларӗç. Чи малтан ватă кинеми Шашук аппа тухрӗ. Шуп-шурă таса тумпа вăл, аллинче — слон шăмми пек яп-яка тÿрӗ туя.
— Кай, патакку та пулин ху пекех санăн. Пӗр турат, пӗр шăрпăк çук, — тӗлӗнет Паçа, унăн кÿрши.
— Алăрах якалать у. Пур ӗçе те хамăр алăпах тăватпăр вӗт.
— Çапла-ха та... — тем аса илчӗ те Паçа ăшталанса ÿкрӗ. — Хас! Уткала, атя, хăвăртрах. Санпа нумай чăрманса тăма вăхăт çук. Ӗç çунать.
— Ӗçÿ мар, эсӗ ху çунан ӗçре. Кăшт кÿнӗрех пул ӗнтӗ. Ӗне лаша мар, ăна сиккипе чуптармаççӗ.
Чӗнтӗрлӗ курница умӗнче хӗрарăм кӗпе çунине курсан Шашукпа Паçа чарăнсах тăчӗç.
— Çинук кин, эсӗ мӗн ирех шыва кӗрсе ÿкнӗ?
— Эй, ан та кала! Ир тăр та кипке çу! Ир тăр та кипке çу! Ӗмӗр иртет ӗнтӗ çаплах шуйттан ачи-пăчине пăхсах...
— Чипер калаç, Çинук кин! Ачусем хăвăнах. Ӗнÿне кӗтӗве ямастăн-им тата?
— Эй, ара, чăнах та... — çине хуралнă çӗтӗк халат çакса янă хӗрарăм, аллине аркăпа сăтăркаласа хапхи патне чупса пычӗ, алăкне уçса ӗнине хăваларӗ.
— Тух, атя, тух, пӗтме маннăскер!
— Çинук, мӗн пулнă сана ирех? Мӗн-ма шуйхашатăн?
— Картиш тулли выльăх-чӗрлӗх, пÿрт тулли ача- пăча, — ниçта пăхса пӗтерме çук! Леш саттани ӗнер кÿпсе килчӗ те çывăрать харлаттарса. Вăратсан та тăмасть.
— И-и-и! Кинӗм, хăвăнне хăвах пӗл. Юлах, ӗнÿне хамăр хăваласа кайăпăр, — Шашук аппа кÿршӗ выльăхне хăйӗн яка патаккипе тӗккелесе хăвалама пуçларӗ.
Арăмӗ вилнӗренпе виççӗмӗш çул пӗччен пурăнакан Çитăр мучи текех ӗне усраймасть. Качакипе путеккисене çынсемпе пӗрлех кунсерен кӗтӗве хăвалать, каçхине хирӗç тухса кӗтсе илет. Ютшăнать арçын, никампа та ытлашши сăмах вакламасть, иртсе каякан машинăсене çеç икӗ пÿрнине тăратса саламлать. Чӗнмесӗрех качакине сăвать, чӗнмесӗр апат çиет, хапха умӗнче ларать, ытларах хăй тӗллӗн тем шухăша путса çÿрет... Яланах çапла пулман-ха вăл. Арăмӗ, Таиç, сывă чухне килӗштерсе те шăкăл-шăкăл пурăнатчӗç. Вăл вилнӗренпе вара — çунатти хуçăлчӗ тейӗн — тăруках кичемленчӗ, тăруках чӗмсӗрленчӗ. Пурнăç хавасӗ пӗтрӗ Çитăрăн.
Мучи качакисене хăваласа иртсе кайсан пăлан пек ӗнине çавăтса хапхаран Ленук тухрӗ: чечеклӗ улăх евӗр кӗпе тăхăннăскер, уринче — шурă пушмак.
Пурте тăруках ун енне çаврăнса пăхрӗç. Чипер те черченкӗ, çутă хӗр сăнарӗ ирхи куна темле асамлă сăн кӗртсе ячӗ... Тăруках урам та хитререх курăнса кайрӗ, хӗвел те ăшăрах пăхнăн туйăнчӗ, выльăх-чӗрлӗх ӗрлешни те çепӗç кӗвӗ евӗр илтӗнме пуçларӗ. Тӗнче хитререххӗн, пурнăç савăкраххăн туйăнма пуçларӗ.
