Звонкая сталь Асланбека
1
В августе 1941 года, когда здоровых и рослых сыновей кузнеца Асланбека дважды вернули с призывного пункта со странными справочками «забронирован», колхозный кузнец не выдержал и сам поехал с Ахмедом и Аскером в военкомат.
— Что они там, насмехаются, что ли? — недовольно говорил Асланбек.— Забронирован да забронирован... Почему так? Или мы хуже других? Ы?
— Нам нужно много кинжалов и конских подков, — сказал райвоенком. — Понятно? А кто в районе может делать их лучше вас? Асланбек облегченно вздохнул.
— А я думал, что мои сыновья никуда не годятся, — сказал он военкому. — А раз так... Словом, задание будет выполнено!
Он лихо, как когда-то учили, хотел сделать «кругом!», с левой ноги взять твердый шаг, но рука неловко сползла вниз.
— Что такое настоящий кинжал, я знаю, товарищ военком. Чтобы он получился не хуже кинжалов знаменитой фирмы братьев Османовых, мне сталь нужна. А в нашей кузнице железа приличного и то нет.
— Пока на подковы нажимайте, — ответил военком, — а там и сталь пришлем.
Нет аула, хутора, станицы или города, думал старый кузнец по дороге домой, где бы не работал народ на фронт, на победу над фашистами. Помогают армии кто чем может. Сдают в фонд обороны деньги, семейные драгоценности, женщины вяжут бойцам носки и варежки. Колхозы отправляют хлеб, масло, мясо. А Кураша, жена Карагулана Нагоева, проводившая на фронт всех семерых своих сыновей, сшила семь черкесок и, сдав их в фонд обороны, сказала: «Не знаю, кому они достанутся. Буду считать: сыновья мои их носят».
— Нет! Не одолеть тебе наш народ! — сказал Асланбек.
— Ты о чем, отец? — спросили, переглянувшись, сыновья.
— Все про него я, про фашиста, — ответил кузнец. От зари до зари в кузнице звенело, стучало, громыхало: Асланбек и его сыновья выполняли военный заказ. И все же Асланбеку казалось: это не то, что надо. Ему хотелось более серьезного, более важного дела. Узнав, что в Адыгее формируется добровольческий кавалерийский полк (оказывается, для него-то он и ковал кинжалы и подковы), он тут же пошел записываться: в полк зачисляли мужчин старше мобилизационного возраста.
— Вот-вот, и я такой, — сказал он в сельсовете.
Но оказалось: он перешагнул и тот, самый дальний возрастной рубеж. «Какой же ты старый, Асланбек!» — сетовал колхозный кузнец, возвращаясь домой.
2
Из кузницы Асланбека с раннего утра до поздней ночи доносился призывный звон, но неспокойно было на сердце аульского кузнеца. Однажды он подошел к старикам, но те ответили на его приветствие подчеркнуто холодно. А ведь раньше при его появлении все вставали, тепло приглашали присесть. Да, его сыновья не на фронте, но ведь они выполняют приказ военкома. Но как объяснишь?.. Нет, не поймут...
Асланбек вспомнил, как Карагулан, опустив голову и зачем-то ковыряя палкой землю, сказал:
— Ты, Асланбек, — хороший человек: коммунист, за Советскую власть с беляками дрался. Словом, верим мы тебе. Только... только, если бы все вот так... ну, сыновей от фронта оберегали, Гитлер давно бы уже победу праздновал.
Эти слова больно ранили сердце Асланбека.
— Так ведь ополчение создается... — сказал он, собравшись с силами.— Мои сыновья кинжалы и подковы для него делают. Так военком приказал. Разве ты не знаешь?
— Зачем ты оправдываешься, Асланбек? Без подков и кинжалов, которые ты со своими сыновьями делаешь, наша армия, конечно же, пропала бы... Эхе-хе, Асланбек, эхе-хе. — Карагулан покряхтел, давая понять, что он не маленький и что его не провести. Закряхтели и стоявшие рядом с ним старики, кто-то из них, ехидно хихикнув, бросил:
— Не надо темнить, Асланбек! Или ты думаешь, что мы носом пьем воду? Ы?..
Поняв, что разговор продолжать бессмысленно, Асланбек замолчал и с тяжелым чувством вины перед аулом отправился домой.
Не успел Асланбек выкурить трубку, как появился Беч — его сосед и друг — маленький, жилистый и ершистый старик. При виде друга у Асланбека всегда поднимается настроение. Обычно Асланбек сажает его на низенький стульчик и бреет его колючую бороду, а тот только сопит от удовольствия.
— Кроме тебя, Асланбек, — шутит он в такие минуты, — я никому не доверяю свою голову. А она, между прочим, еще пригодится.
Старый Беч — веселый собеседник, он поднимет настроение кому угодно. Но сегодня даже ему Асланбек не рад.
Между тем могучий густой бас соседа уже гремел, и казалось, от него даже земля дрожит. Если не смотреть на тонкую, жилистую шею Беча, а только слушать его голос, можно подумать, что перед тобою — сказочный богатырь.
— Ты, Беч, словно из заводской трубы гудишь или из пустой бочки вещаешь, — говорит ему обычно Асланбек.
— Из нас двоих один хороший джигит получится, — отвечает Беч. — Мой голос и твоя сила, Асланбек, еще кое-что значат, ы?..
В этот вечер как ни уговаривал Беч своего друга не обращать внимания на нехорошие слухи и сплетни о нем и его сыновьях, в том числе и на слова запальчивого Карагулана, — ничего не получилось: Асланбек не хотел слушать и по-прежнему был мрачен и рассеян. Видя это, Беч распрощался и ушел.
Ночами Асланбек теперь совсем не спал. И Гошегег, его жена, вот уже несколько ночей чуть вздремнет и проснется: все думает и думает о сыновьях. А Асланбек сначала покряхтит, покашляет, а потом примостится к спинке кровати и молча курит. В темноте его трубка светится, как одинокий глаз совы. Сколько раз он говорил себе: завтра брошу, всю грудь разрывает, отрава, а не табак. Да и жена просит: пощади себя, больно смотреть, как табак тебя душит. И он, конечно, бросил бы, будь все спокойно и хорошо. Но разве бросишь, если война...
Вот и сейчас он встал с постели, с минуту постоял посреди комнаты, глядя на бледный лунный диск в окне, достал кисет с крепким самосадом, старую полуобуглившуюся трубку, затянулся едким дымом, и на душе будто отлегло.
3
В воскресенье утром, стукнув громче обычного калиткой, вернулся с работы Асланбек. Гошегег ахнула, но тут же взяла себя в руки, хотя сердце ее все еще билось, словно подстреленная птица. «Это хорошо, что он пришел, — успокаивала она себя, — всегда хорошо, когда возвращается муж». По каким-то одной только ей известным приметам она чувствовала: надвигается что-то страшное, непоправимое. Сегодня Асланбек был непохож на себя: от калитки к дому шел он медленно и трудно, сорочка на нем расстегнута, пояс, обтягивающий немолодую, но еще крепкую фигуру, небрежно свисает. В одной руке у него соломенная шляпа, в другой — потухшая трубка. Гошегег хотела посмотреть мужу в глаза, но они были прикрыты широкими, с крутым надломом, насупленными бровями.
— Вам пора отправляться на фронт, — тяжело выдавил он из себя, — без повесток. — Он ласково, словно они были совсем маленькими, посмотрел на детей и добавил: — И мать так хочет.
