Тысячи
литературных
произведений на69языках
народов РФ

Лале

Автор:
Рузаль Мухаметшин
Перевод:
Гульсира Гайнанова
Перевод:
Галина Зайнуллина

Лаләләр

 

Бүлмә кысан иде.

Күкрәк тутырып сулыш алсаң, бушлык калдырмыйча, дүрт як диварга терәлерсең кебек. Җилкәләр түшәмне ышкып тора. Сыңар тәрәзә өсте-өстенә бизәлеп, чуарланып, челтәрләнеп беткән. Аның аркылы сүрән генә яктылык сирпелә.

Шәкерт акшарланган дивардагы уемтыктан уймак кадәр пыяла савыт чыгарды. Көнгә таба борылып, каш турысына күтәрде. Төбәлеп бакты.

Риваяти Фәрһаднең йөрәк суты сыман кырмызы буяу!

Аны, май кушып, шушы куелыкка, шушы җетелеккә, шушы бербөтен камиллеккә җиткергәнче, никадәр бөҗәкне сытып он итәргә кирәк икән? Игътибар илә карасаң, арада үлеп өлгермәгәннәре дә бихисап, диярсең: буяу кымшана, буяу тере иде...

Шәкерт, аякларын шәрекъчә бөкләп, идәнгә утырды. Тезләренә ләүхен [1] салды. Катыргыдагы тонык сызыклар буенча караташын батырып уздырды. Аннары каурый каләмгә үрелде...

Әмма палас өстенә сузылган бармаклар һавада эленеп калды.

Үзе дә искәрмәстән:

— Каң-каң! — дип куйды ул.

Ашыкмыйча гына урыныннан торды. Чуарланган челтәр янына барып басты. Тәрәзә ачты. Йөзенә кайнар коры җил агымы бәрелде.

Җилдән тозлы тәм килә иде...

Шәкертнең карашы, нәрсәдер эзләгән шикелле, офыкларны капшады.

Яңадан бер хәтереннән кичерде ул: анда, ил-суларның аръягында, кош очып җитмәс ераклыкта, бөтенләй башка дөнья бар...

Анда бөтенләй башка тормыш кайный.

Үз ыгы-зыгысында.

Ансыз гына.

Юл кешесенең юлда булуы хәерле, диләр. Кирәксез нечкә хисләрне җаннан кагып, егетләрчә саубуллаштык. Билгеле, барысы да имин сәфәр теләде. Иң ахырдан Аида белән күзгә-күз орыныштык.

Аида — үзгә шул. Идарәдәге башка хезмәттәшләр кебек түгел.

Беркемгә охшатмыйча, йөрәгеннән өзеп озаткандай, муеныма сарылды:

— Миңа Бохарадан кояш, тәмлүшкә һәм... алсу чәчкә алып кайт, яме?

Аның кайнар тыны баш миен эретерлек иде. Һушым, тамырын җуйган люстрага бәрабәр, идәнгә чәчрәде. Кочактан чыгуга өшеп киттем.

— Килештекме? — Моңа җавап та бирәсемени әле? — дидем, исәнгерәгән халәттә.

— Ым кагуың да җитә.

— Хуш.

Аиданың татарчасы шактый нык иде:

— Бу — хушлашу гына түгел бит?

— Юк.

— Әйе, алайса?

— Әйе.

Шулай аерылыштык.

Минем, аэропортка юнәлгәнче, өйгә чабып чүпрәк- чапрак җыясы, паспортны табасы, чырайны шомартасы бар иде. Тамак төбе дә ничектер кымырҗап, кипшереп торамы соң?..

Тәүге мәртәбә очкычка утыруым лабаса!

Юл аягына, дип кенә инде.

Димәк ки...

Республика Шиһабетдин Мәрҗанинең олуг юбилеена әзерләнә иде.

Ел дәвамында башкарыласы эшләр аерым планга тупланды.

Бусы яхшы иде, әлбәттә.

Әмма, гадәттәгечә, күләм артыннан куып, чараларның эресе-вагы, кирәксезе-кирәге — һәммәсе дә шыплап тутырылды аңа.

Мин, дәүләт хезмәткәре буларак, бусын да начар дип әйтә алмыйм.

План шунда ук тормышка ашырыла башлады.

Мәшһүр мәгърифәтченең биографиясе, цитаталары, сурәтләре тупланган панно эшләнде. Гыйнварда ук. Календарьлы, затлы, саллы итеп. Башта, һиммәтле һәдия кебек, сырлана-сайлана җитди адреслар буенча гына таратылды ул. Аннары, ел ахыры җитәрәк, экономиянең кирәгеннән артык экономияле булуы ачыклангач, бюджет оешмаларына да өлеш тиде.

Ул көннәрдә республика яңа юбилейга әзерләнә иде инде...

Хәер, вакыйгаларны ашыктырып җибәрдем бугай.

Сүз башына чигенеп әйтәсе килгәнем шул: әлеге планда Бохараның «Әмир Гарәп» мәдрәсәсенә истәлек тактасы кую да каралган иде. Мәрҗани хәзрәтләре анда бик озак еллар буе белем эстәгән.

Бусы — яхшы.

Әмма нәрсә ул Бохара? Ничек ул Бохара? Кайда ул? Аны арыш ипиенең өстенә ягып ашыйлармы, астынамы, дигәндәй...

Киңәшмә вакытында берничә маңгайга төртеп:

— Сез!.. Ачыклап кайтыгыз, — диделәр.

Безнең эштә командировкалар еш тәтеп тормый.

Бигрәк тә чит илгә. Бигрәк тә хөкүмәт хисабына. Шуңа күрә бу йөкләмәне, ничектер, сукранмыйча, хәтта үзенә бер энтузиазм белән кабул иттек:

— Баш өсте!

Аэропорт эчпошыргыч зур иде.

Без өчәү — бик кечкенә.

Берәү — министрлыктан, берәү — диния нәзарәтеннән, берәү — мин.

Әйе, өчәү.

Табышып бетәрбезме, дип борчылдым.

Бәхетемә, озак та үтмәде, ишек түрендә Рафаэль күренде.

Исәнләштек.

Бераздан чалма-чапанга төренгән хәзрәт җитеште.

Исәнләштек.

Делегация җыелып бетте.

Җөмләдән, Рафаэль — аның җитәкчесе иде.

Кая барганымны белми бара торгач мин урманга кереп адашкан сарык хәлендә калдым. Кайсы як — уң, кайсы як — сул? Мәгърип кайда, мәшрикъ кайда? Ас? Өс? Юл ничек? Очраклы рәвештә «яшел коридор»га тарыгач та эчкәре узарга базмадым. Тупланып җитүебезне көттем. Белер-белмәс юл күрсәтү Ленин бабайга гына килешкән.

Өчәүләп паспорт тикшертергә бастык.

Шунда хәзрәт, аңкавына нидер атып, авызын каплады.

— Элек тел астына үлән салып йөри идем, — диде, кабаланып. — Бусы куәтлерәк нәрсә. Юкса, баш мие түнеп бетми...

Аның сүзләре шактый дөнья күреп өлгергән мине дә сискәндерде.

Төсем үзгәрүеннән сәерсенепме:

— «Драмина», — дип өстәргә кирәк тапты ул. Кулында чуар дару кабы үсеп чыкты. — Биеклектә чайпалуны авыр кичерәм...

Тутырып:

— Дурак! — диде эчке тавыш.

Хәзрәтне чик аша авырсынып кына уздырдылар.

Тегеләй күз тектеләр, болай. Елмаерга куштылар, каш җыерырга. Профилен карадылар, анфасын...

Ахырдан аңа тиешле «Хәерле юл!» да, иясенә ияреп өлгермичә, минем чырайга бәрелде.

Хәер, үзем дә бераз таптаныбрак тордым.

— Сәфәрегезнең максаты?

— Командировка, — дидем.

— Ялгызмы?

— Юк. Делегация белән. Хәзрәт яңа үтте әнә...

Шушы төштә чал дөнья чак кына тәшвишләнеп алды.

Тикшерүче ханым, шаять:

— Сез дә... хәзрәтмени? — дип аныкларга теләгәндер.

Мин аны:

— Сез дә... делегациядәмени? — дип аңладым.

Ул исә, гомумән, көтелмәгәнчә, кыскартып:

— Сез дә... мени? — дип сорады.

Бу вакытка минем тамак төбе кипшереп тормый иде инде...

Һич каушамыйча:

— Әйе, — дидем, иркен сулап.

Ханым сары май шикелле эреп китте. Авызы ерылды. Нишләптер. Алсу мөһер сугылган паспорт учыма шуып керде.

— Рәхим итегез! Хәерле юл!

Ышанычлы кеше булуым йөземә чыккан, күрәсең. Карап торышка очкыч — канатлы электричка икән!.. Шундый ук кәнәфи. Шундый ук багаж киштәсе.

Әмма, электричкадан аермалы, монда юл буе билет тикшереп йөрмиләр. Һәм, ихтимал, «куян» ишеләрне ишектән куып та төшермиләрдер.

Җирдән кубу халәте искиткеч иде.

Бәдәнемне ташлап, биеклеккә җанымны гына алдым гүя.

Гарешкә ашкандай. Тфү — өч тапкыр!..

Җиңелчә баш әйләнде. Авырлык җуелды.

Авышып менү сәер иде. Кәкре каенга терәтелгән сыман.

Колак эчендә нидер сынды. Әүвәл — берсендә, соңыннан — икенчесендә.

Озакламый ап-ак томанга чумдык.

Аяк астында иксез-чиксез юрган кабарынып чыкты.

Аның ертыклары аша яктылык, йортлар, биналар шәйләнде.

Мин, ниһаять, Җирнең тарту көченнән арынып, аклык, тоташ аклык эчендә калуымны аңладым. Калак сөякләре авыртып куйды.

Канат урыны.

Очкыч Ташкент аэропортына төшкәндә кояш баеган иде инде.

Бүген монда кунсак, иртәгәсен Бохарага кузгаласы.

Аңарчы минем төнге шәһәрне күрәсем килде.

Бәлки, берәр кумырыкта яшь Такташка тарылыр?

Яшь, дип... Картлык аңа орынмаган да.

Әллә орынганмы?