— Ырă кун пултăр... — именсе шăппăн сывлăх сунчӗ хӗр пурне те.
— Сана та, хӗрӗм, ырă кун сунатпăр. Кӗтÿ хăвалама тухас терӗн-им? — кăмăллăн кулкаларӗ туйи çине тӗревленнӗ Шашук аппа.
— Тухас терӗм çав... Вăхăт çитнӗ терӗç.
— И-и, çитмесӗр, çитнӗ. Пӗве кӗнӗ ав.
— Эх, епле чипер хӗр!
— Чиперри те чипер, ӗçчен тата, — пăшăл пăтти пӗçерме пуçларӗç хӗрарăмсем. — Эх, кин тăвасчӗ!
— Ир-ха, çамрăк! Эсӗ пит хыпăнсах ан ÿк-ха!
— Пушмакне пăхăр-ха! Пушмакне!
— Çавăнпа тем тăруках ÿссе кайнă пек пулчӗ-çке!
— Ма ун пекех капăр тăхăннă-ши?
— Такам ăс панă пуль ӗнтӗ. Ӗлӗк хамăр та çын çине çапла лăпăс-лăпăс тухман. Ир кÿлӗм пушшех те. Халь...— аллине лаш сулчӗ пӗри.
— Ӗлӗкрех аннесем, асаннесем пуçа сурпан сырмасăр çын умне мар, хуняшшӗ умне те тухман теççӗ. Темшӗн хам та паян ирех çакна аса илсе шухăшласа çÿреп-ха. Çулла шăрăх чухне те тăла сыратчӗ асанне. Çуса шуратма супăнӗ те пулман вӗт-ха. Сӗлтӗпе ухнă, пӗрех ялан шурă тумпа çÿренӗ. Чăваш шурă тăхăнма юратнă. Халь вара çын çине лăппи-лаппи тухатпăр.
— Эсӗ, Шашук аппа, яланах чыслă çÿрен-ха. Ялта пӗрре. Эпир вăт — çӗтӗк кухайккăпа та тӗссӗр-пуçсăр саппун-кӗпепе.
— Ку хӗр сан уттуна пусаканни пулать ӗнтӗ. Епле маттур!
— Чим-ха! Хветура каллех ӗнине хăваласа тухман- çке паян! Чÿречинчен шаккăр-ха! Кӗтÿ тапранчӗ!
— Хветура! Кӗтÿ каять! Ӗнÿне хăвала! — тан-тан! шаккарӗç чÿречерен.
— Ай, паччушки! Çывăрса юлнă! — çÿçлемес пуçне чÿречерен кăларса пăхрӗ лешӗ.
— Эсӗ ялан çывăрса юлан! Ыйхă чăпти!
— Эпӗ айăплă-и-ха вара уншăн? Ыйхă çапла та ман...
— Эсӗ çывăрса юлнăшăн кам айăплă-ха? Çап-çамрăк хӗрсем тăрса тухнă авă. Эсӗ пур... Тух хăвăртрах, ан пакăлтатса тăр! Кӗтÿ каять авă!
— Ӱппӗн-тӗппӗн сирпӗнсе тухрӗ Хветура урама. Ӗнине суман, карăннă çиллинчен çӗре сӗт тумласа пырать. Хăй вара... çатта-çарамас ÿт çинчен аркăллă саппун çакнă та... вӗçтерсе пырать! Хăрах аллинче — тем вăрăмӗш патак, тепринпе саппун аркине хыçалтан вӗçе-вӗçӗн тытса хупланам пекки тунă...
— Хас! Хас! Хас теп!
Тăракан-пӗри ăнтан кайрӗ. Хветураран халӗччен те сахал мар тӗлӗннӗ-ха. Пурăна-киле хăш-пӗр хăтланкаларăшӗсене хăнăхса та пычӗç кÿршӗсем: пит çумасăр çÿрет, çÿретӗрин; виç-тăватă хут саппун çакса тухать, тухин. Хăйсем те тепӗр чух çапларах çаккаласа яраççӗ. Меллӗрех пек-и: пӗри — хуран патне пыма, тепри — алă шăлкалама, тата тепри — пахчаран сухан татса кӗме.