— О, Аллах! — простонала Гошегег, и из ее рук со звоном полетели тарелки.
— Не надо так расстраиваться, нана! — глухим басом говорил, поддерживая ее, младший. А она смотрела на него и думала: «Как же ты похож на отца — и голос, и походка, и манера держаться — все от него. А Аскер и по внешности похож на нее, и так же, как она, тих, молчалив и стеснителен».
Для Гошегег в жизни не было радости больше той, которую она испытывала, когда кормила, одевала и обувала своих сыновей. Прекрасным представлялось ей их будущее. Аскер вот-вот женится, порадует внуком, а там и Ахмед приведет невестку. Отец приобщил их к кузнечному ремеслу, оба они были бы хорошими кузнецами, как их отец. Все спутала, все повернула по-своему война... Смахивая концом платка слезы, она укладывала в дорогу вещи.
— Не надо, нана, — тихо говорил Аскер, — все будет хорошо.
На улице, за плетнем, уже стояла подвода.
— Пора, — сказал отец чужим, глуховатым голосом. — Я сам отвезу вас. Попрощайтесь с матерью. — Он строго посмотрел на Гошегег: держись, дескать, слезы сейчас не нужны.
Через несколько минут подвода скрылась за поворотом улицы. Когда стало неслышно даже стука колес, Гошегег зарыдала...
Асланбек вернулся поздно вечером.
— Все в порядке, — сказал он. — Военком со мной согласился, ребята уже уехали.
— Уже завтра они будут воевать? — спросила Гошегег.
— Сначала им выдадут обмундирование, потом зачислят в полк, научат рубить и стрелять, и только потом отправят в действующую армию.
Гошегег успокоилась: и за то слава Аллаху, что хоть не сразу бросят в пекло.
Тихо и пусто стало в доме Калакутовых, так тихо, что в ушах звенит. Асланбек сидел на диване с трубкой во рту, насупленный и мрачный, в глазах его, маленьких и потухших, блестели слезы. Гошегег бесцельно ходила по комнате. Открыла платяной шкаф — одежда сыновей, стала растоплять печь — ее ставил Аскер, подошла к окну и увидела во дворе дрова, аккуратно уложенные Ахмедом. Даже дверная ручка напоминала о сыновьях. Почувствовав щемящую тоску в сердце, Гошегег вышла во двор. Вот здесь, у калитки, она распрощалась с Аскером и Ахмедом. Напряженно всматриваясь в темноту, она ждала, ей казалось: они сейчас вернутся, обнимут ее и скажут: «Опоздали мы, нана, война-то кончилась».
Долго стояла она у калитки, да сыновья не вернулись, не пришли. Гошегег вернулась в дом и, увидя сидящего с дымящейся трубкой в руках Асланбека, сказала:
— Прошу тебя, не кури.
Он отдал ей кисет, лег на кровать и задумался.
— Гошегег, — нарушив тишину, проговорил вдруг Асланбек.
— Ой! — встрепенулась она. — Ты никогда не называл меня по имени...
— Понимаешь, Гошегег, — так же медленно, почти нараспев продолжал Асланбек, — до сих пор я над этим почему-то ни разу не задумывался. А у тебя, оказывается, оригинальное имя. Гошегег — заставляющая плакать свекровь. Вот какая ты! — ласково посмотрев на жену, мягко произнес Асланбек.
— Да, — задумчиво ответила Гошегег. — Только я так и не оправдала своего имени: моя свекровь покинула белый свет, даже не взглянув на меня.
У адыгов такой обычай: в течение нескольких месяцев невестка не встречается со свекровью и свекром. Если же такая встреча все-таки произойдет, старики говорят, а невестке говорить не положено, она обязана слушать и молчать.
Однако как мало подчас надо человеку: Асланбек назвал жену по имени, и они оба как-то сразу почувствовали себя счастливыми. Не оттого ли, что теперь на них лежала ответственность не только за жизни и судьбы их сыновей?..
4
— Теперь, жена, — сказал на следующий день Асланбек, — мы заменим сыновей. Наконец-то нам дали настоящую сталь, будем работать.
— А я смогу? — спросила Гошегег, посмотрев нa свои слабые руки.
— Махать молотом я тебя не заставлю. Ковать буду я. Но когда куют кинжалы, в горне ни на минуту не должен угасать огонь. Ты будешь стоять у мехов, раздувать угли.
Когда стемнело, Асланбек и Гошегег украдкой, чтобы никто не заметил, направились к кузнице. Поплотнее прикрыв дверь, Асланбек развел огонь. Гошегег потянула вниз ручку, в горне зашипело, зашумело, и из-под угля вылетел сноп красновато-оранжевых искр. Огонь быстро разгорался, слепил глаза, дымил густым угаром. Гошегег не заметила, когда Асланбек положил в огонь стальной брус. Вот с помощью длинных, больших клещей он уже вытащил нагретый добела кусок металла, ловко перенес его на наковальню и стал наносить по нему молотом удар за ударом. Раскаленные брызги, словно потревоженные осы, полетели во все стороны. Пугливо прикрыв рукой глаза и отвернув лицо, Гошегег посторонилась.
— Не бойся, — сказал Асланбек, — и надень фартук Аскера, а то искры изрешетят твое платье.
Она сняла с гвоздя фартук старшего сына, надела его на себя и вернулась к горну. Под сильными и умелыми руками Асланбека кусок металла становился податливым, словно крутое тесто.
«А топор-то он все-таки испортил», — Гошегег вспомнила далекий день, когда молодой кузнец Асланбек, засмотревшись на нее, совсем еще девочку, сточил почти все лезвие, и топор стал куцым обрубком. А было это в тот памятный осенний день семнадцатого года, когда по аулу разнеслась весть о революции в Петербурге. Ее больной отец не мог идти в кузницу и велел ей, Гошегег, послать с топором кого-нибудь из соседских мальчишек. Но она никого не нашла. «Тогда сама отнеси топор, — сказал отец. — Да попроси кузнеца, чтобы хорошенько наточил. А я поднимусь — рассчитаюсь с ним».
Тогда Гошегег не думала, что этот кузнец вскоре станет ее мужем, что целых три года затем будет воевать с белыми, дойдет с Буденным до самой Польши и только после ранения вернется в родной аул. «Мы отколошматили врагов, — сказал тогда Асланбек, — прогнали их с нашей земли. Пусть теперь люди живут по-человечески, как братья. Так сказал Ленин, так и будет!»
«Как давно это было! — подумала Гошегег и посмотрела на Асланбека. В то же мгновение и он задумчиво, с теплой улыбкой посмотрел на нее. — Значит, и он думает о том же, — решила Гошегег, — должно быть, вспомнил мой первый приход в кузницу». Она не ошиблась.
— Так что сказал тебе тогда отец? — спросил Асланбек, все еще улыбаясь.
— Да уж, конечно, не похвалил, — в тон мужу ответила Гошегег. — «Я думал, Галимет, — пробурчал он, показывая матери испорченный топор, — этот кузнец знает свое дело. А он совсем бестолковый. Ну да и то хорошо, что из топора молоток не сделал...»
Асланбек засмеялся — широко, раскатисто, как смеялся всегда, вспоминая об этом забавном случае.
— Хороший был у тебя отец, — наверное, в тысячный раз говорил Асланбек жене. — Жаль, так и не успел я познакомиться с ним поближе, и он так и умер, считая меня никудышным кузнецом...