Бәлки, кабер авызына тәмам чаларган, тузган, янган хәлдә барып аугандыр ул? Андыйлар гомерлеккә җитәсе коры-сарыны берәмтекләп тота белми. Олавы белән утка томырып көл итә. Шулвакытта дөнья беразга гына булса да яктырып ала.

Юк, миңа Такташ очрамаячак.

Чынбарлыкның күзенә карап яшәргә кирәк.

Такташ Казанда. Такташ үле.

Рафаэль, эш күплегенә сылтап, номерына посты.

Калган икебез (ике эшлексез, димәк) җилләнеп кайтырга уйладык. Ишекнең ябылуын ишетүгә:

— Әссәлам! — диде хәзрәт.

— Вәссәлам! — дигән җавап иреште.

Урам, төн пәрдәсен этеп, яңа танышларын шәһәр түренә озатты.

Ташкент җылы иде.

Мондагы гыйнварны авыз тутырып гыйнвар, дисәң, шул мизгелдә үк безнең Шүрәле үзен Кар кызы дип игълан итәчәк, көт тә тор!

Агачлар шау бөредә.

Өрфиядәй һавага салкынча язгы сафлык сеңгән. Һәр тараф — пөхтәлек.

Машиналар күп түгел. Алары да юл йөрү кагыйдәләрен санга сугып бетерми икән. Хәзрәтне берәү зебрасы-ние белән бергә бәреп китә язды. Сүз уңаеннан, шунда мин аның сүгенүгә хирыслыгын ачыкладым.

Гарәпчә — тозлап-борычлап!

Мин ул телне әлләни белмим үзе. Бөтенләй белмим хәтта. Әмма башны түмәр салырга әзермен: андый интонация кушып салават укымыйлар.

Без Эчке эшләр вәзирлеген арттан урап уздык.

Космонавтлар монументына кагылдык. Хыялга тиң Зәңгәр гөмбәзләр бульварын кичтек. Аңардан соң уңга каерып күпмедер баргач та Туран әмире Аксак Тимер хозурына килеп чыктык. Гайрәтле иде ул, бөек иде.

Мәгърур иде!

Тимурилар музееннан сулга салуладык.

Отыры күз алдында Олы Мәҗлес, Хөкүмәт биналары калыкты. Мөстәкыйльлек мәйданына аяк басып карадык. Аның иркендә без татарга да рәхәт иде... Һич уйламаганда Шәрәф Рәшидовның бил буе сынына юлыктык.

Мин тулыр-тулмас хәтер сандыгын капшадым. Совет Үзбәкстаны җитәкчесе. Брежневның якын дусты.

— Мамыктан үзенә аркан үргән кеше, — дип өстәде хәзрәт. — Монда әлегәчә шәхес культы чәчәк ата, диләр.

— Белмим.

Хәлбуки, шушы һәйкәл янында Аксак Тимернең аты да горуранәрәк күренә иде...

Без кайтырга борылдык. Икенче мәртәбә гөмбәзләр бульварыннан үттек. Бу юлы — алдын-артын бутап.

Композитор Юныс Рәҗәби барельефына җиттек.

Шунда озын, иркен һәм яп-якты проспектны капыл караңгылык өзде. Ары таба куе төнне ерып атладык. Озакламый «Шәрекъ» сүзенә тезелгән хәрефләр балкышы күзне кырды.

Безнең отель иде бу.

Иртәгәсен әче таңнан торып юлга кузгалдык. Уртак вагонга туры килсәк тә, билетларны аерым-аерым юнәткәнгә, өчебез өч урынга арка терәдек.

Алар икесе алгарак урнашты.

Мин юл буе йокы исереклегеннән арына алмый изаландым.

Һушым җыелган саен борын төбендә хәзрәтнең чалмасы уйнады.

Аны тануга, кыйбламның җуелмавына куанып, кабаттан сүнә бардым.

Рафаэль дә ориентир булырдай, югыйсә. Мәгълүматлы. Тыныч. Төпле. «Җиде кат үлчә...» мәкале танышмы икән аңа? Юктыр, мөгаен. Ул һәрвакыт сигез тапкыр үлчи. Һәм беркайчан да кисми. Чөнки бер киселгәннең кире ябышмавын яхшы белә. Аның белән эш кыру җиңел. Чабуыннан ычкынмасаң, аждаһаның авызына тереләй кереп, арт шәрифеннән исән-имин чыгасың. Ләкин ул хәзрәттән кыскарак. Мин аны биек терәүле утыргычлар арасыннан таба алмадым.

Сыңар күзем чалмада булса, икенче сыңары — тәрәзәдә иде.

Анда — сап-сары, кайбер урыннары хәтта агарып калган коры басулар...

Буй-буй канаулар ерылган...

Анда — җиләк-җимештән сыгылып төшәчәк шәрә үсенте-куаклар...

Анда — арматурадан корылган койма-капкалар...

Озакламый йөзем сабаклары сарылып, аларны җәннәт капусы итәчәк.

Анда — чалыш чагылышым.

Гүзәл пейзажны бозып тора.

Безне вокзалда ук каршы алдылар.

Күрештек, таныштык.

Туризм департаменты егетләре икән. Яшьтиләр үзе.

Куш авыздан:

— Xush kelibsiz! — диделәр.

Имгәтелгән татар теле колакны сыдырып узды.

Ят хәрефләр шулай тәэсир иттеме? Үзбәкстан утызынчы елын ышанычлы адымнар белән яңалифкә күчү юлында иде.

— Саумысыз! — дидек, урыс имласында.

Ары таба алар үзләренчә әйткәнне без үзебезчә ишетергә күнектек.

— Хаким урынбасары Шәһрияров сезне өйләдән соң көтә, — диделәр.

Аңарчы вакыт бар иде әле.

Иң беренче эш итеп иңдәге йөктән арынасы, өстәге сәфәр тузаныннан кагынасы, чайканып аласы килде. Букча төбендә аунаган кәчтүм-чалбарны хуш тәнгә үтүкләп кигәч тә, фырт кияү төсле ясанып-сибенеп, теләсә кая барырга ярый иде.

Борынгы шәһәрнең күз алмасына тиң «Күгелдаш» отеленә урнаштык.

Атаклы мәдрәсәнең адашына.

Алар бер-берсеннән кул сузымы ераклыкта гына иде.

Ләб-и-Хаус мәйданында.

Без моны соңрак белдек, билгеле.

Гыйнвар — бу яклар өчен буш, иписез вакыт булып чыкты. Туристлар өере майга таба гына ябырылачак әле. Хәзер суык, диләр: термометр ун градус җылы күрсәтә.

Миһман [2] йортлары, чәйханәләр, базарлар — барысының да! — кышкы аю ише, уйкулы-уяулы хәлдә, бармак суырган чагына тарыдык.

Бохара кеше-карага тансыклаган иде.

Безне отельдә гуманитар ярдәм сыман кабул иттеләр... Күңел тулды. Букча бушады. Иң ахырдан муенга галстук тагылды.

Хәзерләнеп беттек.

Без чыкканчы егетләрнең берсе эзен суыткан иде инде. Икенчесе, үзен Җиһангир дип таныштырганы, ресепшендагы күн көрсиеннән купты:

— Чәйлибезме?

Йөрәк астында нәрсәдер хуплап тавыш бирде.

Тар урамнар аша үтеп, Хуҗа Насретдин һәйкәленә якынлаштык.

Каршыда — исеңне җуярлык манзара ачылды. Ләб-и-Хаус!

Ясалма сулык тирәли укмашкан пулатлар ансамбле. Борынгы китаплардан кагып төшерелгән тере әкият, тере могҗиза!

Бохара — тулаем шундый иде.

Надир Диванбәге ханәкәсе [3] кырындагы ресторанга кереп сыендык. Өстәлгә сый-нигъмәт бөялде: өресе мәмрәп торган шурпа, кыздырылган ит, ирен тиюгә эрегән кәбаб, пылау — буларын сулауга миңгерәрсең, валлаһи! Табагы белән җиләк-җимеш. Тәм-том. Чәйнүктән елга урынына агылган чәй.

Бераз алга күчеп икърар итим: без биредә кадер- хөрмәттән өзелмәдек. Сәгате җиттеме — һәрвакыт, һәркайда ачык чырай, мул табын булды. Мин берничә тапкыр түш кесәмә үрелеп карадым. Әмма хәзрәт, кулыма суккандай караш атып, ихлас ниятемнән кайтарды:

— Куй, шәрекътә шулай гадәтләнгән! Рәнҗетерсең...

Аннары, койрык маеның ахыргы кисәген шәштән суырып:

— Кунак — хуҗаның ишәге, — дип өстәде.

Хәзер өстеңә атланып йөрсәләр дә сүз әйтә алмыйсың инде.

Боларда «чәйләү» мондый булгач, «ашау» нинди икән соң?

Тууыннан бирле диета саклаучы Аида күз алдыма килеп басты.

Мин аның куркыныч төшенә үтеп кердем гүя. соң хакимияткә киттек.

Батырҗан әкә Шәһрияров безне ишек төбендә үк каршылады, түрдән уздырды. Сохбәтләштек. Бик җылы, җанлы әңгәмә оешты.

— Шиһабетдин Мәрҗани — бөек шәхес, — диде ул. — Эшнең безгә караган өлешен кызу тотарбыз. Документлар тиз арада хаким өстәленә ятар.

Татарстан, татар халкы, аерым алганда, «Ак барс» командасы турында матур-матур фикерләр ишеттек. Авызыннан болай кош очырган кешенең сөйләме, һичшиксез, нәрсәдер сорап тәмамланырга тиеш иде. Һәм — үтәли бактым!

Йомгаклар алдыннан ул, кабыгына яшеренмичә:

— Бездән өстәмә ярдәм кирәкме? — дип җанын ачты.

Рәнҗетмәс өчен генә дә баш кагарсың.

Юкса, нинди ярдәм тагы? Иң югары катта хуплау тапкан килеш!

Татарстан, әлбәттә, барлык чыгымнарны үзе күтәрәчәк. Сынчысын да табачак, язуын да төшерәчәк, тактасын китереп урнаштырачак та. Әйткәндәй, текстны өч телдә язарга карар кылынды: үзбәкчә, урысча, татарча (латин имласында). Ләкин «Әмир Гарәп» зур. Җитмәсә, ЮНЕСКО мирасы.