Çуртӗнче тӗрӗс-тӗкел витре пӗрре кăна Хветуран: унпа пусăран шыв ăсать, унпах урай çăвать, çав витренех чÿхекелет те сӗт сума каять. Кÿршӗсем хăнăхнă ӗнтӗ Хветура вӗсем патне витре кивçен илме чупнине. Пурпӗрех парса яма тăрăшмаççӗ. Тытать те çиччас сысна валашки вырăнне усă курать.
Паян та витри пушă марччӗ Хветуран. Чăхсем валли çăнăхпа улма пăтратса лартнăччӗ. Васканă чухне ӗне сума пушатса тăрас мар терӗ. «Кайран кӗтӗве кайсан суса килӗп-ха», — терӗ.
Хветура саппун аркипе купарчине хупласа пынине пăхса тăрса юлнă çынсем шавласа кайрӗç.
— Тьхху! Кай, намăссăр! Сăмах та çитмест! — лачлаттарса сурчӗ пӗри. — Хӗрарăм ятне ярса çÿрет!
— Ăна кура çамрăксем вӗренсе пыраççӗ ак. Мода тейӗç!
— Мӗн тума шаккарăн унăн чÿречине, пӗрех хут?!
— Кам пӗлнӗ вăл саппун вӗççӗн урама сирпӗнсе тухасса?!
— Ӗнине сиккипе хăвалакан Хветуран ум çаккинчен пӗр енне пӗр кăкăрӗ, тепӗр енне тепӗр кăкăрӗ тухса кайнă та сулланса пыраççӗ. Ăна-кăна йÿпсемерӗ-ха вăл, çавах ӗнине сиккипе хăваларӗ. Мăнтарăн выльăхăн тулли çилли те чупнă майăн енчен енне сулланса сӗт сирпӗтрӗ.
Ик-виçӗ хӗрарăм каçса кайса кулчӗç. Çитăр мучи тÿсеймерӗ:
— Камран кулатăр?! Хăвăртан-и? Ӗлӗк пулсан ял пухса чӗн пушăпа хӗненӗ ун пеккисене. Иртӗнме паман. Халь — ирӗк, чаракан çук тетӗр-и?..
Çитăр мучи çаврăнса утсан тăруках пурте шăпланчӗç, вăрттăн пăшăлтаткаласа килӗсене саланма пуçларӗç.
— Э-ха-хай... Пархатар пӗтет иккен. Тата мӗн курасси юлчӗ-ши? — текелесе Шашук аппа та хуллен килнелле утрӗ. Ленук çеç хытса тăрса юлчӗ. Никама сăмах чӗнме те, хускалма та хăрарӗ вăл. Такам ятран чӗнсен çаврăнса пӗр утăм турӗ те — тÿрех ӗне лаплаттарса хăварнă ăшă икерчӗ çине пусрӗ...
Провожая стадо
За окном проклюнулся рассвет — вот-вот на небо выкатится солнце, и сонная тишина тотчас нарушится сотней различных звуков. На фоне тающей прямо на глазах ночной тьмы нарисовались контуры деревьев, их кроны, и вот сначала робко, потом все смелее и смелее зашелестели-залопотали листья. И уже пробует свой голос жаворонок:
— Тр-р-р... Тр-р-р... — неуверенно подбадривает он себя и умолкает. И снова: — Тр-р-р-р!.. Тр-р-р-р!.. — Теперь уже звонче и раскатистей.
Зато дремлющие лягушки ведут свою непрерывную песню, словно зажали во рту свирель и дуют в них без роздыху.
Подоспел и соловей, не пропустил-таки восходящую зорьку, завел хвалебную песнь в честь наступающего доброго дня. Поет так истово, так старательно, что не видит и не слышит ровно ничего и никого, кроме самого себя.
А за окном все еще стоят неверные сумерки — и не понять, рассвет это или наступающая ночь? Что же скрывает в себе этот полумрак? И что сулит сменяющий его день?..
Только петух на сей раз припозднился: вскинув голову и поняв, что проспал, он торопливо захлопал крыльями, расправил горящую огнем грудь и, до предела вытянув шею, гаркнул на всю деревню:
— Ну-ка, ну-ка!.. Ка-жись, рас-све-ло!