Лишь на рассвете они вернулись домой. Гошегег управлялась по хозяйству — доила корову, кормила птиц. А вечером Асланбек снова предложил идти в кузницу. И Гошегег не отказалась: как можно отказываться, если дело такое важное и срочное? И они опять работали всю ночь.
А утром, когда из-за сиреневых гор выкатилось ослепительное солнце, Гошегег сказала:
— Как незаметно прошла ночь! Пожалуй, нам пора и отдохнуть.
— Да, конечно, — согласился Асланбек, взглянув на кучу синеющих посреди кузницы кинжалов. Они лежали один к одному, закаленные в холодной воде, только что остывшие. Оставалось их наточить, а там — вынимай из ножен и пускай в дело. На вид они неказистые, но службу свою сослужат, в этом Асланбек был уверен.
— А давай-ка перед уходом еще два кинжала сделаем, для сыновей наших. И так каждый раз будем делать.
— Один для Аскера, другой для Ахмеда? — задумчиво спросила она.
— Да, для них мы сделаем кинжалы сверх плана. Когда кинжалы были готовы, Асланбек с особой тщательностью нанес на них какие-то знаки. Гошегег открыла дверь: у входа стояли старики.
— Ну, что я говорил! — воскликнул шустрый Беч. — Асланбек работает и за себя, и за своих сыновей. Опираясь на палку, в кузницу грузно шагнул Карагулан Нагоев.
— А я слышу на рассвете, будто наковальня звенит, — заговорил он. — Нет, думаю, видно, почудилось! А солнце выглянуло, вижу: на пригорке, где кузница-то стоит, дымок курится. Как же хорошо, думаю, что не погас огонь в горне! — Карагулан помолчал и уже другим, возмущенным тоном продолжал: — А почему, Асланбек, ты не позвал нас? Почему работаешь один? Неужели думаешь, что мы тебе не поможем? — Карагулан не то осуждающе, не то одобрительно смотрел то на кинжалы, то на Асланбека. Он понял, что зря обидел в тот вечер кузнеца, ему хотелось извиниться, попросить у него прощения, но то ли нужных слов не находилось, то ли посчитал, что поздно. Вопросительно глядя на Асланбека, Карагулан помычал и замолк.
— Да я и не один, — ответил Асланбек.
— Неужели тебе помогают джинны? — снова задал вопрос Карагулан.
— Нет, джинны тут ни при чем, — ровным голосом проговорил Асланбек и, кивнув головой в сторону Гошегег, добавил: — Вот кто мне помогает.
— Значит, нас ты уж и за людей не считаешь? — закричал оскорбленный Карагулан. — Выходит, все мы, — он обвел взглядом аульских стариков, — мужчины, опозорились перед этой женщиной?
— Да нам-то какое дело до вас? Наши сыновья за нас с фашистами дерутся, а мы за них — в кузнице работаем. И нечего вам лезть в наши семейные дела, — глядя в глаза Карагулану, твердо сказал Асланбек.
— Позор! Позор! — размахивая палкой, выкрикивал Карагулан, но Асланбек его уже не слушал.
— Пойдем домой, — сказал он жене. Гошегег осторожно обошла стариков и вышла. Вслед за ней, закрыв на замок кузню, пошел Асланбек. Едва переступив порог дома, Гошегег принялась готовить завтрак.
— Не надо, — тихонько прикоснувшись к ее плечу, сказал Асланбек, — ты так устала. Подои корову, а я тем временем задам корм овцам и курам. Попьем парного молока — и спать.
Гошегег вышла в кухню-мазанку, тяжело поставила подойник, присела на топчан и, привалившись к стенке, уснула. А Асланбек, управившись с овцами и курами, долго сидел на стульчике, дымя трубкой. Потом пошел в огород, надергал луку, редиса, опять покурил и осторожно, на цыпочках, прошел в кухню. Растопив печку, он заварил крепкий калмыцкий чай, поджарил яичницу, нарезал хлеб, приготовил лук и редис. Стол был накрыт. Легонько тронув жену за плечо, oн сказал:
— Пора обедать, Гошегег. Вставай.
— Ой, я, кажется, уснула, — встрепенулась она. — Солнышко-то вон куда забралось, а я все дрыхну. — Она посмотрела на стол и, всплеснув руками, притворно, как в молодости, спросила: — К нам кто-нибудь пришел, Асланбек? Нет? Тогда кто же так хорошо накрыл стол?
Асланбек довольно улыбнулся:
— Садись, Гошегег, перекусим...
5
С началом войны прибавилось работы почте. Не зная отдыха, отправляла она на фронт посылки, телеграммы, бандероли, письма, но их поток все увеличивался. Вот и сегодня, когда с посылкой сюда пришла Гошегег, народу было так много, что казалось, сюда собрался весь аул. Но как только перешагнула она порог, женщины и старики расступились, пропуская ее к перегородке, за которой у весов стояла девушка. Немного удивленная Гошегег благодарно поклонилась людям и прошла вперед.
— Вот. Отошли моим сыновьям, — подавая посылку, обратилась она к девушке.
— Пожалуйста, — вежливо ответила та. — Давайте письмо, я напишу на посылке их адрес.
— О каком письме ты говоришь, дочка? — спросила Гошегег.
— Какое прислали ваши сыновья.
— Но они еще не прислали, — растерялась Гошегег, — не... не успели еще. Да ведь ты их знаешь, они кузнецы... А придет письмо — по письму отошлешь, я тебе тут же то письмо покажу.
Кто-то хихикнул, девушка покосилась в ту сторону, и в зале снова установилась тишина.
— Без адреса, нана, не получат ваши сыновья посылку, — глядя в глаза Гошегег, объяснила приемщица.
— Вот как... — задумчиво произнесла Гошегег, принимая посылку. Она уже сделала шаг к выходу, но вдруг остановилась, поставила посылку на весы и решительно сказала: — Пиши, дочка: «Воюющая...» Нет, постой, как это Асланбек говорит... Вот, вспомнила: «Действующая армия. Солдатам — защитникам нашим».
Пожалуй, Асланбек смеяться будет, думала она, возвращаясь домой. Но он сказал:
— Ты правильно сделала, Гошегег. Умница! А когда Аскер и Ахмед пришлют письмо, мы соберем им другую посылку. Хороший подарок я им приготовил. — Какой подарок? — заинтересовалась Гошегег.
— Наши с тобой кинжалы, — ответил Асланбек. — Увидят они их и сразу догадаются, что приказ военкома выполнен.
Но проходили дни, а писем все не было. Хоть бы одно, с двумя словами, горевал Асланбек, лишь бы узнать, что живы, здоровы. «Значит, есть дела поважнее, — тут же делал вывод старый кузнец. — Враг все дальше вглубь лезет. Недавно в сводках Совинформбюро говорилось о Смоленском, Новоград-Волынском, Львовском направлениях, и вот появилось Вяземское. А Вязьма-то с Москвой рядом. Да, нелегко им...»
И вот почтальон принес долгожданное письмо. Писал его старший, Аскер, писал по-военному кратко и скромно: «Служим вместе, у нас все в порядке — живы, здоровы. Мы долго не писали, каемся и просим прощения. Обещаем писать чаще. Наш адрес — полевая почта...» Асланбек не может нарадоваться: какие молодцы его сыновья! В трех строках обо всем рассказали. Вот это по-нашему, по-солдатски! А Гошегег уже приготовила новую посылку и терпеливо ждала, когда муж передаст ей письмо, чтобы с ним отправиться на почту.