— Тышкы яктан мәдрәсә диварына кадак кагарга ярамый, — диделәр.

Казанда бу мәсьәлә җиңел хәл ителер иде...

Без формализм яклы түгел.

Монда исә күнәргә туры килде.

Батырҗан әкә:

— Җиһангир — күзем-колагым, — дип саубуллашты.

— Аны тулысынча сезнең ихтыярга тапшырам.

Үзе шунда ук хезмәткәренә борылды:

— Кунаклар чәйләгән идеме? Бертавыштан:

— Әйе! — дидек.

— Хушыгыз, алайса.

— Рәхмәт!

Күктә эри барган кояшның кайнар нуры йөрәк тамырына тамды. Күңелнең иң караңгы почмагы да яктырып китте. Бөтен буыннарга җылылык таралды. Истирахәт хисләрдә чайкалган көйгә, куаныч авазын томаламыйча:

— Җаппашмайт! — дип күкрәк киерәсе килде.

Әмма әйтәсемне хәзрәт тел очыннан өзеп алырга җитеште:

— Сөбханәкә Тәгаләнең биргәненә шөкер!

Без данлыклы «Әмир Гарәп»кә юнәлдек. Мәдрәсә мөдире хәбәрдар — ул делегацияне көтеп тора иде инде. Татар тотып карамыйча ышанмый. Истәлек тактасы куелачак урынны бергәләп ачыкларга, тәгаенләргә килештек. Мәрҗани турында сүз бара лабаса!

Монда ордым-бәрдем эш йөртергә ярамый. Без беренче очраган нүешкә разый түгел.

Бусы хәл ителгәннән соң, тактаның якынча үлчәмнәрен исәпләп, сызымнарын сызып, кайтыр юлга кузгалырга да мөмкин иде. Аңарчы беркадәр күчтәнәч-һәдия җыеп өлгерсәк яхшы.

Без Бохара өстеннән кояш белән бергә югалырбыз. Саба җилләре уянганда эзебез дә калмас.

Яңа көн безне юксыныр.

Бохара-и-Шәриф!

Бу могҗизаның чынбарлык булуына мәңге төшенеп җитмәслек!

Мондый корылмаларны кеше кулы торгыза аламыни?

Хәзрәт кичерсен: илаһның шатлыклы күз яшеннән яралган шәһәрдер бу! Югыйсә, сулуга кабарлык матурлыкларны тагын ничек аклап, ничек аңлап булсын?

Мин аның чеметемен дә тел белән сурәтләүдән гаҗиз.

Бохара — таштан язылган шигырь.

Аның иң кечкенә хәрәкәсе дә миннән зуррак, миннән бөегрәк.

Исәпсез-сансыз биналардагы бизәкләр — чигү итеп чигелгән диярсең!

Илаһи хозурлык!

Па-и-Кәлән мәйданына аяк басуга берничә гасыр артка чигерелеп куясың гүя. Аннары әкренләп кенә бүгенеңә кайта башлыйсың.

Һәр адым — бер чор.

Саманилар, Шәйбанилар, Аштарханилар, Мангытлар дәвере...

Әнә риваяти Сиявуш, үгез тиресен телеп, Арк кальгасының чикләрен билгели...

Әнә Бохараны аударган Чыңгыз хан әгъла [4] Кәлән манарасы каршында тораташ басып тора. Манара — биек! Карашың — очына җитмәслек! Өскә төбәлгәндә җиһангирның очлымы төшеп китә. Җиз башлыгын күтәреп алырга, дип, җиргә иелә ул һәм... үзе дә искәрмәстән аһ итә:

— Син мине тезләндердең түгелме соң, Бохара?..

Әнә Габдулла Йәмәнигә мәдрәсә корыр өчен Гобәйдулла хан өч мең фарсы әсирен коллыкка сата... Әнә Шиһаби шәкерт «Күгелдаш» көтепханәсендә «Вафийәтел-әсляф» рисаләсенең [5] тәүге җөмләләрен кәгазьгә төшерә...

Бу туфрак изге суфыйларның, әүлияләрнең сөяге белән ашланган.

Монда һәр калкулыктан яктылык, гыйрфан [6] тарала!  Илаһи мөкатдәслек! Фани дөньяга килеп, Бохараны күрми китү — сукыр килеш туып, кояшны күрми яшәүгә бәрабәр. Мин Җир йөзендә моннан да гүзәлрәк урын барлыгына ышанмыйм.

Бохара — гыйффәтле шәрекъ шаһинәсе!

Мин башымны җуеп гашыйк булдым аңа.

Шәкерт зөбәрҗәт һәм сәфид [7] буяуларны кулына алды.

Соңгысына аеруча мөкиббән ул. Чөнки аңа барысы да сыйган: туу да, яшәү дә, үлем дә... Юк та кебек үзе, әмма, һичшиксез, бар да. Һичкайчан кычкырып, күзгә төртеп тормый.

Сабый чагында аның һәммә тавыкларны акка әйләндерү хыялына бирелгәне булды. Өй халкына белдермичә, чуар кош-кортларга әтәч койрыгы тагып, биниһаясен әткәсе тарафыннан суйдырып бетерде. Аннары үкенде, билгеле. Җүләр эш кылынган, диде. Табигатьнең бөтен купшылыгы — төрлелектә.

Шәкерт үткен каурыен пыяла савытка батырды. Сәфид буяу йөгертеп, чит-читен каймалар өчен, кырмызы таҗлар өстенә иелде. Каләм очы орынуга гөлт итеп чәчкәнең чәһрәсе үзгәрде.

Бушлык эчендә яралган рәсем һаман саен күперенде, куерды.

Азактан зөбәрҗәт буй сузылды.

«Әлфе ләйлә вә ләйлә»дән [8] хәтерлиме соң әле?

Сүз кузгалгач, шушы гүзәл чәчәк йөзем суы илә учакка әйткән, ди: «Мин иренгә тимичә дә исертәм вә ялкыным сүрелмичә янам».

Икенде вакыты үтеп, көн ахшамга авышты.

Шәкерт әсбапларын ләүхенә җыйды.

Аннары, чигүле чапанына төренеп, алдан килешенгәнчә, остазы Бабарәфикъ дамелла хозурына ашыкты.

Артык мәшәкать санаганга, артыннан ишеген бикләп тормады.

Бүлмә кысан иде.

Күкрәк тутырып сулыш алсаң, бушлык калдырмыйча, дүрт як диварга терәлерсең кебек. Җилкәләр түшәмне ышкып тора. Сыңар тәрәзә өсте-өстенә бизәлеп, чуарланып, челтәрләнеп беткән. Аның аркылы сүрән генә яктылык сирпелә.

— Җәмгысе 114 хөҗрә [9]. Коръән сүрәләре санынча, — диде Хәйдәрхан әкә.

Үзе түрдән узып, тәрәзәне тартып карады. Ачык икәнлегенә инангач, этеп, эшермәсен төшерде.

— Бусы, чыннан да, Мәрҗанинекеме? — дип кызыксындым мин.

Рафаэль астыртын елмайды:

— Шәрикләреннән сорашып кайтмыйсыңмы? Алай да өнгә килүемне күрмәгәч:

— Символически инде, — дип өстәргә кирәк тапты.

— Ярар, — дидем, күнеп.

Халык мәкале хәерчегә сәлам биргәнче кат-кат уйларга куша.

Безнең җанны да нәфес корты кимерде. Оятны онытып, берәр хөҗрә ишегенә ямаулык кадәр генә булса да истәлек билгесе беркетергә сорадык. Монда, имеш, Мәрҗани үзе яшәгән! Шәп бит?

Алар янә ризалашты.

Җитмәсә, аскы каттагы дәресханәгә «Монда Мәрҗани укыган!» дип, тагын берне урнаштырырга кыстадылар әле.

Бу юлы без ризалаштык инде.

Шуннан соң, мәдрәсә мөдиренә ияреп, караңгы коридорга уздык. Бормалы тар баскычларны таптый- таптый ишегалдына төштек.

«Әмир Гарәп», Бохарадагы биниһая биналар сыман, гаять үзенчәлекле итеп салынган иде. Түбәсе ябылмаган дүрт почмаклы йортка охшатып, димме? Үзәге — куыш. Калын дивар урынына — алагаем зур Пиштакның [10] ике иңеннән икешәр катлы хөҗрәләр тезелгән. Алар өстендә — күккә ашкан пар гөмбәз. Фирүзәләрендә — алмаз-җәүһәр балкышы!

— Таш капчык эчендә калгандай, — диде Рафаэль, тирә-юньгә багып.

Һәркемнең үз хакыйкате.

— Аның каруы, җәйге челләдә рәхәт, — диде мәдрәсә мөдире. — Кояш кайсы яктан караса да, биредә һәрвакыт җиләс, күләгә.

— Әнә теге әйванда [11] ничек булыр?

Алар өченче, ягъни төп истәлек тактасын куярга урын барлый иде.

Хәйдәрхан әкә Рафаэль ишарәләгән якка борылды.

— Карап килик.

Мин, баскан җиремдә чалкан китеп аумас өчен, аркама терәү табарга тырыштым. Артымда ни бар соң? Казан кирмәне? Сөембикә манарасы? Бөтен авырлыгымны салып сөялсәм, чыдармы ул?

Шайтан каласымы?

Кара пулатның яңа гасыр цементы тоташтырган шома ташларымы?

Нигә мин аларның җылысын тоймыйм?

Ә монда — йөзем пешә...

Шәһри Болгарның яңаруы «Болгар» номерлары җимерелгән чорга туры килгәнгәме әллә? Бүгенге каланчам миңа андый эшләрнең ничек эшләнүен тулаем ача.

— Ни өчен «Күгелдаш» яисә Сәмәркандтагы «Ширдар» түгел?

— Ничек?

Хәзрәт җәһәннәмнән калыкты гүя.

— Мәрҗани аларында да укыган бит. Ни өчен истәлек тактасы нәкъ менә монда куела?

— Белмим, — дидем.

— Аны сез хәл итмәдегезмени?

— Юк. Без кечкенә кешеләр.

— Кем алайса? — Ул чыннан да аптыраган төсле иде.

— Башкалар. Без — кушканны үтәүче генә.