От излишнего рвения чуть было не свалился с насеста, но, покачавшись на сильных бугристых ногах, все- таки удержался на жердочке. А в голове свербело одно: давно поют деревенские петухи, иль загорланили только что, вместе со мной?.. А-а, была не была, на всякий случай гаркну еще разок-другой... Горделиво потрясая массивным кроваво-красным гребнем, серьгами и бородой, он громогласно закукарекал раз за разом и тут услышал скрип открываемой двери и позвякивание ведра. Коровы отозвались радостным мычаньем — вымени их за ночь набухли и тяжело свисали чуть ли не до самой земли. Вскоре завизжали и ненасытные поросята, готовые набивать свои брюха круглыми сутками.
— Ленук, вставай! Рассвело уже. Корову пора доить да в стадо провожать.
— А-а, — зевнула девочка сладко и потянулась в теплой постели. — Как вставать не хочется... Можно, я еще полежу чуток?
— Нет-нет, детонька, вставай, а то лентяйкой прослывешь, — тетушка откинула одеяло и потрепала девочку по пушистым мягким волосам. — Иль не хочешь белые туфли обновить?
Ленук радостно улыбнулась — на щеках обозначились глубокие задорные ямочки. Как же она забыла?! Ведь вчера тетя привезла ей из города такой подарок — ослепительно белые туфельки на высоком каблуке, с острыми носами, с золочеными пряжками и цепочками!..
— Куда попало их таскать не следует, — сразу предупредила гостья.
— А на Агадуй* можно? — прижимая к груди бесценный подарок, спросила пятнадцатилетняя Ленук.
— На Агадуе народу видимо-невидимо, того гляди, ноги отдавят. Так что туда их надевать не стоит.
— Тогда надену в клуб! Завтра как раз артисты приезжают!
— А если ночью на какой-нибудь гвоздь иль кочку наступишь и поцарапаешь? Иль еще хуже — каблук сломаешь? И потом — кто ж ночью увидит у тебя на ногах новые туфли?
Не поймет Ленук: то ли тетя вправду жалеет обнову, то ли поддразнивает ее нарочно.
— Так куда же мне их надевать?
— А ты утром раненько встань да проводи в них корову в стадо. В деревне уважают тех, кто рано встает, работящие в почете.
— О господи! Неужто мне чуть свет вставать, чтоб новые туфли надеть? — растерянно вертит в руках обувку Ленук.
— Выходит, ты такая ленивая, что не хочешь проводить стадо в новых туфлях?
— Пойду, пойду, тетушка! Ты только не ругайся, ладно? — девчонка проворно вскочила с кровати, остановилась перед зеркалом. — А можно, я сначала примерю здесь, перед зеркалом?
— Отчего ж нельзя? Я ведь тебе их привезла...
И так, и эдак вертится перед зеркалом счастливая Ленук, и стучит каблучками, подражая солдатскому шагу, разглядывает себя и спереди, и сзади, и сбоку и приплясывает, и кружится. Наконец прошлась плавно, как лебедушка, сняла туфли, вытерла белой холстинкой и уложила под зеркало.
И вот сегодня, как только ее разбудила тетя, она сразу вспомнила про них, достала, радостно улыбнулась и кинулась доить корову. Та встретила ее сердито — не привыкла к слабеньким девчоночьим рукам.
А у Ленук пальцы в самом деле онемели, пока до конца выдоила корову. Мать и тетя, довольно переглядываясь друг с другом, ее подзадорили:
— Ну вот, ты тоже становишься девушкой — и туфли у тебя есть, и корову подоила.
— Да ладно вам надо мной подсмеиваться! Сама же заставила меня доить! — незлобиво отмахивается Ленук от тетки.
— Дои, дои, дочка, и в стадо сама проводи — у меня других дел много, — ласково говорит мать, любуясь на старательную дочку.
Со скрипом открываются ворота и калитки соседей — выгоняют в стадо овец, коров, коз... Первой на улице показалась тетушка Шашук в белой, чисто выстиранной одежде с гладкой, будто выточенной из слоновой кости, тросточкой.
— Ишь, у тебя и палка-то, как сама, гладкая, без сучка и задоринки, — повела разговор соседка Пазя.
— Да она от рук делается гладкой. Всю работу ведь руками делаем.
— Так уж оно, так... — Пазя вдруг что-то вспомнила и засуетилась. — Да ступай ты поживей! Некогда мне с тобой возиться — дело горит!