— Кинжалы-то положила? — спросил Асланбек.
— Разве можно о них забыть? — возмутилась Гошегег. А вскоре пришло и второе письмо. Его опять писал Аскер, писал не на столе и, видно, в большой спешке: карандаш то и дело ломался, буквы получались неровные, озорные. Аскер сообщал, что им с Ахмедом и их товарищам выпала честь воевать в самом центре, на самом главном направлении. Аскер не указал, на каком направлении именно, да Асланбек ведь не мальчик, он прекрасно понимает, что это военная тайна. Кто не знает, какое направление сейчас самое главное — на Москву бросил Гитлер свои отборные войска. «За каждый метр советской земли, отец, — писал сын, — враг платит кровью. И ему, дураку, никогда нас не победить. Фашизм будет разбит!»
Аскер рассказал, как ходил в разведку: задание выполнил, командир его похвалил. Сыновья просили не беспокоиться за них и не падать духом. В конце письма они благодарили за кинжалы: «Твою метку, отец, узнали сразу, а другую пока не разгадали».
Асланбек несколько раз громко перечитал письмо, погладил усы, закурил трубку. Письмо его обрадовало.
— Сыновья правы: Гитлер дурак, — сказал он уверенно. — Он еще пожалеет, что пошел на нас войной, да будет поздно.
Гошегег внимательно слушала мужа, и он стал рассказывать ей про другую войну — гражданскую. «Имейте в виду, товарищи, — говорил им тогда комиссар. — Нет и не будет на свете такой силы, которая смогла бы победить наш народ».
— А комиссар был умнейший человек, Ленин его к нам прислал, а Владимир Ильич случайного человека к такому ответственному делу не допустит, — рассказывал он жене. — И хотя сыновья наши не видели моего комиссара, говорят они так же, как он тогда говорил. Молодцы ребята! — сделал он заключение. Гошегег пошла с письмом к соседям: пусть и они порадуются. А когда вернулась, — сами соседи пришли: в ауле уж так повелось — все долгом считают прийти, поздравить с письмом, порадоваться. Даже с противоположного конца аула приходили к Асланбеку и Гошегег люди и долго сидели, передавая из рук в руки письмо.
Война только началась, и все понимали: успехи врага еще ни о чем не говорят. Здесь, вдали от фронта, люди упорно делали свое дело, помогая армии, колхозу, своему соседу.
Выдвинутый партией лозунг «Все для фронта! Все для победы над врагом!» стал законом жизни. Не жалея сил, работали аульчане на победу. Она была еще очень далека, все понимали: путь к ней долог и тернист, но его надо пройти мужественно, пройти с достоинством и честью. Была желанной каждая весточка с фронта. С необычайной радостью и надеждой встречались солдатские письма. Но эти треугольники приходили не так часто, как хотелось бы, к тому же в них было больше печальных вестей, чем радостных. В одном из писем, полученных осенью сорок первого года, Аскер и Ахмед писали: «Дорогие! Каждый раз перед боем мы вспоминаем ваш наказ быть смелыми, честными воинами. Мы обещаем вам защищать нашу землю до последней капли крови, до последнего дыхания. А придется умирать — мы умрем смертью героев, вам не придется за нас краснеть. Ступивший на нашу землю враг обречен: он оставит на ней свою глупую башку».
В постскриптуме сыновья просили раскрыть смысл той второй метки на кинжалах. В ответном письме, сообщив ребятам аульские новости и рассказав о том, что они с матерью, слава богу, живы и здоровы, Асланбек с легким упреком написал: «До чего же вы недогадливы! Вторая метка — начальные буквы имени и фамилии моей помощницы, которая кормила вас своей грудью».
6
Летом сорок второго перестали приходить в аул солдатские треугольники. Немцы хлынули на Кубань: пал Краснодар, захвачен Майкоп, не сегодня — завтра они ворвутся в аул Асланбека, им уже кажется, что Кавказ у них под сапогом.
...На какое-то мгновение аул замер, охваченный растерянностью. Коммунисты и комсомольцы торопливо готовились к подпольной борьбе. Асланбек Калакутов знал: в районе создан партизанский отряд во главе с секретарем райкома партии Кадырбечем Пшеучевым. Асланбек принимал деятельное участие в подборе людей, в обеспечении партизан одеждой и продовольствием. Несколько подвод с мукой, маслом и другими продуктами он должен был вывезти из аула Псеунохабль в партизанский лагерь.
До обеда Асланбек отправил в лес последние подводы с продуктами и тут вспомнил про свои кинжалы. Они тоже пригодятся в отряде. Он приказал молодому вознице подъехать к кузнице, погрузил оружие и подъехал к своему дому: оставалось лишь забрать жену —и в лес. А Гошегег, как назло, уперлась и не хочет покидать родной очаг.
— Никуда не поеду, — кричала доселе послушная Гошегег. — Пусть меня вешают, рвут на куски, а из дома я не сделаю ни шагу. Отсюда я провожала своих сыновей и здесь я их буду встречать.
— Быстрее, Гошегег! Нас ждет подвода, — нервничает Асланбек. — Сюда вот-вот ворвутся немцы... Асланбек вскипел, он уже готов был схватить свою жену в охапку, бросить в подводу и мчаться к партизанам, но в эту минуту в дом влетел перепуганный ездовой:
— В ауле немцы, Асланбек... На мотоциклах... Что делать-то?.. Что делать?.. — Немцы, говоришь? Ы? — зачем-то переспросил Асланбек. — А как остальные подводы? Ушли?
— Те-то ушли, а мы вот... Э-э-эх!.. — от страха у парня побелели губы, тело охватил озноб.
— Да не скули ты! — прикрикнул на него Асланбек. — Кинжалы — в сарай, под солому. Лошадей немедленно выпрягай! Идем, я помогу...
У ворот Калакутовых остановились два мотоцикла с колясками, из них выскочили немцы и бросились во двор. Вместе с ними бежал весь встрепанный человек в гражданском.
— А-а, не успел, значит, удрать, Асланбек Калакутов!.. — перед колхозным кузнецом с ехидной усмешкой на лице стоял сын кулака Забита Пшеунокова Ханеш, осужденный и высланный из аула за поджог колхозного амбара с зерном. — Значит, бросили тебя твои коммунисты, ы? Ха-ха-ха, ты им не нужен, старый хрыч. Что ж, зато ты мне понадобишься! Я высосу из тебя твою большевистскую кровь! Наша власть вернулась, и ты сполна вернешь мне все, что отнял у меня и моего отца! А не вернешь — я вытряхну из тебя душу...
Асланбека и его жену бросили в сарай и поставили стражу. Новоиспеченный повелитель аула Ханеш Пшеуноков, злорадно ухмыляясь, обещал не позже завтрашнего дня отправить их души в рай. Асланбек не боялся смерти, его мучила мысль о том, что он не в силах ничем помочь жене. Чувство беспомощности, обреченности скрутило его, на какое-то время парализовало волю. Заметив убийственное состояние мужа и чувствуя себя виноватой перед ним, она старалась поднять его настроение, и ей удалось. Асланбек приподнялся и стал прощупывать стены сарая, ища выход. Но выхода не было.
Наступил вечер, в сарае стало совсем темно. Теперь забеспокоилась Гошегет.