— Күңелеңә хуш йөкләмәләр генә кушыламы соң? Мин, җавап кайтармыйча, хәзрәткә төбәлеп бактым. Аның карашында нәрсәдер сүнеп, үзгә нәрсәдер кабынды:

— Дөнья бу, йа! Кем эшләми — шул ашамый. Ул, шомлы халәттә япа-ялгызымны калдырып, ары атлады.

Шык-шык. Түшәлгән таш буйлап.

Каның тартмаган өлеше дә төшә, билгеле...

Җаның ятмаганны да эшлисең.

Бу — вазыйфам гына, мин аны функционер буларак башкарам, әмма Адәм баласы сыйфатында — катгый каршымын, дисең.

Шәхесеңне икегә таркатып юаныч эзлисең.

Болай яшәүнең дөреслегенә вөҗданыңны күндерергә һәм, сафсата сатуыңны анык аңлаган хәлдә, муенына кирпеч тагылган сукыр әнчек сыман, шуңа күнәргә тырышасың. Аркылы карасаң да, торкылы карасаң да, син — барыбер син бит инде ләбаса!..

— Юк! — дип юанасың.

Урам җыеннарын таптап узган гвардия бурзайлары да үзен шулай юатадыр. Вакытында айнзацгруппалар үзен шулай юаткан кебек. Кулларын юып ипигә үрелгәнче.

Иманым камил: хәзрәт бик тирәнгә кереп уйланды.

Әмма уендагысын теленә күчермәде.

Мәрхәмәтле иде ул.

Ишегалдын иңгә-буйга таптап узганнан соң, яңадан яныма килеп басты:

— Шиһабетдин хәзрәтләренә карата үзең нинди фикердә?

— Уңай, — дидем мин. — Указ чыкты бит.

— Үзең, дим?

— Уңай.

— Габдулла Тукай язган шигырьне дә беләсеңме?

— Беләм.

— Мәрҗанинең кабер ташы очында — куш уч кадәр шар сыны урнашкан. «Тулган ай күк балкып чыккан Шиһап хәзрәт...» Төшендеңме?

Көтелмәгән тәэсир ташкыны үпкәне өшетеп үтте, чигә турысына сукты.

— Шәп! — дидем мин, хисләремне тыймыйча. — Беренче тапкыр ишетәм.

— Димәк, гүрен яд кылганың юк...

Хәзрәт Бохара һавасы кебек салкын һәм коры иде. Дөрес, Бохара һавасы тозлы да әле.

Ниһаять, мин үземне март уртасында урамга чыгарып эленгән палас урынына күрә башладым.

Бертуктаусыз кагып-сугып торалар, ичмасам!

Тузан гына оча.

Безне Хәйдәрхан әкә чакырып алды.

— Васыяте буенча, Габдулла Йәмәни «Әмир Гарәп»тә мәңгелек ышыгын таба. Бу вакытка ул — Нәкшбандия тарәкатенең шәехе, Мәварәэннәһер халкын Кызылбашлар мәмләкәтенә каршы күтәрелергә өндәүче,

Гобәйдулла ханның остазы. Җөмләдән, Гобәйдулла хан үзен дә янәшә җирләргә сорый... Әйдәгез, төрбә эченә узыйк. Җәмәгать килеш дога кылырбыз.

Хәзрәт минем колагыма иелде:

— Вафатыннан соң Мәварәэннәһер хакимнәренең байтагы суфыйлар янына сыенырга тырышкан. Алай Аллаһка якынрак булырбыз, дип ышанган алар. Кешенең асылы шундый: берьюлы ике дөнья рәхәтенә ирешәсе килә...

Хәйдәрхан әкә сөйләгән вакыйгалар артыннан җитешә алмадым мин.

Һәр җөмләсе саен абынып егылдым.

Хәзрәтнең ни әйтергә теләвен бөтенләй аңламадым. Рафаэль, ирен чите белән елмаеп, телефон маңгаена шалт-шолт чиертте.

«Тарәкать» сүзенең мәгънәсен эзли иде, ахрысы. Отельгә кайттык, җыендык.

Бераздан ачкычлар ресепшендагы өстәл өстенә шуды.

Алар кырына Олугбәк мирза сурәте төшерелгән кәгазь кисәкләре өелде.

Безне бер авыздан:

— Янә килегез! — дип озаттылар.

— Хушыгыз! — дидек.

Аэропортка илтәсе кәҗә сукмагы ике-өч базарны ерып узды.

Ары-бире чабулаганда кулга нават, чикләвек, кипкән кавын толымы, хәлвә ише тәм-том, чүпрәк- чапрак иярде.

Букчалар сәдәфләнмәс хәлгә җитәрәк иске-москы өеменә юлыктык. Ямалган китаплар, кителгән савыт- саба, чуар рәсемнәр... Әмма сатучы да, вакыт та, һәм, дөресен әйткәндә, артык кызыксыну да булмаганга күрә, анда озак тоткарланмадык.

Эзен өзәр алдыннан хәзрәт янә бер мәртәбә Бохарага карашын ташлады. Сәердән-сәер итеп:

— Тарих, үткәннәрдән битәр, киләчәк ул, — диде. — Шуның хакына яшәргә кирәк! Һәр көн тәмамлана.

Ә киләчәк — бетми.

Бу турыда әллә кайчан оешкан фикеремне һични какшатырлык түгел иде. Хәтта хәзрәт тә кире дүндермәячәк: мин — бүген яшәү тарафдары. Чик аша чыкканда җелегемә үтеп, җәзалап бетерделәр.

Чыраем ышаныч уятмадымы?

Хәзрәт, валлаһилап:

— Без аның белән бергә, мосафирлар, — дип ялвара торгач кына, тикшерүче ханымның йөзеннән каракучкыл болытлар таралды.

Теркәлдек. Паспортка яшел мөһер сугылды. Залга кереп урнаштык.

Алда — озын төн иде. Төндә — озын юл иде...

Моңарчы сабыр-тыныч күренгән хәзрәт бераздан борсалана башлады.

Вакыйгалар төенләнеше тәшвишле төсмер алды. Беренчедән, яңа гына билетларны әзерләргә кушкан диспетчер кинәт тынды.

Икенчедән, диварга кадакланган телевизор ялт итеп кабынды. Мәскәү журналистларына ышансаң, Россияне, барон Мюнхгаузен сөйләгендәге сыман, тоташ кар каплап киткән иде...

Өченчедән, ниһаять:

— Рейс алтмыш минутка кичектерелә, — диделәр. Шушы игъланны ишетүгә хәзрәт тоташ гарәпчәгә күчте.

Инәсен дә орды, җебен дә.

Андый сәләт читтән уратып йөргәнгә, Рафаэль белән икәү урыс теленә мөрәҗәгать итеп чикләндек. Авыртмаган башка тимер тарак: үзеннән-үзе Мәскәү — Казан очкычына да соңардык, дигән сүз иде бу. Әмма хәзрәтнең хәле безнекеннән мең кәррә мөшкелрәк булып чыкты.

Татарчага чигенгән арада:

— Мин «Драмина» ны эчеп өлгергән идем бит инде! — дип ираулады ул.

Моның нәрсә аңлатканы озак көттермичә безгә дә барып иреште.

Хәзрәт күзгә күренеп үзгәрде. Яңагы өшегән кеше шикелле, әйтәсе килгәнен ярты сәгать буе авызында күшәргә тотынды. Аннары, гомумән, чәйнәп тормыйча йотты гына. Болын кадәр аэропорт аның өчен тараеп калды гүя. Әле диварга бәрелде, әле тәрәзәгә сыланды. Үләме инде, дигәндә, йомшарды тагы. Керфекләре авырайды. Гәүдәсе, умырткадан салдырылгандай, тотрыклыгын югалтты. Утыргычка илтеп аудардык. Шуып төште. Өстенә букчалар бастырып куйгач кына тынычланды.

Алтмыш минут — туксанга, ике сәгать — өчкә әйләнде.

Ахырдан бөтенләй:

— Иртәгә килерсез, — диделәр.

Төн уртасында авикомпания арендалаган «Азия» отеленә кайтып аудык.

Ресепшенда гөлләр күрүгә йөрәгемне яшен өтте.

Кан тамырлары буйлап ялкын йөгерде. Икеле-микеле халәттә, гаять каушап кына:

— Җегетләр, — дип өн салдым. — Эш шунда ки... Бик кадерле кешемә алсу чәчкә юнәтергә сүз биргән идем мин. Һәдия урынына. Һәм...

— Аңламадым, — диде Рафаэль. — Әкияттәге кебекме?

— Ну соң.

— Нарасый баламыни?

— Юк, — дидем. Әйтергәме, әйтмәскәме? — Аида.

Рафаэль салават күпере төсләренә кереп алды. Аннары, бейджлы кемсәгә борылып, яшелле-күкле тавышы белән:

— Миңа аерым бүлмә бирегез! — диде.

Исерек, чыннан да, айнымасын икән. Зиһененә мүкәли-мүкәли кайта барган хәзрәт, колак артына китереп суккандай:

— Вәгъдә — иман! — дип куйды. — Бергә кунарбыз!

Икенче көнне ул Бохара әтәчләре белән бергә мине дә уятты.

Пәрдәләрне каерып ачты. Йөземне тәмуг уты ялап узды гүя.

— Кояштан оят!

Нишләтәсең, башка чарам калмады — борылып яттым.

Кош-корт, дигәннән.

Монда элгәрерәк, хәтта әле Шәрәф Рәшидов чорында да, ләкләкләр күп булган. Борынгы фотоларга карасаң, Чәр-Минар, Хуҗа-Гаукушан кебек манараларның кара чалма ябынып утыруын күрәсең. Йөзәр еллык оялар! Аннары шәһәрдән су киткән. Кошлар да. Чынлыкта бу нечкә торыклар бәби ташымый.

Үзәнлектә куян баласы аулый алар. Томшык очына эләккән бичаралар, җан бирер алдыннан, сабый елавына тиң тавышлар чыгара. Матур риваятьнең төбе — менәтерәк!

Хәзер хәзрәт колак итемне якынча шулай кимерә иде.

— Тор, әйдә, тор! Базар ачылгандыр. Вәгъдә — иман! Башка чарам калмады — киттек.

Юл уңаеннан Рафаэльнең дә ишеге кагылды. Әмма әшнә кеше, түшәгендә бастырылгандай талпынып, безне мөмкин кадәр ераккарак озатты:

— Йоклыйм!