— Не дело у тебя горит, сама ты горишь на работе. Остепенись малость, к тому ж корова не лошадь, чтоб ее бегом погонять.
Шашук и Пазя, как по приказу, остановились возле женщины, стиравшей в столь ранний час белье у дома с кружевными резными наличниками.
— Зина, ты чего ни свет ни заря в стирку ударилась?
— И не говорите, тетушки, и не говорите! Видать, уж и жизнь пройдет в этой чертовой постирушке да малых детях!
— Постой, постой, ты не мели зря. Дети-то, небось, твои, не чужие. А корову в стадо разве не гонишь?
— Э, забыла совсем, и правда... — На ходу вытирая руки полой старенького халата, женщина подбежала к воротам, распахнула их и принялась выгонять корову.
— Да выходи ты поскорей, окаянная!
— Зина, ты, видать, не с той ноги встала. Чего лаешься- чертыхаешься с утра пораньше?
— А что мне еще остается? Двор полон скотины, дом полон ребятишек — как успеть за всеми приглядеть- то? Он, сатана эдакий, нажрался вчера до свинячьего визга и дрыхнет как убитый. Буди не буди — все равно не встанет...
— И-и-и, голубушка, поступай, как знаешь, тут мы тебе не помощницы... А вот корову твою прихватим, вместе в стадо проводим, — и тетушка Шашук принялась погонять своей глянцевой тростью соседскую корову. Выгнал свое рогатое поголовье и дед Сидор — он уже три года как овдовел и с тех пор вместо коровы завел коз с козлятами. Держится старик обособленно, мало с кем вступает в разговоры, зато приветствует все проезжающие мимо машины: поднимет два пальца — указательный и средний — и дельно кивает головой хозяевам стальных коней. Все-то он делает молча: доит коз — молчит, обедает — молчит, у ворот сидит — молчит. Все время погружен в какие-то свои, никому неведомые думы... Правда, не всегда он был таким. Когда была жива жена Таис, они жили вполне счастливо, а не стало ее — и он будто надломился, остался с одним крылом, замкнулся, поскучнел. Кончилась для него радость жизни, исчезла без следа... Вслед за дедом Сидором наконец выгнала свою корову и Ленук: в ярком, словно цветущий луг, платье, на ногах — белые туфли.
И враз все обратили взор в ее сторону. Молодая, красивая, свежая, как утренняя роса, она будто привнесла в это утро какую-то тайну, волшебство... Улица вдруг как бы преобразилась, сделалась чище, краше, и солнце стало греть лучше, а мычанье коров и овец превратилось в чарующую музыку. Мир словно обновился, жизнь стала легче, привлекательней.
— Добрый день вам всем, — смущенно поздоровалась с сельчанами Лена.
— И тебе добрый день, дочка. Ишь, какая умница — стадо сама провожает, — опершись на неразлучную трость, приветливо прошепелявила беззубым ртом тетушка Шашук.
— Да, сама вот решила проводить... Время уже, пора...
— И-и, еще как пора! Стадо-то вон уж до пруда дошло.
— Эк, какая красивая девка!
— Мало что красивая, работящая какая! — наперебой принялись расхваливать Ленук женщины. — Вот кому повезет, кто ее в снохи возьмет!
— Рано еще в снохи — молода слишком. Так что не торопись шибко-то.
— А туфли-то на ней, туфли... Гляньте-ка, бабы!
— Вона каблук какой! А я думаю, чего это Леночка вдруг выше стала?
— А зачем она так вырядилась, а?
— Видать, научил кто-то... Да мы и сами-то раньше на люди чохом не показывались, тоже наряжались. А уж по утрам и того пуще, не то что теперь... — одна из женщин безнадежно махнула рукой.
— Раньше, сказывают, наши бабушки да матери, не повязавшись сурбаном**, на глаза не показывались, не то, что на улицу. Мне нынче поутру зачем-то это вспомнилось.
Бывало, моя бабушка даже летом, в жару, онучи с ног не снимала, они у нее белее снега были, а мыла-то тогда и в помине не было — в щелоке стирали, а все равно в белой одежде ходили. Чуваши исстари белое любят... Это сейчас мы на люди выходим, в чем попало. Правда, ты, тетя Шашук, всегда чистенькая ходишь. На всю деревню одна такая, не то, что мы: фуфайка драная, фартук весь выцветший, и платье такое же...