— Если бы ты попросил Ханеша, может, он отпустил бы нас, — робко сказала она мужу.
— Да я лучше умру! — резко повернулся к ней рассвирепевший Асланбек. — Пусть повесят меня на площади перед всем народом, но я не стану разговаривать с этим мерзавцем. И думать об этом не смей, слышишь?.. — Он помолчал и вдруг мягко и ласково сказал: — Мы с тобой умрем по-людски, Гошегег, с достоинством. Нашим сыновьям за нас не будет стыдно. Авось добрые люди и похоронят нас на одном кладбище, рядышком.
— Прости, дорогой, это я так, не подумав, сказала... Понимаешь, сыновей хочется увидеть, да не судьба, видно... — Воздев руки, она гневно продолжала: — О Аллах! Покарай этого проклятого Ханеша!..
— Ну, хватит, — мягко похлопал ее по плечу Асланбек и подумал: «Что же я делаю, старый дурак? Нашел чем утешить — виселицей и кладбищем...» — А помнишь, Гошегег, ту осень, когда ты носила Аскера под сердцем? Тебе вдруг так захотелось винограда. Виноградник тогда был лишь у отца Карагулана, но просить было как- то неудобно. Прокрался я ночью, только сорвал две — три кисточки, старик тут как тут. «Что ты здесь ищешь, Асланбек?» — спрашивает. А я ему: «Да кошка наша где-то тут, а от мышей никакого покоя нет». — «А в руке у тебя что?» Я растерянно произнес: «Как раз об этом-то я и ничего не могу сказать...» Гошегег засмеялась, за ней Асланбек. Затем она сказала со вздохом:
— Я все ждала: приведет Аскер красивую девушку, родится у них мальчик, буду я нянчить, песни ему петь, рубашонки шить. А теперь вернутся они домой, — а дом пустой, холодный... — Она не договорила: во тьме за дверью послышались какие-то неясные глухие звуки, кто-то упал. Вот ключ в замке заскрипел, вот открылась дверь.
— Вы живы? — Асланбек по голосу узнал Беча. — Скорее за мной!
В темноте они перешли через речку. Беч рассказал, как в станице Свободной найти дом, где им укажут путь к партизанам, и на прощанье сказал:
— Ты выковал хорошие кинжалы, Асланбек! Один из них я нашел сегодня в твоем сарае и только что опробовал на голове фашиста.
— Какого фашиста? — переспросил друга еще не пришедший в себя Асланбек.
— А того самого, какой вас охранял. — Беч сделал резкое движение рукой, должно быть, означавшее удар кинжалом, и добавил. — Даже не трепыхнулся.
— Ты отнял у него ключ? — спросила Гошегег.
— Он с поклоном вручил его мне, познакомившись с кинжалом Асланбека! — ухмыльнулся Беч.
— Идем с нами, Беч! — пригласила Гошегег.
— Я останусь в ауле, — ответил он твердо. — За убитого часового фашисты могут казнить невиновных. Я буду дрянью, если оставлю людей в беде.
— Ты настоящий друг, Беч, — сказал Асланбек. — Спасибо тебе!
— Счастливо! — Беч помахал рукой и скрылся во тьме.
Прибыв в станицу, Асланбек оставил здесь Гошегег. Теперь он был спокоен за нее: у жены его старого друга и однополчанина Гришки Назарова, погибшего еще в гражданскую, ей будет хорошо. Он встретился с местным врачом Полиной Дмитриевной Белозерской, и та объяснила ему, как найти партизан.
Рано утром он был в отряде. Тут же его пригласил командир.
— Они... они... — от возмущения у Асланбека перехватило горло. Наконец дрожащим голосом он выговорил. — Разрушили памятник Ленину. — Опустив голову, Асланбек долго молчал, затем продолжал: — В школе разместили солдат, в сельсовете расположилось начальство. Ханеш Пшеуноков, сын кулака Забита, с ними пришел, старостой аула его назначили.
— Ну, мы и до него доберемся! — Кадырбеч стукнул кулаком по сколоченному наспех столу и вдруг, широко улыбнувшись, воскликнул: — Но Беч-то, Беч-то какой молодец! Я, признаться, не ожидал от него... Старый, а все еще джигит. Настоящий джигит!
— Когда я брил его голову, — тепло улыбнулся Асланбек, — он всегда говорил, что она, умная голова, ему еще пригодится.
— Выходит, он был прав? Пригодилась, — смеялся командир.
— Да уж, что и говорить... — отвечал Асланбек, потупившись.
А вечером прибывшая в лагерь аульская учительиица Людмила Ивановна Бодрова принесла тревожную весть: в сарай, где сидели Асланбек с Гошегег, немцы согнали всех стариков и грозят их сжечь, если они не скажут, кто прошлой ночью убил часового.
7
Командир партизанского отряда Кадырбеч Пшеучев — плотный седеющий мужчина лет сорока пяти, ссутулившись, сидел за столом и маленькими черными глазами хмуро глядел на озабоченную учительницу.
Он напряженно обдумывал план захвата аула и освобождения пленников. Людмила Бодрова — щупленькая, прозрачная, словно весенняя льдинка, девушка, светловолосая, с короткой мальчишеской прической, напоминала цветок подснежника. Видимо, поэтому, назначая Людмилу Ивановну связной, комиссар назвал ее «Снежинкой».
Как только Снежинка сообщила о стариках, брошенных оккупантами в тот самый сарай, где совсем недавно сидели Калакутов и его жена, Асланбек побледнел, как воск, вскочил с места, намереваясь подбежать к учительнице, но ноги были как ватные. Он безвольно опустился на прежнее место и стал раскуривать свою трубку. Сделав несколько жадных затяжек, он встал и подошел поближе к связной.
Командир увидел замешательство Асланбека, но, чтобы не расстраивать старика еще больше, сделал вид, что ничего страшного не произошло, и предложил Снежинке сесть. Видя, что старик Асланбек стоит, та стыдливо отказалась: два года работая в ауле Псеунохабль, она привыкла уважать местные обычаи. Уловив уважительное отношение учительницы к старику, командир сказал с довольной улыбкой:
— Садись, Асланбек, не смущай девушку. Все сели. Командир достал портсигар, закурил и, затягиваясь едким дымом, спросил:
— Так как это произошло?
— Дочка, а Беча — тоже в сарай? — сдавленным голосом выговорил Асланбек.
— Его они схватили первым. Он им такое сказал. — Снежинка грустно улыбнулась Асланбеку и стала рассказывать: — С утра всех жителей аула, в том числе и детей, согнали к сельсовету. На крыльце стояли офицер и переводчик.
— Адыги! — сказал переводчик. — В вашем ауле убит солдат великого рейха! Вы должны выдать того, кто это сделал. Для справедливого суда и возмездия. Сегодня же, иначе всем вам смерть.
Все молчат. Офицер нервничает. Солдаты берут автоматы наизготовку. Тогда из толпы стариков выходит Беч, в его руке длинная палка. Вот он остановился, опершись на зажатый в сухонькие кулачки верхний конец палки, подпер палкой острый подбородок и спокойно заговорил:
— Мы были бы рады выполнить просьбу начальника, но мы бессильны это сделать.
— Почему? — спросил переводчик.
— Дело в том, что нет его головы, — сокрушенно качает головой Беч. — Никто и не видел у него головы.
— Что ты говоришь, старый осел! — закричал переводчик.