Төптән ялгышты ул — Такый Түлпәк Фурушан базары отельгә якын иде.

Сәүдә рәтләренә кереп баттык.

Хәзрәт ары йөренде, бире йөренде. Өстәлдә яткан һәрнәрсәне кармалап карады. Папаханы киде, чүәкне салды. Сатучыларның хәл-әхвәлен сорашты, нәсел- нәсәбен тикшерде. Сәйфулла әкәнең алтынчы буын тимерче булуы ачыкланып, кечкенә чакта хатынының кызамык чиреннән газап чигүенә күчелгәндә мин, ниһаять, түзмәдем:

— Хәзрәт, бәлки, чәчкә эзләрбез? — дидем.

— Бәрәч, син як-ягыңа карап йөрмисеңмени? — дип шаккатты ул.

Һәм — тамчы да үзгәрмәде.

Бохара пычагы күңелемдәй нечкә кәгазьне урталай телеп төшерде.

Ары таба игътибарымны бермә-бер арттырдым.

Әмма үтәли тишәрдәй итеп төбәлсәм дә, күз кызыгырлык һични тапмадым.

Өметкә иң якыны — фарфордан эшләнгән анар җимеше иде. Бик нык тырышсаң, аның алсу чәчкә икәнлеген Аидага раслау мөмкин дә булыр иде, бәлки. Бик нык тырышсаң. Бәлки. Яхшысынмадым шул. Базар, гөмбәз астына сыешмыйча, бүселеп чыккан иде.

Зыр әйләнә торгач иске-москы өеменә юлыктык.

Ямалган китаплар, кителгән савыт-саба... Дежавю кичереп алдым гүя. Карашым чуар рәсемнәрнең берсендә тукталды. Гаҗәеп кабарынкы тюльпан ясалган иде анда. Төсләре уңа төшсә дә, чамаламаслык түгел: очы- очына ак буяу тамган җете кызыл... хәер, кызылмы соң?.. таҗлары; кызлар биледәй нәфис, ямь-яшел сабагы; өтер сыман бөтерелгән яфраклары... Бу әсәрдән һәвәскәрлек белән бергә әллә нинди, бөтенләй аңлаешсыз олпатлык, тирәнлек бөркелә иде.

Ул арада, каршыдагы лампадан өрелгәндәй, хуҗа оешты.

— Ал шуны, — диде хәзрәт.

— Белмим инде, — дип астан уртны чәйнәдем.

— Ал, валлаһи, үкенмәссең!

Дин әһеленең Аллаһны шаһит итүенә ышанырга ярыйдыр, шәт?

Шуңа күрә:

— Күпме? — дип сатучыга бактым.

Язгы ләкләкләр сафыдай тезелеп киткән саннар мине аяктан екты.

Алай гынамы! Хәтта хәзрәт гарәпчә әйтер сүзен онытты.

— Без төрле валютада сөйләшәбезме әллә?

— Юк, — диде хуҗа. — Бу — гаять кадерле нөсхә. XIX гасыр. Могътәбәребез дамелла Бабарәфикъ әл-Хөҗәнди мирасханәсеннән. Торыннары тапшырды.

— Күпме чигерәсез?

— Мин сезгә чигерелгән бәяне атадым. Беркавым муен тамырын кашып торырга туры килде. Яшермим: җаныма ятты ул рәсем. Кабат шуның ише берәр нәрсә очрармы әле? Икеле.

Янчык төбенә чумдым.

Хәзрәт исә, кочаклаплар алып, сатучыны юмаларга кереште.

Ахыр чиктә аның:

— Эш башын котлап... — дигән сүзләре йогынты ясады бугай.

Чирек бәһа чигерелде.

Ни кызганыч, миндә аның кадәр дә акча калмаган иде.

— Тагын бер тырышып кара инде, — дидем хәзрәткә. Оҗмахта хосусый кишәрлек һәм чаларган чәче саен хурия вәгъдә иткәндерме — белмим, әмма сатучы яңадан рәсемнең ярты хакын ташлады.

Тилчә телләнсәм дә, килешмичә ярамый: хәзрәткә биредә, чыннан да, мөнәсәбәт үзгә иде. Аны әллә кайдан күреп таныйлар. Кулларын йөрәк турысына куеп сәламлиләр. Һәммә җирдә урыны — түрдә.

Көнләштемме мин? Юктыр, мөгаен. Кызыктыммы?.. Юктыр.

Һәркемнең үз тәкъдире. Һәркемнең үз юлы.

Отель бусагасында безне Җиһангир каршы алды. Кыстый-кыстый, уптым илаһи чәйханәгә җыеп китте. Төшке аштан мин буталчык хисләргә бирелеп чыктым. Кәеф күтәрелсә дә, сөмсер коелды. Шөкер кылуны онытып, зар түктем:

— Янә корсак үсә инде.

Әмма хәзрәт бу юлы да игә китерде:

— Сукранма! Кайткач бичәң белән бергә пресс ныгытырсыз. Теш арасында казына-казына:

— Алсу чәчкә табылдымы соң? — дип кызыксынды Рафаэль.

— Әйе, — дидем.

— Алайса, ни өчен без һаман монда?

Мин, телемне йоткандай, иң җыердым.

— Бохара һавасын озаграк сулап ләззәтләнер, изге туфрак җылысын озаграк тоеп кинәнер өчен, мөгаен, — дип, ярдәмгә ашыкты Җиһангир.

Аңа ияреп шәһрестандагы яһүдиләр мәхәлләсен кичтек.

Хәзрәткә «Синагога мәчете» дигән язу ошады.

Саманилар төрбәсен яд кылдык.

Гап-гади кирпечләрне иңгә-буйга тезеп, почмаклап- юнып төзелгән бу мәһабәт бина эчендә таш каплаган ялгыз каберлектән кала һични юк иде.

— Монда берничә буын әмир җирләнгән, — дип аңлатты Җиһангир. — Исмәгыйль Самани үзе. Әтисе Әхмәд бине Әсәд. Улы Әхмәд бине Исмәгыйль. Учыңны салып, чын күңелдән теләсәң, һичшиксез, нәсел- ыруың ишәер, диләр.

Салкын бизәкләр өстендә кулым дерт итте.

Сафсата!

Реалист булырга кирәк.

Минем шушы агымга бирелеп Чәр-Бәкер — Әрвахлар шәһәре хакында сөйлисем килә. Әмма сөйли алмыйм.

Без анда барырга җитешмәдек.

Отельгә чакырып кайтардылар.

Букчаларны барлап бетерүгә номердагы аппарат тавыш бирде:

— Җиһангир коры авызга китмәгез, ди. — Рафаэль иде бу. — Тамак төбен чылатып җибәрергә кыстый.

Ресепшенга төшәсеңме?

Нигәдер:

— Берүземме? — дидем мин.

— Кемне ияртер идең тагы?

Хактан да: мондый эшкә хәзрәтне кодалау килешми бит инде.

Беренче катка төштем.

Җиһангир чәйгә охшаган «Бохара» эчемлеге койды. Җилпедек.

Француз коньягын эчкәндә хатын-кыз турында уйлыйсың, диләр.

Әрмән коньягын эчкәндә — француз коньягы турында.

Ә монда — үзбәкнеке.

Нәрсә уйларга да белмәссең.

Янә җилпедек.

Ни кызганыч, озаклап җилпенергә вакыт юк иде.

Җиһангир безне аэропортка кадәр озата барды.

Шулай саубуллаштык.

Бу юлы очкыч, ниһаять, Бохарадан купты.

Һәм монда кичерелгәннәрнең барысы, барысы да күз ачып йомганчы ерак тарихка әверелде.

Без, Җир читенә җитеп, аякларны салындырып утырдык. Кош менмәс биеклектән бакканда дөнья мәшәкатьләре шулкадәр вак, мескен, бичара иде. Мин күкрәк турысында якты нурлар кызышканын тойдым.

Тиле ләззәткә бирелеп шүрлеккә үрелдем. Папкадагы рәсемне ачтым.

— Карале, хәзрәт, бу тюльпан Аидага ошармы икән?

— Тюльпан түгел, лалә, — диде күршем. Ул бүген даруын эчеп тормады. Алай да күкләр куенында ойый бара иде инде. Үз кешеләре — нишләтәсең!

— Барыбер ләбаса.

Хәзрәт ризалашмыйча кашын чытты:

— Юк. Лалә — Аллаһ гөле ул. Алар икесе дә бер үк хәрефләрдән җыела: әлиф, ләм...

— Мим.

— Анысы юк.

— Аидага ошармы икән соң?

— Ник ошамасын?

— Ну, чәчкәсе бигүк алсу түгел бит.

Бу хәл, чыннан да, бераз эчемне пошыра иде.

— Нинди?

— Ну, көрән.

— Күңел күзе белән карарсыз.

Ул гырлап җибәрде. Мин яңадан иңенә төрттем:

— Хәзрәт, — дидем. — Мәрткә китми тор.

— Йә?

— Монда язу да бар түгелме соң?

— Бар.

— «Лалә» дигәнме? Кармакка охшаган тамга күрәм төсле...

— Шәһадәт язылган анда.

Гадәттә, өч сүзнең икесе аңлаешлы булса, җөмлә мәгънәсенә төшенелә. Әмма бу шундый сүз иде ки... бер дә төшенелмәде.

— Анысы ни әле?

— Әшһәдү әнлә иләһә илләллаһ вә әшһәдү әннә Мүхәммәдән расүлүллаһ.

Яңадан оешып сорау бирергә базу миннән бик зур батырлык таләп итте:

— Тәрҗемәсе ничек әле?

— Аллаһтан кала илаһ юк, Мөхәммәд сәлаллаһу галәйһи вәссәлам — аның илчесе.

Мин шунда гына күкрәгемнең ни сәбәпле кызышканын аңладым.

Җан газабы кичергәндәй:

— Хәзрә-әт! — дип иңрәдем. Фаҗигам бөтен буена сузылып каршыма басты. — Аида... керәшен бит!

Ул Бохара папахасын җилкә чокырына ук этеп төшерде дә:

— Шуннан? — диде, исе китмичә.

Аннары яңа куәт белән гырлауга күчте.

Бер үк вакытта Рафаэль тагы да югарырак ноталарга кизәнә иде.