— Девка-то след в след за тобой ступает. Эка красавица! — продолжает расхваливать Ленук одна из женщин.
— Постойте-ка, а Хведура нынче опять, никак, корову не выгнала. В окошко ей надо постучать! Стадо-то уже вон уходит.
— Эй, Хведура, стадо уходит! Выгоняй свою корову! — женщины забарабанили в окно.
— Ай, батюшки, проспала! — Из распахнутого окна высунулась взлохмаченная голова женщины средних лет.
— Всю жизнь свою проспишь, соня!
— Аль я виновата, что у меня сон такой крепкий...
— А кто ж, по-твоему, виноват? Молодые девки, вон, проснулись, а ты... Выходи, давай скорей, хватит болтать! Уйдет стадо, догонять будешь!
Как ошпаренная, Хведура выметнулась во двор и выпустила на улицу недоеную корову — из набухшего вымени прямо на землю падали крупные капли молока. Сама же хозяйка оказалась... полуголой — кроме сборчатого фартука на ней больше ничего не было! В одной руке Хведура держала длиннющую палку, другой пыталась натянуть подол фартука на голую задницу...
— Хос! Хос! — деловито командовала женщина, не обращая внимания на свой экзотический вид. А женщины так и застыли от увиденного: многим удивляла до сих пор односельчан Хведура, но такого еще не было. К тому, что она не умывается, уже привыкли — бог с ней, раз ей так нравится; и то, что Хведура иной раз навешивает на себя три-четыре фартука, тоже мало кого удивляет — и сами иногда по два-три фартука надевают: в одном вокруг котла крутятся, другим руки вытирают, а то и с огорода в нем луку, зелени занесут... У Хведуры в доме — одно-единственное пригодное ведро. Им она черпает воду из колодца, из него же и полы моет, в него же и корову доит. Бывает, и к соседям обращается, когда уж совсем не обойтись, но те любым способом отнекиваются, не дают ей ведра, ибо она тотчас приспособит его — свиньям болтушку в нем приготовит...
Вот и нынче ведро у Хведуры оказалось занятым — курам муку с картошкой замесила. А тут еще и проспала, опрастывать ведро да доить корову времени вовсе не осталось. «Потом в стадо схожу и подою», — успокоила себя и, все так же прикрывая углом фартука крутые бедра, побежала дальше.
И тут женщины словно очнулись.
— Тьфу, бесстыдница! Сгинь с моих глаз! — сердито плюнула в ее сторону одна.
— Хоть бы имя женское не позорила! — в сердцах добавила другая, — на нее глядя, и молодежь начнет так ходить — мода, мол, такая пошла. И зачем только вы ей в окошко постучали...
— А кто знал, что она в одном фартуке на улицу выскочит?
А Хведура, знай себе, погоняет, торопит корову. И не замечает, что ее груди свесились по обе стороны лямок фартука и мотаются в такт ее шагам из стороны в сторону. Точно так же раскачивается и переполненное вымя коровы, орошая молоком пыльную улицу. Женщины не удержались, принялись хохотать над незадачливой сельчанкой.
И тут дед Сидор вдруг накинулся на них:
— Над кем ржете, а? Над собой, — дуры бестолковые! Прежде бы за такое сельский сход собрали да ременным кнутом высекли, чтоб неповадно было срамить себя и деревню! А теперь свобода, никого не боимся, не стыдимся, так, что ли?
И ушел, не оглядываясь. Женщины приумолкли и потихоньку разошлись по домам.
— Эх-ха-хай... Пропадает доброта, совесть пропадает... Чего-то еще доведется увидеть? — беззлобно бормоча, тетушка Шашук тоже побрела к своему дому.
Посреди улицы осталась стоять одна Ленук. Она не промолвила ни слова, не пошевельнулась за все время этой утренней деревенской сцены. Но тут ее кто-то окликнул по имени, она повернулась и, едва успела сделать шаг, как ее белые туфли увязли в теплом зеленоватом блине, оставленном на дороге чьей-то коровой...
*Агадуй — ярмарка.
** Сурбан — женский головной убор чувашек, похожий на чалму.