Снежинка тяжело вздохнула, вытерла носовым платком свое разгоряченное лицо.
— Вы не представляете, Кадырбеч Келеметович, что там было. Ой ужас! Этот переводчик бросился с кулаками на Беча, сбил его, стал топтать ногами. Солдаты прикладами разгоняют толпу, хватают стариков. А офицер кричит истеричным голосом по-немецки и размахивает кулаками. Переводчик вопит свое:
— Всех в сарай и сжечь! Сжечь заживо!
От этих слов у Асланбека больно кольнуло сердце, крупное, все в морщинах лицо его перекосилось, и дрожащим голосом он сказал:
— Кадырбеч, я не могу сидеть здесь сложа руки. Лучше я умру вместе с Бечом.
— Обожди, отец. Дай все спокойно обдумать, — осторожно оборвал он Асланбека и снова обратился к Снежинке: — А много их там, немцев-то?
— Человек двадцать, наверно, а может, и больше. Я не считала.
— Да-а, — протяжно сказал командир и встал. Прошелся взад-вперед по тесной землянке, поглаживая длинным пальцем нос с горбинкой. — Ну что ж, твоя правда, Асланбек, ждать нельзя. С оружием у нас плоховато. Отряд только-только начинает жить, но ничего. Сейчас я вызову комиссара и решим, что делать.
8
Медлить было нельзя. До утра немцы могли исполнить свою страшную угрозу.
Отряд тщательно подготовили, раздали всем гранаты и другие боеприпасы. Командир кратко объяснил план операции, и двинулись в путь.
Молча цепочкой шли по Черной балке, вдоль реки. Был месяц новолуния. В лесу темно и так тихо, будто и нет на земле никакой войны. Временами на перекатах слышится успокаивающий шум воды, изредка вспорхнет какая-нибудь испуганная птица и исчезнет. И снова вокруг тишина да суровые молчаливые деревья, шелестящие зелеными листьями.
Партизаны стороной обошли станицу Свободную.
По сообщению сельского врача Полины Дмитриевны Белозерской они знали: в станице расположились крупные карательные силы фашистов, мост, связывающий аул со станицей, усиленно охраняется.
Когда партизаны обошли мост и вышли к реке, чтобы переправиться на другой берег, командир отряда Кадырбеч Пшеучев приглушенным голосом спросил:
— Асланбек, кажется, здесь брод, ы?
— Здесь, — ответил Асланбек и с винтовкой в руках первым спустился к реке. — Идите за мной. Только держитесь правее, слева обрыв.
Благополучно перешли и поднялись на правый берег. Отсюда в темноте уже виднелся аул. Было слышно, как в ауле протяжно залаяла и тут же замолчала полусонная собака. Кто- то сказал:
— Уж пора бы петухам петь, а их что-то не слышно?
— А их всех фрицы пожрали, — послышался ответ. — Прекратить разговоры, — скомандовал командир. — Карташов!
— Я!
— Возьмешь с собой Чеснокова, Хатита, Брагина и Бешкока и, ворвавшись в аул с северо-запада, поднимешь там панику. Мы ударим со стороны станицы Свободной.
Группа автоматчиков во главе с бывшим начальником районной милиции Андреем Карташовым, обойдя заставу врага, вышла в самый центр аула и забросала гранатами помещение военной комендатуры. Уничтожив заставу противника, другая партизанская группа атаковала аул с противоположной стороны. Забегали, заметались застигнутые врасплох фашисты, но всюду их настигали партизанские пули.
Асланбек побежал к сараю, где сидели его друг Беч и другие старики. За ним бросились командир Пшеучев и два партизана. У сарая никого не было: часовой, услыхав перестрелку, удрал. Старики в сарае зашевелились, стали подавать голоса. Сбив прикладом винтовки замок, командир широко распахнул дверь и крикнул:
— Выходите, товарищи!
— А вы кто такие будете? — с тревогой спросил стоявший у двери старик, разглядывая старческими глазами освободителей. Наконец он узнал Асланбека, обнял, на глазах его навернулись слезы.
Из сарая вышел Беч и повис на шее Асланбека.
— Асланбек, дружище!..
— Ты жив, Беч!.. Как я рад!..
— Я знал, что ты придешь, — срывающимся голосом говорил Беч. — Это ты привел партизан?
— Благодарите нашу учительницу: это она сообщила о вашем заточении.
— Людмила Ивановна? — удивился Беч. — О Аллах! Прости меня, старого дурака, я думал о ней плохо. В школе-то она немецкий преподавала, вижу, крутится она промежду этих бандитов: ну, думаю, снюхалась она, стерва, с ними...
— Собраться всем здесь! — раздался голос командира. — Уходим!
— А с этими... Что делать? — Карташов мотнул головой в сторону трех пойманных полицаев и зло сплюнул.
— Кто Родине, кто родному народу изменил, тому на земле нет места, — махнул рукой командир. — Расстрелять!
Партизаны сожгли списки сорока трех граждан аула, которых фашисты собирались расстрелять. Асланбек всюду искал фашистского холуя Ханеша Пшеунокова, чтобы рассчитаться с ним, но не нашел: сын Забита еще утром уехал в станицу Свободную и не вернулся. Так и не рассчитавшись со своим заклятым врагом, Асланбек вместе со своим другом Бечом ушли с партизанами в лес.
9
В декабре 1942 года до партизан дошла радостная весть: окружив большую группировку немцев под Сталинградом, Красная Армия приступила к ее уничтожению. Стояли последние морозные дни второго года войны. Партизаны узнали: обозленные поражением под Сталинградом, фашисты готовятся к широкой операции по Шендукскому лесному массиву и в нескольких населенных пунктах сосредоточивают крупные силы. Для получения точной информации о дислокации вражеских сил в станицу Свободную решили послать Снежинку. Командир вызвал ее к себе и сказал:
— Два разведчика не вернулись. Наша последняя надежда — ты, Снежинка. Нас интересует станица Свободная, там, видимо, сосредоточены главные силы врага. Свяжись с Полиной, выясни положение и этой же ночью назад.
— Все ясно, Кадырбеч Келеметович. Разрешите идти? — по-военному спросила Снежинка. — Идите.
Снежинка надела на себя серую фуфайку, набросила на голову темную в клетках шаль и, топая тяжелыми сапогами, вышла из землянки. По дороге она встретила Асланбека и Беча. Сидя на пне, старики беседовали: Асланбек был молчалив и хмур, а Беч, рассказывая, усмехался. Когда Снежинка смотрит в лицо Асланбека, перед ее глазами встают суровые хмурые лица советских людей, с которыми она встречается повсеместно, и она знает: в них-то и кроется та сила, которая рано или поздно прогонит фашистов.
— Дедуси, пока! — весело помахала старикам Снежинка.
— Куда это ты, дочка? — забеспокоился Асланбек.
— К фрицам на свидание.
Веселое лицо Беча стало серьезным, он торопливо заговорил:
— А ведь одну-то нельзя ее отпускать, Асланбек.
— Не волнуйся, Беч, ей не впервой.
— В последний раз она ушла от них чудом. Беч рассказал: остановившийся у Полины офицер проявляет особую заинтересованность.
— Люда партизан? — спрашивает.
— Что вы, что вы, — отвечает Полина. — Она моя племянница, скромная девочка...
— А почему она каждый раз голову моет?
— Так сейчас же зима, а дома у нее нет условий. Асланбек понял, что Снежинке угрожает смертельная опасность.