Ике моң арасында япа-ялгызым калдым.

Без, Аллага шөкер, исән-сау кайтып җиттек.

Кояшлы гыйнвар иртәсеннән яңа тормыш башланды.

Өстәлнең сул почмагына бөялгән кәгазьләр өеме, элеккечә, эш көне ахырына уң почмакка күченә бирде.

Ул арада, элеккечә, резолюцияләр яуды, карарлар кабул ителде... башлар әйләнде.

Бүләгемне Аида бүлмә уртасына элеп куйды. Дивардагы панно янына.

Хәзер ул рәсем һәрвакыт өстемдә тора сыман. Бохарада истәлек такталары ачылды. Берьюлы өчәү: дәресханәдә, хөҗрәдә һәм ишегалдындагы әйванда. Соңгысы бигрәк матур. Бил тиңентен баганага утыртылган. Борынгы ярлык рәвешендә.

Берничә айдан Рафаэль белән икебезнең баласы туды. Юк, уртак түгел. Аерым-аерым. Аның — малай, минем — кыз. Белмим, ничек шулай туры килгәндер... Аңарчы мин Шиһабетдин хәзрәткә кагылышлы китаплар сорап алдым. Тәрҗемәи хәлен, төп хезмәтләрен, замандашларының истәлек-хатирәләрен, мәрсия- мәдхияләрен барлап чыктым.

Язын, дөнья кардан арчылуга, Яңа бистәгә юл тоттым. Татар зиратына. Эзләгән каберемне табып, чәчәкләр салдым. Алсу лаләләр. Аллаһ гөлләре. Ташны тетеп-тетеп бетергән иске язуларга күз тектем. Һәм яңадан тома сукыр булуымнан гарьләндем. Һәм бөтенләй һушсыз калдым: һәйкәл очында — Һилал [12] иде...

Кабинетыма кайткач та, күн көрсигә урнашып, Рафаэльгә шалтыраттым. Турыдан гына. Сәркәтибен урап. Өтек-төтек әңгәмә оешты.

— Теркәп куймаганмын. Синдә хәзрәтнең номеры бармы?

— Нинди хәзрәтнең? — диде ул.

— Чалма-чапанлы.

— Ха!

— Бергә Бохарада йөргәне инде.

— Син сәламәтме? — Төребкәдәге тавыш җитдиләнде.

— Абсолютно.

— Без Бохарада икәү генә идек.

 

 

[1] Ләүх — такта.

[2] Миһман — кунак.

[3] Ханәкә — суфыйлар торагы.

[4] Әгъла — бик яхшы, матур.

[5] Рисалә — әсәр, китап.

[6] Гыйрфан — аң-белем, тәрбия, тәрбиялелек.

[7] Сәфид — ак, ак төс.

[8] «Мең дә бер кичә» китабы.

[9] Хөҗрә — мәдрәсә торагындагы бүлмә.

[10] Пиштак — портал.

[11] Әйван — бинаның гөмбәзле, өч яктан дивар каплап, бер ягы ачык калган уемтык өлеше.

[12] Һилал — яңа туган кыйгач ай.

Лале

 

Комната была тесной. Казалось, если вдохнуть полной грудью, то, лишив пространство воздуха, упрёшься в четыре стены. Плечи задевают потолок. Единственное окно украшено многоцветным орнаментом, похожим на кружево. Сквозь него просачивается тусклый свет.

Из выемки в побелённой стене шакирд достал крошечный, с наперсток, стеклянный сосуд. Повернувшись лицом к свету, поднёс к глазам. Вгляделся. Красная краска, словно горячая кровь легендарного Фархада!

Сколько кошенилей нужно раздавить и растолочь в муку, чтобы, смешав с маслом, добиться такой густоты, такой яркости, довести до такого совершенства? Если всмотреться пристальней, можно сказать, там до сих пор бесчисленное множество поправших смерть червецов: краска переливалась, была живой...

Шакирд сел на пол, по-восточному подогнув ноги. На колени положил доску. По еле различимым линиям на картоне прошелся чёрным грифелем. Затем потянулся за гусиным пером...

Однако пальцы, распростёртые над паласом, повисли в воздухе.

Неожиданно вырвалось:

— Га-га-га!

Он не спеша поднялся с пола. Встал у многоцветного кружева. Открыл окно. В лицо ударил поток горячего сухого воздуха.

У ветра был солоноватый привкус...

Взгляд шакирда, будто в поиске чего-то неведомого, блуждал вдоль линии горизонта.

Он вновь перебирал в памяти: там, за лесами и долами, в недосягаемой даже для птиц дали существует совершенно иной мир...

Там кипит совсем другая жизнь.

В своей суете и сутолоке.

Без него.

...«Путник, в дороге обретёшь ты счастье своё» —гласит народная мудрость.

Так что попрощались мы сдержанно, избавив себя от ненужных сантиментов. Естественно, все мне пожелали благополучного путешествия.

Напоследок я встретился глазами с Аидой.

Аида —особая статья. Ничего общего с другими сотрудниками нашей конторы.

В отличие от всех, она попрощалась со мной сердечно —обвила руками шею:

—Из Бухары привези мне солнце, сладости и... аленький цветочек, ладно?

От её жаркого дыхания мозг расплавился. Сознание, как сорвавшаяся с потолка люстра, рассыпалось на осколки. Я озяб, как только высвободился из её объятий.  — Договорились?

— Неужели от меня требуется ответ? — спросил я, едва приходя в себя.

— Можешь просто кивнуть.

— Хуш [1].

Аида довольно сносно владела татарским:

— Это ведь не просто прощание, так?

— Нет.

— Тогда — да?..

— Да.

Так мы простились.

Прежде чем отправиться в аэропорт, мне нужно было заскочить домой, собрать своё барахло, отыскать паспорт и наскоро поскоблить лицо. В горле между тем подозрительно запершило, — уж не промочить ли его слегка?..

Самую малость, на посошок.

В первый раз же полечу на самолёте!

Итак...

Республика готовилась к грандиозному юбилею Шигабутдина Марджани.

Деяния, расписанные на год вперёд, были собраны в отдельный план.

Разумеется, это хорошо.

Но, как водится, в погоне за объёмом план был набит множеством крупно-мелких и важно-никчёмных мероприятий — под завязку.

Как госслужащий не могу сказать, что это плохо.

План немедленно начал воплощаться в жизнь.

Было изготовлено панно с изображением великого просветителя, его биографией и цитатами. Ещё в январе. С календарём — для пущей солидности. Вначале, как драгоценный подарок, панно распространялось по списку, включающему тщательно отобранные внушительные адреса. Но в конце года, когда выяснилось, что экономия оказалась чересчур экономной, прочие бюджетные организации тоже получили свою долю эксклюзива.

К тому времени республика уже готовилась к новому юбилею...

Впрочем, я, кажется, опережаю события.

Возвращаясь назад, хочу заметить следующее: в том плане, помимо всего, была предусмотрена установка памятной доски в бухарском медресе «Мир Араб». Марджани-хазрат в нём обучался долгие годы.

Это — тоже хорошо.

Однако что есть Бухара? Какая она, Бухара? Где находится? Как говорится, с чем её едят, если с ржаным хлебом, то как намазывают — сверху или снизу?..

...Во время межведомственного совещания ткнули пальцем в несколько лбов:

— Вы!.. Съездите и выясните, — распорядились.

Работа не часто балует нас командировками. Особенно за границу. Особенно за государственный счёт. Поэтому это поручение я воспринял в некоем ослеплении, можно сказать, с небывалым энтузиазмом:

— Будет исполнено!

Аэропорт был огромен до тошноты.

Наша троица — ничтожно мала.

Один — из министерства, другой — из духовного управления, третий — ваш покорный слуга.

Да, нас было трое.

Пришлось поволноваться, прежде чем мы нашли друг друга.

К счастью, Рафаэль довольно быстро появился в дверном проёме.

Поздоровались.

Немного погодя подоспел хазрат, облачённый в чапан и чалму.

Поздоровались.

Делегация была в сборе.

К слову, Рафаэль числился её руководителем.

От потери ориентации я ощущал себя овцой, заблудившейся в лесу. Какая сторона правая, какая левая? Где запад, где восток? Верх? Низ? В каком направлении следовать? Случайно набрёл на «зелёный коридор», и то не посмел в него углубиться. Ждал, когда соберутся попутчики. Ведь только дедушке Ленину пристало указывать дорогу туда не знаю куда.

Втроём встали на паспортный контроль.

Тут хазрат что-то закинул в широко раскрытый рот и быстро прикрыл его рукой.

— Раньше под язык клал траву, — поспешно объяснил он. — Эта штука сильнее в разы. Иначе мозг не отключается...

Даже оторопь взяла — это меня-то, успевшего много чего испытать на себе в молодости.

Заметив, как я переменился в лице, хазрат счёл нужным пояснить:

— «Драмина». — В его руке появилась пёстрая коробка с лекарствами. —Плохо переношу качку в воздухе... Для полноты картины: «Дурак!» — подсказал мне внутренний голос.

Через границу хазрата пропустили не без труда.

Так прошили взглядом, эдак. Попросили улыбнуться, нахмурить брови. Посмотрели на него в профиль, анфас... В итоге запоздалое «Счастливого пути!», не достигнув адресата, досталось мне.

Впрочем, я и сам чуток замешкался.

— Цель вашей поездки?

— Командировка, — ответил я.

— Вы один?

— Нет. С делегацией. Вон хазрат только что прошёл...

Тут седой, древний мир слегка всполошился. Дама-контролёр, возможно, захотела уточнить:

— Вы разве тоже... хазрат?

Я её понял так: вы разве тоже... в делегации? Неожиданно она вообще сократила вопрос:

— И вы... тоже?

К этому времени першение в моём горле прекратилось... Нимало не оробев:

— Да, — ответил я, легко вздохнув.

Дама растаяла, как сливочное масло. Рот растянулся в улыбке. С какой-то стати. В мою ладонь проскользнул паспорт, помеченный розовой печатью.

— Добро пожаловать! Счастливого пути!

Видимо, у меня на лице написано: надёжный человек.

Оказывается, самолёт — сродни крылатой электричке!..

Такие же кресла. Такие же багажные полки.

Однако, в отличие от электрички, здесь в пути следования не проверяют билеты. И «зайцев», наверное, тоже за двери не высаживают.

