Үзүктелиишкин
Ынчан кежээки сесерликке анаадагызы ышкаш эвес, бир-ле онзагай, өттүр көстүр арыг болгаш чиик ыржым бүгү чүвени хаара тудуп, шыва ап турган. Ынчалза-даа ынаар, хемчигеш чанында кыдыг-кызыгаарында ол чүү-даа чүве эрттирбес, доңгун доскуулдарлыг азы, көзүлбес-даа болза, быжыг ханаларлыг турган боор — бээр, Бурганның ыржымны чаяап, сөңнеп бергени булуңунче хемчигеш ындында киңгирткейнип-каңгырткайнып турар улуг хоорайның бачым хөлзээшкининиң хензиг безин шимээн-даажы эртпейн турган. Тоглап бадып эгелээн бүрүлерниң сылдыраажындан болгаш бир-ле черде чаштынып орар хөкпештиң дидим эвес мыжыраажындан безин бо арыг ыржым үрелбээн, а харын-даа улам тода, улам арыг кылдыр дыңналды — чурукчунуң саазынының чаңгыс-ла борбак хензиг шыйыгдан азы өңгүр будук дамдызындан улам-наак кылдыр көстүп кээри-даа дег. Сактырымга, ынчан шуут тынмайн барган-даа ышкаш мен — агаар боду-ла мээң мага-бодумче чайгаар саарлып кирип, а ооң-биле кады бир-ле, билдинер-билдинмес бырлаш кыннып каап турар, тааланчыг оожургал болгаш амыр-дыш мээң сеткил-сагыжымны, угаан-бодалымны — бүгү-ле бодумну ажып долуп турду.
Хеп-хенертен, көңгүс-ле хензиг када, хөкпештиң ыыды чидип, бүрүлерниң сылдыраажы дыңналбайн барды — таптыг-ла ынчан, аңаа, мээң кандыг-даа сөстер-биле илередип шыдавазым ыржым — хуулгаазын үзүктелиишкин турупту. Ол үзүктелиишкин бүгү делегейни мээң мурнумга, мээң угаанымга аңдара туда каапты. Долгандыр бүгү-ле чүве хөлбеңейнип, дескинип-долганып чоруй, бодунуң ээргиижинче мени тыртып киире берди... Ол өйде кайда турарымны- даа, мээң-биле чүү болуп турарын-даа угаап билип шыдавас апаржык мен: мээң бажым, холдарым, буттарым, харын-даа бодалдарым болгаш көрүжүм — та каяа турган... «Долгандыр болуп турар шупту чүве болгаш мен бодум херек кырында чок» деп элдептиг болгаш бүзүрелдиг билиишкин ынчан мээң иштимге төрүттүнүп келчик. Амдыгаа дээр сактырымга, шак ол карак чивеш аразында мен — «мен» деп аӊгы мага- боттуг, минниишкинниг амытан чырык черге турбаан ышкаш... Улуг чылыг чалгыгга ис чок эстип, ол бүгү ыяштар, агаар, дээр, кыдыг-кызыгаар-даа, тоомча-даа чок октаргай апарган ышкаш мен. Бодаарга-ла, Үе боду доктааш кынгаш, меңээ, сеткилимниң дыргак каазы безин четпес, хензиг кыдыы-биле коргунчуг-даа болза, бодунче кыңчыктырбайн чыыра тырта бээр күштүг, кижи билип шыдавас, бир-ле чүүлге дээй кааптар арганы берген-даа дег. Сөөлүнде ол чүүлдү «Мөңге Үе» деп адап алчык мен.
Хеп-хенертен бажым кырынга кургаг будук кулак уюк кылдыр «дирс» дээн соонда, бир-ле куш чалгыннарын далбаңнадып, ужуп чоруй барды. Ол куштуң чалгыннарының даажы мээң тоолзуг болгаш элдептиг оранче ужудуушкунумну орук ара үзе кирип, доктаадыпты. Ол-ла дораан хамык чүве бодунуң туружунче эглип кээп, чүү-даа болбаан ышкаш, биеэги хевээр апарып, турупту. Ынчалза-даа ол хуулгаазын чажытты долгандыр эңдере чажыпкан дег, бүгү делегей тывызыксыг бооп көзүлдү — ынчалдыр-ла ол тывызык мээң база чартык-чамдыым бооп артып калчык.
Таптыг-ла ынчан: «А чогум өлүм база шак-ла ындыг тааланчыг үзүктелиишкин эвес бе — чаа төрүттүнген төлдүң шала-була чырыш кынныр хүлүмзүрүү черле харын анаа эвес тывызыксыг-дыр» —деп бодай кааптым.
Пауза
Тишина в вечернем парке была непривычно легкой, прозрачной и всеобъемлющей, но в то же время где-то там, у речки, за которой начинался большой, громыхающий город, она, наверное, была такой упругой и жесткой, охраняя свой богом дарованный удел, что сюда не проникал ни малейший шум суеты. И даже шуршание начинающих осыпаться листьев и несмелое чириканье воробышка не мешали слушать эту божественную тишину, а наоборот, усиливали ее воздействие, подобно тому, как маленький ненавязчивый, но яркий мазок подчеркивает белизну всего холста. Мне даже казалось, что я перестал дышать, и будто воздух сам, без единого усилия моих легких, струится во все мое существо, заполняя пространство всех моих ощущений и мыслей трепетным чувством покоя и умиротворенности. И вдруг, на миг, перестал чирикать воробышек, и не стало слышно шороха листьев — установилась фантастическая пауза, перевернувшая затем весь мир в моих глазах. Все вокруг заколыхалось, закружилось, затянув меня в свой водоворот, а затем застыло, слилось в одну большую теплую неподвижную волну — я перестал понимать, где нахожусь и что со мной творится: я не знал, где мои голова, руки, ноги и даже мысли и зрение. Родилась странная уверенность в нереальности всего происходящего и самого себя. Мне до сих пор кажется, что меня в тот миг вообще не существовало, — я растворился в той волне и составлял одно целое со всеми этими деревьями, воздухом, небом, с этим беспредельным и бесстрастным космосом. Будто само Время остановилось и позволило мне краешком души прикоснуться к чему-то непостижимому и пугающе- притягательному, которое я впоследствии назвал Вечностью.
Неожиданно оглушительно треснула сухая веточка над головой, вспорхнула какая-то птица, хлопаньем крыльев прерывая мой полет в неведомое. Все вернулось на свои места, стало таким же, как прежде, словно ничего не произошло. Но в то же время вокруг было столько таинственности, которая отныне стала отчасти и моим состоянием.
А в следующее мгновение мне подумалось: «А ведь, возможно, что и смерть —это такая же блаженная пауза —не зря так загадочна и мимолетна улыбка новорожденного».