— Ты говоришь как джигит, — одобрительно сказал он Бечу. — Всю жизнь жил я с тобой бок о бок и не знал, что такая умная у тебя голова.
— Так ведь не зря же я всегда говорил, что моя голова еще пригодится. Возьмем-ка мы с тобой пилу с топором — и за ней, будто на заработки идем в станицу.
День клонился к вечеру, когда Снежинка, сопровождаемая на расстоянии стариками, дошла до станицы. В станице был переполох. Фашисты устроили облаву. Они хватали всех подозрительных и гнали их на центральную улицу, оцепленную солдатами. Над станицей стояли крики, шум, ругань.
Никем не замеченная Снежинка подошла к калитке Полины, оглядевшись по сторонам, вошла в дом. Побыв там несколько минут, она вышла и торопливо зашагала прочь. Выскочившие из-за угла солдаты схватили ее и по приказу долговязого офицера потащили куда-то.
Беч был прав, подумал Асланбек, они следили за ней. Надо спасать.
— Сюда, Беч! Быстро! — бросил Асланбек, и старики шмыгнули в огород.
— Там же немцы, Асланбек! — испуганно остановился Беч. — Нас схватят!..
— Да ты что, Беч, струсил, что ли? — Асланбек похлопал друга по спине и тихо проговорил: — Без Людмилы мы не уйдем, понял?
— Да, но... — Никаких «но». Главное — незаметно подойти к центральной улице. А там увидим, что делать дальше. — И через огороды они стали пробираться к центральной улице.
Фашистские солдаты подтащили Людмилу Бодрову к арестованным и толкнули в толпу. Чтобы быть незаметной, она зашла в людскую гущу, затем, убедившись, что фашистам не до нее, посмотрела по сторонам: возле каждой калитки стояли солдаты. Подошла к забору, пощупала доски — нигде ни одной лазейки. Что делать, что же делать?.. А сведения такие важные, такие нужные!.. Вдруг чуть слышно треснул забор: с той стороны с помощью топора кто-то отодрал одну доску, вторую. «Дочка, а дочка...» — услышала Людмила. Снежинка мгновенно нырнула в отверстие забора и исчезла: никто из фашистских солдат ее не заметил. Утром следующего дня в район Черной балки против партизан оккупанты бросили около двухсот карателей и полицейских, поддерживаемых бронемашиной. Но входить в лес они боялись. Тогда офицеры напоили их водкой и, подняв таким образом «воинский дух», бросились в атаку.
Оккупанты наступали по трем направлениям: на первую и четвертую лесные караулки, где находились партизанские заставы, и на штаб партизанского отряда. Снежинка добыла точные сведения, поэтому тактика карателей для партизан не была неожиданной. Разбившись на мелкие группы, партизанский отряд занял выгодные позиции. В нескольких пунктах устроили засады. Когда наступающие цепи фашистов были совсем близко, Пшеучев скомандовал: «Огонь!» Тут же заработали пулеметы и автоматы, полетели гранаты. Оставляя на поле боя убитых и раненых, немцы отступили и залегли.
Когда к Черной балке подошла бронемашина, открыв сильный огонь, гитлеровцы снова пошли в атаку. Партизанский командир Кадырбеч Пшеучев заметил: кто-то из партизан ползет к фашистской бронемашине. Он хотел рассмотреть смельчака в бинокль, но неподалеку разорвался снаряд. Кадырбеч припал к земле. Между тем отважный партизан подполз к машине и бросил под нее связку гранат.
Бронемашина запылала. Почувствовав, что дела их плохи, каратели бросились наутек, партизаны их преследовали.
Кадырбеч Пшеучев побежал к Черной балке: ему хотелось лично поблагодарить подорвавшего вражескую машину смельчака. На месте схватки, раскинув руки, в красном снежном кругу лежала Снежинка. Ее синие, уже остекленевшие глаза холодно и безучастно смотрели в такое же синее глубокое небо. Один за другим подходили партизаны, опустив обнаженные головы, они молча стояли вокруг учительницы, героически павшей в бою с врагами. Дрожащим от волнения голосом, со слезами в глазах Асланбек сказал:
— Как же это мы не уберегли тебя, дочка, ы? Как?! Но мы... Мы отомстим за тебя, слышишь? Отомстим!..
— Мы отомстим! — повторили партизаны.
10
Быстрокрылой птицей долетело до партизан сообщение Совинформбюро: разбив окруженную группировку фашистов под Сталинградом, Красная Армия ведет наступление на всех фронтах.
В феврале 1943 года наши войска окончательно очистили от фашистов Адыгею.
Вместе с партизанами вернулся в родной аул и Асланбек. На следующий же день он открыл свою кузню и стал помогать восстанавливать колхоз.
Уже несколько месяцев от братьев Калакутовых не было никаких вестей. Асланбек дважды ходил к военкому, тот дважды запрашивал полк, откуда они прислали свои последние письма, но ответ не приходил. Бесконечная работа, люди и кузнечный звон временами заглушали тоску старого кузнеца по сыновьям, а Гошегег от горьких дум о детях таяла на глазах. По ночам ей снились кошмарные сны, потом сон пропал вовсе.
Асланбек собирался уже закрывать кузницу и идти обедать, когда пришли Беч и Карагулан. Боясь взглянуть на Асланбека, они молча переступали с ноги на ногу.
— Вот... бумага о сыновьях, — еле слышно сказал старый Беч, протягивая конверт. — Крепись, Асланбек!..
— Мы мужчины, Асланбек, и должны быть мужественными, — донесся голос Карагулана. — Из семерых сыновей своих я пережил четырех. Кто знает, доживут ли до дня победы оставшиеся трое?.. Почтальон принес похоронные еще вчера, мы не хотели сразу... Асланбек смотрит на конверт, но глаза его не видят, они застыли на одной точке, он словно окаменел и почти ничего не слышит, к горлу подкатил ком, перехватило дыхание. Он хотел опереться на наковальню, но вдруг почувствовал: и наковальня, и Карагулан с Бечем, и весь белый свет — все сдвинулось с места, пошло кругом, стремительно полетело вниз. Остановить и все расставить по своим местам, казалось, уже невозможно. «Ты мужчина и не имеешь права показывать свою слабость», — мелькнула мысль, и, собрав воедино остаток сил, держась дрожащей рукой за острый конец наковальни, Асланбек хрипло, с натугой выдавил:
— Эту страшную весть старухе моей... не надо. И так она... едва живая.
За стеной кузницы послышались приглушенные голоса. Карагулан распахнул дверь и сказал:
— Весь аул пришел разделить с тобой твое горе, Асланбек!..
Направляясь к колодцу, Гошегег взяла ведра, вышла из калитки и сразу увидела аульчан, молча идущих к ее дому. Впереди, уронив голову на грудь, шел ее муж. Ведра выпали из рук Гошегег, она рухнула бы на землю, если бы вовремя не поддержала ее чья-то сильная рука.
11
На яблоне во дворе старого кузнеца лопались почки. Начиналась весна тысяча девятьсот сорок пятого года. Все понимали, что это последняя военная весна. Гошегег никак не хотела, не могла верить, что ее рослые, красивые сыновья так просто могли погибнуть. Она вечерами ложилась спать не раздеваясь, и каждый раз, когда во дворе слышался какой-то стук или на улице раздавались шаги, все думала, что вернулись ее сыновья. Она поспешно вставала, выходила за калитку и долго в молчании стояла и ждала.