Ощущение отрыва от земли было потрясающим.

Словно, отбросив тело, берёшь с собой в высоту только душу. Как бы возносишься к Божьему престолу.

Тьфу — три раза!..

Слегка кружилась голова. Тело потеряло вес.

Наклонный подъём рождал странное чувство. Будто тебя прислонили к кривой берёзе.

В ушах что-то лопнуло. Сначала в одном ухе, а потом в другом.

Вскоре мы погрузились в непроницаемо белый туман.

Под нами всплыло бескрайнее ватное одеяло.

В рваных просветах стремительно мелькала прожитая жизнь.

Я наконец осознал, что, избавившись от силы притяжения

Земли, оказался в белизне, всеобъемлющей белизне.

Засвербило под лопатками.

Там, где должны быть крылья.

Когда самолёт приземлился в ташкентском аэропорту, солнце уже село.

Если сегодня здесь переночуем, то завтра тронемся в Бухару.

Перед этим мне захотелось посмотреть на ночной город.

Может, в одном из переулков мы нарвёмся на молодого Такташа? [2]

Разумеется, молодого... Ведь его не коснулась старость.

Или коснулась?

Может, в могилу он лег уже вконец поседевшим, изношенным, выгоревшим? Подобные ему не умеют по каплям дозировать силы, отпущенные на весь жизненный срок. Подобно горючему валежнику, охапкой бросают их в пылающий костёр и сжигают дотла. Тогда мир хотя бы на мгновение озаряется ярким светом.

Нет, Такташ мне не встретится.

Нужно жить, глядя действительности прямо в глаза.

Такташ в Казани. Такташ мёртв.

Рафаэль, сославшись на неотложные дела, поспешил скрыться в своём номере.

Оставшись с хазратом вдвоём (получается — пара бездельников), мы решили проветриться. На звук захлопнувшейся позади гостиничной двери хазрат отозвался приветствием.

— Ассалам!

— Вассалам! — донеслось откуда-то в ответ.

Улица, раздвигая завесу ночи, повела нас, едва знакомых друг с другом, в центр города.

Ташкент был тёплым.

Если здешний январь полнозвучно провозгласить январём, того и гляди наш Шурале[3] не замедлит объявить себя Снегурочкой!

Деревья сплошь с набухшими почками.

Прозрачный воздух пропитан освежающей весенней прохладой.

Куда ни глянь — безупречная чистота.

Машин немного. Да и те не жалуют правила дорожной безопасности. Одна из них чуть не стёрла хазрата с лица земли вместе с пешеходной зеброй. Между прочим, в тот момент я узнал, как он виртуозно ругается.

По-арабски — с обилием соли и перца.

Я не очень хорошо владею этим языком. Можно сказать, вообще не знаю его. Однако готов положить голову на плаху: с такой интонацией не благословляют. Мы миновали здание Министерства внутренних дел, обойдя его сзади. Набрели на монумент Космонавтам. Прошлись по бульвару несравненных Голубых куполов. Затем свернули вправо и, преодолев какое-то расстояние, очутились перед памятником Хромому Тимуру, эмиру Турана. Как он был отважен и велик! Как самоуверен!

От музея Тимуридов мы свернули влево.

Дальше — больше, перед глазами возникли здания Олий Меджлиса и Правительства. Мы ступили на площадь Независимости. Нам, татарам, пришлась по душе разлитая там стихия свободы...

Нежданно-негаданно наткнулись на бюст Шарафа Рашидова.

Я перетряхнул все закрома своей памяти. Руководитель советского Узбекистана. Близкий друг Брежнева.

— Этот человек из хлопка свил себе аркан, — добавил хазрат. — Говорят, здесь и поныне процветает культ личности.

— Не знаю.

Во всяком случае, рядом с этим памятником величественней казалась даже лошадь Хромого Тимура...

Мы повернули назад. Вновь прошлись по бульвару Голубых куполов. На сей раз — с конца до самого начала.

Добрались до барельефа композитора Юнуса Реджеби. Там длинный, просторный и ярко освещённый проспект резко обрывался темнотой. Далее мы шагали, рассекая густую ночь.

Спустя пару минут наши глаза ослепило сияние букв, выстроившихся в слово «Шарк» [4].

Это был наш отель.

Наутро ни свет ни заря мы тронулись в путь. Хотя все оказались в одном вагоне, однако расселись по разным креслам, согласно купленным нашими ведомствами билетам.

Рафаэль и хазрат расположились впереди меня.

А я всю дорогу мучился, борясь с неодолимой сонливостью.

В минуты просветления замечал маячившую перед носом чалму хазрата.

При виде неё, радуясь наличию путеводного маяка в жизни, я тут же впадал в беспамятство.

Хотя и Рафаэль тоже мог бы служить ориентиром.

Информированный. Спокойный. Основательный. Известна ли ему поговорка «Семь раз отмерь...»? Нет, наверное. Он всегда отмеряет восемь раз. И никогда не отрезает. Потому что хорошо знает: отрезанный ломоть обратно не приклеится. С Рафаэлем легко вести общие дела. Если крепко ухватишься за полы его пиджака, то живьём влезешь в рот дракона и целым- невредимым выберешься из выхлопной трубы.

Однако он ниже ростом, чем хазрат. Я не смог отыскать его взглядом за высоким изголовьем кресел.

Одним глазом я смотрел на чалму, а вторым — в окно.

Там — ярко-жёлтые, а местами выгоревшие добела сухие поля...

Исполосованные канавами...

Там — голые саженцы, которые со временем будут сгибаться от обилия плодов и ягод...

Там — заборы и ворота, сооружённые из арматуры...

Обвитые виноградной лозой, они вскоре станут вратами в рай.

Там — моё кривое отражение.

Портит прекрасный пейзаж.

Нас встретили прямо на вокзале.

Поздоровались, познакомились.

Оказалось, эти двое парней из департамента туризма.

Мои ровесники.

В один голос поприветствовали:

— Xush kelibsiz! [5]

Облатыненный татарский язык царапнул ухо. То ли чуждый нам алфавит так на него подействовал? Узбекистан уже тридцатый год уверенно шагает по пути перехода на латиницу.

— Здравствуйте! — ответили мы на татарско-кириллическом наречии.

Мы уже начали воспринимать их речь по-нашему, по-татарски.

— Заместитель хокима Шахрияров ждёт вас во второй половине дня, — объявили нам.

До назначенного срока оставалось немало времени.

Первым делом следовало избавиться от тяжёлой поклажи, отряхнуть дорожную пыль, ополоснуться под душем. И только после того, как извлечённый из недр дорожной сумки костюм будет отглажен и надет на свежее тело, а сам я буду по-жениховски причёсан и надушен, появится возможность идти с визитом куда угодно.

Поселились в отеле «Кукельдаш», считай, в самом сердце древнего города.

Тёзке знаменитого медресе.

Они находились на расстоянии вытянутой руки друг от друга.

На площади Ляби-Хаус.

Об этом мы узнали, конечно, позднее.

Январь для этих мест, оказывается, время простоя и бескормицы. Стаи туристов налетят только ближе к маю. Говорят, сейчас холодно: термометр показывает десять градусов тепла. Отельеры, чайханщики, базарные торговцы — все! — как медведи зимой, в дремотном состоянии сосут лапу.

Бухара истосковалась по людскому вниманию.

В отеле наше появление восприняли как гуманитарную помощь...

Я растрогался. Опустошил дорожную сумку. Не забыл нацепить галстук.

Приготовления закончились.

К моменту нашего спуска на ресепшен один из парней уже исчез. Второй, назвавший себя Джигангиром, встал с кожаного кресла:

— Почаёвничаем?

Под сердцем что-то одобрительно ворохнулось. Минуя узкие улицы, мы приблизились к памятнику Ходже Насретдину.

Перед нами — умопомрачительное по красоте зрелище. Ляби-Хаус!

Дворцовый ансамбль, расположенный вокруг искусственного водоёма.

Словно ожившая сказка, сошедшая со страниц древних книг, живое чудо!

Бухара вся оказалась такой.

Мы нашли пристанище в ресторане возле ханаки [6] Надира Диванбеги. Стол ломился от яств: наваристая жирная шурпа, жареное мясо, тающий во рту кебаб, плов — от одного запаха потеряешь голову, ей-богу! Блюда с ягодами и фруктами. Восточные сладости. Чай, рекой льющийся в пиалы.

Забегая вперёд, отмечу: почтительное уважение к нам было неистощимым. В урочный час — всегда, везде приветливые лица, щедрое угощение.

Я то и дело норовил достать деньги из внутреннего кармана пиджака, однако хазрат пресекал моё искреннее намерение таким взглядом... — я явственно ощущал хлопок по руке:

— Брось, на Востоке так принято! Обидишь... Затем, стянув последний кусок курдючного жира с шампура, добавил:

— Гость — ишак хозяина [7].

Теперь не сможешь возразить, даже если на тебе захотят прокатиться верхом.

Если у них «чаёвничать» так выглядит, то каким же должно быть «пообедать»?

Перед глазами встала Аида, соблюдающая диету со дня своего рождения.

Будто попал в её кошмарный сон.

Вволю насладившись едой, мы направились в хокимат.

Батырджан-ака Шахрияров встретил нас у входа, сопроводил в кабинет. Прониклись взаимопониманием. Завязалась тёплая, оживлённая беседа.

— Шигабутдин Марджани — великая личность, — сказал он. — Свою часть работы мы сделаем как можно скорее. Документы в кратчайший срок лягут на стол хокима. Мы услышали наиприятнейшие мнения о Татарстане, татарском народе, особенно о хоккейной команде «Ак Барс». Речь человека, сыпавшего похвалами, как из мешка горохом, несомненно, должна была закончиться какой-то просьбой.

И — как в воду глядел!

В завершение беседы он, отринув официоз, спросил по-дружески:

— От нас дополнительная помощь требуется?

Даже из опасения обидеть поневоле кивнёшь.

Хотя, какая там помощь. Мы и без того нашли одобрение на самом высоком уровне!

Татарстан, конечно же, все расходы берёт на себя.

Скульптора найдёт, надписи выгравирует, доску привезёт и установит. Как условились, надписи будут сделаны на трёх языках: узбекском, русском, татарском (на латинице). Однако здание «Мир Араба» велико. К тому же оно —наследие ЮНЕСКО.