Однажды она втайне от Асланбека, не веря похоронке, пошла к военкому и попросила еще раз справиться о ее сыновьях. Военком понял состояние матери и послал запрос в часть. Через некоторое время пришел ответ, но Гошегег не хотела верить и этой черной вести.
Военком долго прохаживался по комнате, потом сочувственно сказал:
— Вот, мать, пишут те, которые с ними вместе воевали. Ваши сыновья погибли геройски. Но раз ты так хочешь, я еще напишу.
— Да, сын мой, хочу, еще раз напиши. Они, наверное, живы и воюют где-нибудь рядом, а те, кто это написал, не знают...
Солнце да ветер быстро сушили землю. Вот-вот начнется сев. И хотя Асланбек чувствовал, что в последнее время совсем сдал, сидеть в такую пору дома он не мог: в кузнице работы — хоть отбавляй. Оставалось отремонтировать еще два плуга, три культиватора, несколько борон, довести до ума сеялку. Раньше это он сделал бы за день, ну за два, а сейчас, когда силы тают, как мартовский снег, не так-то легко закончить все быстро. Под вечер на дороге, пролегшей у самой кузницы, остановилась подвода. С нее еле сполз высокий светловолосый офицер в армейской шинели и шапкеушанке. Закинув за спину тощий мешок и опираясь на палку, он медленно и, видно было, с трудом направился в кузницу.
— Доброго здоровья, отец! — сказал незнакомец по-русски.
— Спасибо, коль не шутишь, — ответил Асланбек. — А поскольку, вижу, ты гость, то еще и добро пожаловать к нам. Садись, — он показал на ящик из-под угля, — отдохни немного. Ты, вижу, не только устал. Ты совсем еще слаб.
— Это верно. На трех вот хожу, — согласился лейтенант, скосив глаза на палку. И, садясь, осторожно вытягивая больную ногу, заговорил о том, что инвалидом стал в Карпатах, на чехословацкой земле. — Не уберегся я, отец, от фашистской мины, — сказал лейтенант. — Три месяца лечился в сочинском госпитале. Торчал бы там еще, наверное, столько же: нога заживает медленно, врачи не отпускают, но не выдержал, сбежал. В Белореченской сошел с поезда, на подводу, и к вам в аул. С ногой что-то опять неладно: распухла, в сапоге мокро.
Лейтенант достал из планшета кинжал, очень похожий на те два, которые Гошегег послала на фронт сыновьям, и стал разрезать голенище хромового сапога.
— Откуда у тебя этот кинжал? — со страхом спросил Асланбек.
— Этот кинжал достался мне от друга Ахмеда.
Он был из ваших мест. Сначала погиб его брат, а потом и он... — Лейтенант быстро распорол голенище, с трудом освободил завернутую в окровавленную портянку правую ногу.
Асланбек вдруг почувствовал, что ему стало плохо: заколотилось сердце, зазвенело в ушах, будто впервые услышал о гибели сыновей. Он присел па перевернутую вниз зубьями борону, дрожащими руками достал кисет и, растерянно поглядывая на гостя из-под густых, торчащих бровей, проговорил:
— Расскажи, пожалуйста, сынок, как это было?
— А что рассказывать? — осторожно потирая раненую ногу, сказал лейтенант. — Было это под Можайском, в ста километрах от Москвы. Получили мы задание эвакуировать большой склад горюче-смазочных материалов. В тот день мы много вывезли, но всего не успели. Куда там было успеть. Такая каша заварилась... Ну и получили мы приказ взорвать склад, — насыпая в «козью ножку» предложенный Асланбеком самосад, рассказывал лейтенант. — Командир роты дал мне одного парня, и мы с ним все сделали. Когда я уже поджег бикфордов шнур, парень спохватился:
— Подожди, Архип! («Это меня зовут Архипом», — сказал лейтенант.) Я оставил на складе кинжал, подарок мамы.
— Ты что, с ума сошел? — показываю ему горящий шнур.
— Я успею. В этот момент показались немцы. Тьма-тьмущая. Танки. Когда они подошли к складу, раздался взрыв. Вздрогнула земля. К небу поднялся огненный смерч. Потом мы отступали в лес, за речушку, а Аскера с нами уже не было.
— Как ты сказал? — простонал Асланбек. — Аскер? Аскер Калакутов?
— Да, он, — подтвердил лейтенант.
— Так это же мой старший...
— Извините, отец, я не знал... Я знал, что родом они из этого аула. — Лейтенант, затягиваясь дымом, взволнованно рассказывал, старик Калакутов, жадно выкуривая трубку за трубкой, не спускал глаз с гостя. — Когда погиб Аскер, Ахмед стал неосторожным в бою, но пули его обходили.
Однажды на рассвете я проснулся от холода, закурил цигарку. Подходит ко мне Ахмед.
— Сержант, дай лист бумаги.
— О брате родным написать хочешь?
— Нет, я не могу об этом им писать. Старенькие они у нас, боюсь, не вынесут.
Я дал ему лист бумаги, и Ахмед написал: «Комиссару полка. Если я, Калакутов Ахмед Асланбекович, как и мой старший брат Аскер, погибну в бою с фашистами, прошу считать меня коммунистом, членом большевистской партии».
— Возьми, сержант. — Ахмед протянул мне сложенный вчетверо лист. — Только не забудь передать его комиссару.
А утром полезли на нас фашисты. Бой длился недолго. Атака немцев захлебнулась.
Под вечер на наши позиции в седьмой раз дошли танки. И тут Ахмеда тяжело ранило.
Он умирал у меня на руках. С трудом поднял веки, проговорил: «У меня в правом кармане кинжал... Мать прислала на фронт. После войны отвези его моим родителям...»
— Я выполнил последнюю просьбу Ахмеда, — лейтенант протянул кинжал старику.
Долго молчал Асланбек. Потом, подняв голову, проговорил:
— Пожалуйста, храни его кинжал. Ты, вижу, настоящий друг моих сыновей. Пусть же он всегда напоминает тебе о них.
— Спасибо, отец, — попытался было привстать Архип.
— Сиди, сиди, тебе тяжело, — сказал Асланбек. — И если не секрет, скажи, куда едешь?
— А какой может быть секрет? — ответил кузнецу Теплов. — Я инвалид, списан подчистую. Домой, в Ленинград, не хочется ехать: в блокаду там погибла вся моя семья — отец, мать, жена, три сестры, трехлетний сынишка. Пристроюсь где-нибудь, буду работать. Я ведь слесарь.
— Сын мой, — сказал Асланбек, — никуда тебе не надо ехать. Оставайся здесь. Ты — боевой друг моих погибших сыновей, значит, и мой друг. Никого другого, кроме тебя, у меня нет. А я стар. Пожалуйста, оставайся у меня, замени моих сыновей. Не дай погаснуть огню, который я давно зажег в этой кузнице. Я ждал сыновей...
— Спасибо, отец! — услышал Асланбек и почувствовал, как по телу, словно после старого доброго вина, разлилась легкая бодрость. Он встал, засуетился, помог приподняться Архипу.
— Ну, пошли домой, сынок, — сказал ему отцовским голосом. — Пошли. Завтра начнем новый рабочий день. Смотри, весна идет. Сев на носу. Работы еще много! С раннего утра на следующий день звенела под ударами молота и молотка наковальня Асланбека, и весь аул слушал ее призывный звон.