—С наружной стороны в стену медресе нельзя забивать гвозди, —предупредили нас.

В Казани этот вопрос решился бы довольно легко...

Мы не сторонники формализма.

Здесь волей-неволей пришлось подчиниться.

Батырджан-ака:

—Джигангир —мои глаза и уши, —сказал на прощание.

—Передаю его в ваше полное распоряжение.

Тут же повернулся к своему сотруднику:

—Гости уже чаёвничали?

В один голос вырвалось:

—Да!

—Тогда до свидания.

—Спасибо!

Солнце плавилось в небе, исподволь орошая жаркими лучами аорту. Самые тёмные уголки души озарились светом. По каждой жилке пробежало тепло. На приливе блаженства, преисполнившись радостных чувств:

—Жаппашмайт! —исторгла развёрстая грудь.

Однако хазрат успел снять с языка то, что я хотел выразить:

—Хвала Аллаху, милостивому и милосердному!

Мы направились к знаменитому «Мир Араб». Заведующий медресе был предупреждён —уже ждал нашу делегацию. Татарин не поверит, пока не пощупает.

Мы договорились сообща определить место, где будет установлена памятная доска. Ведь речь идёт о Марджани! Здесь нельзя действовать абы как. Мы не согласимся на первый попавшийся закуток.

Когда этот вопрос утрясётся, определятся примерные размеры доски и прочие детали, можно будет собираться в обратный путь. А перед этим хорошо бы успеть накупить кое-каких подарков и гостинцев. Мы исчезнем над Бухарой с лучами заходящего солнца.

А когда проснётся утренний лёгкий ветерок, от нас не останется и следа.

Новый день затоскует по нам.

Бухара-и-Шариф! Благословенная Бухара!

Вечности не хватит постичь реальность такого чуда!

Подвластно ли человеческим рукам создание подобных сооружений?

Пусть хазрат простит: этот город родился, наверное, из радостных слёз Всевышнего! Как иначе объяснить эту захватывающую дух красоту, при помощи каких доводов?

Я бессилен описать словами даже малую толику увиденного.

Бухара — это поэма в камне.

Мельчайший штрих начертания любой из её букв превосходит меня величиной и величием.

Бесчисленные узоры на зданиях — словно затейливая вышивка!

Божественное зрелище!

Ступив на площадь Пои-Калян, словно переносишься на несколько столетий назад. Потом постепенно начинаешь возвращаться в день сегодняшний. Каждый шаг — целая эпоха. Саманидов, Шайбанидов, Аштарханидов, Мангытов... Вот легендарный Сиявуш, разрезая полосами бычью шкуру, намечает границы крепости Арк...

Вот Чингизхан застыл как изваяние перед несравненно прекрасным минаретом Калян. Строение — величественное! Вершины — не достичь взглядом! С головы завоевателя, устремившего взор в высоту, слетает шлем. Чтобы поднять свою медную шапку, он наклоняется к земле и... невольно восклицает:

— Уж не поставила ли ты меня на колени, Бухара?..

Вот Убайдулла-хан продаёт в рабство три тысячи персидских пленных ради строительства медресе для Абдуллаха аль-Йамани...

Вот Шигаби-шакирд в библиотеке медресе «Кукельдаш» выводит на бумаге первые предложения сочинения «Вафийател-асляф»...

Эта почва удобрена костями праведников и святых суфиев.

Здесь с каждого холма нисходит свет просвещения!

Божественная благодать!

Прийти в этот бренный мир и уйти из него, не увидев Бухару, — всё равно что родиться слепым и жить, не видя солнца.

Я не верю, что на земле есть место прекраснее.

Бухара — целомудренная восточная принцесса!

Я влюбился в неё без памяти.

...Шакирд взял в руки изумрудную зелень и белила. Последнюю краску он особенно почитал. Потому что она вобрала в себя всё: рождение, жизнь, смерть... Вроде бы и нет её, однако, безусловно, она есть. Никогда не выглядит кричащей, не бросается в глаза.

В детстве он одно время был одержим мечтой сделать всех кур белыми. Не поставив в известность домашних, прицеплял к курицам-пеструшкам петушиные хвосты, в результате большая часть их была пущена отцом под нож.

Сам потом сожалел, конечно. Признавался, что это была глупая затея.

Всё великолепие природы — в разнообразии. Шакирд окунул острое перо в стеклянный сосуд. Склонился над красным зубчатым венцом бутона, чтобы окаймить его. Стоило прикоснуться к плотной бумаге кончиком пера, как цветок вспыхнул и волшебно преобразился.

Рожденный из небытия рисунок набирал всё больше объёма и густоты.

В завершение была проведена изумрудно-зелёная полоска.

Не из «Тысячи и одной ночи» ли ему приходит на память? Мол, однажды этот прекрасный цветок сказал кубку вина и горящему очагу: «Я опьяняю, не касаясь губ, и горю неугасимым огнём».

Время послеполуденной молитвы прошло, день клонился к закату.

Шакирд сложил рисовальные принадлежности на доску.

Затем, облачившись в расшитый чапан, как и было условлено, поспешил предстать перед своим наставником

— Бабарафиком-дамеллой.

Считая хлопоты излишними, он не стал запирать дверь за собой.

Комната была тесной.

Казалось, если вдохнуть полной грудью, то, лишив пространство воздуха, упрёшься в четыре стены. Плечи задевают потолок. Единственное окно украшено многоцветным орнаментом, похожим на кружево.

Сквозь него просачивается тусклый свет.

— Всего сто четырнадцать худжр [8]. По количеству сур Корана, — сказал Хайдархан-ака. А сам прошёл вперёд, подёргал за ручку окна. Убедившись, что оно открыто, поднажал на раму и опустил шпингалет.

— Здесь действительно жил Марджани? — поинтересовался я.

Рафаэль украдкой улыбнулся:

— Собираешься расспросить его соучеников? Видя, что я всё ещё не пришёл в себя, посчитал нужным добавить:

— Символически, конечно.

— Ладно, — ответил я, соглашаясь.

Народная пословица настоятельно рекомендует много раз подумать, прежде чем приветствовать нищего. Наши души тоже глодал червь стяжания. Позабыв о стыде, мы попросили на двери одной из худжр-келий закрепить памятный знак, небольшой — величиной хотя бы с заплатку. Ведь здесь (якобы) жил сам Марджани!

Здорово же?

Они вновь согласились.

Более того, уговорили нас установить ещё одну мемориальную табличку с надписью «Здесь учился Марджани! » в учебном классе на нижнем этаже.

На сей раз уже мы согласились.

Потом прошли за заведующим медресе в тёмный коридор. По узкой извилистой лестнице шаг за шагом спустились во двор.

«Мир Араб», как и множество зданий в Бухаре, было выстроено весьма своеобразно. Похоже на четырехугольный дом с отсутствующей кровлей, не так ли?

Вместо толстых стен по обеим сторонам внушительного портала в два этажа выстроились худжры. За ними, внутри, — четырёхайванный [9] двор. Над ними вознеслась к небу пара куполов. На их бирюзе — сверкание бриллиантов!

— Будто в каменном мешке очутились, — сказал Рафаэль, озираясь по сторонам. У каждого своё видение.

— Зато в летний зной здесь комфортно, — ответил заведующий медресе. — С какой бы стороны солнышко ни светило, тут всегда прохладно, тенисто. Как вам, если на том айване?

Они подбирали место для установки третьей, то есть уже основной, памятной доски. Хайдархан-ака повернулся туда, куда указывал Рафаэль.

— Давайте посмотрим.

Чтобы увиденное не опрокинуло меня навзничь, я постарался найти спине какую-то опору. Но что же за ней?

Казанский кремль? Башня Сююмбике [10]? Если навалюсь всей тяжестью, выдержит ли она? Чёртово городище [11]?

Гладкие камни Чёрной палаты [12], скреплённые цементом нового века?

Почему я не ощущаю их тепла?

А тут — лицо обжигает...

Не потому ли, что восстановление Булгарского городища пришлось на то же самое время, когда разрушались номера гостиницы «Булгар» [13]? Со своей чиновничьей каланчи мне в полной мере ясно, как делаются такие дела.

— Почему «Кукельдаш», а не «Ширдар» в Самарканде?

— Как?

Хазрат возник, словно из преисподней.

— Марджани ведь учился и там, и там. Почему памятная доска устанавливается именно здесь?

— Не знаю, — ответил я.

— Разве не вы решали этот вопрос?

— Нет. Мы люди маленькие.

— Кто же тогда? — Хазрат и вправду был в недоумении.

— Другие. Мы — только исполнители.

— Вы же берётесь только за те задания, что по душе?

Оставив вопрос без ответа, я пристально посмотрел на хазрата. В его взгляде что-то погасло, но вспыхнуло нечто иное:

— Таков мир, да! Кто не работает, тот не ест. Оставив меня в состоянии полного одиночества и крайнего смятения, он зашагал прочь. Цок-цок. По мощёной камнем поверхности. Судя по всему, незавидная нам выпала участь... Содеять то, к чему не лежит душа.

Это — всего лишь моя обязанность, я должен выполнить её как функционер, но как человек — категорически против, говоришь себе.

Расщепляя свою личность надвое, ищешь утешения. Пытаешься убедить свою совесть в правильности такого образа жизни, ясно понимая при этом, что несёшь вздор, но всё равно стараешься поддаться самообману, как слепой щенок с привязанным к шее кирпичом. Хоть вдоль, хоть поперек обдумывай, ты — всё равно это ты!..

— Нет! — утешаешь себя.

Так, наверное, ищут самоуспокоения ретивые стражи порядка, подавляя уличные волнения. Как когда-то приободряли себя айнзацгруппы. Прежде чем помыть руки и потянуться за куском хлеба.

Без сомнения: хазрат впал в глубокие раздумья.

Однако свои мысли не высказал.

Он был милосерден.

Исходив двор вдоль и поперек, снова подошёл ко мне:

— Ты какого мнения о Шигабутдин-хазрате?

— Положительного, — ответил я. — Ведь уже указ вышел.

— Я говорю, ты сам как относишься?

— Положительно.

— Знаешь ли стихотворение Габдуллы Тукая о нём?

— Знаю.

— На вершине надгробного камня Марджани есть небольшой, в обхват двумя ладонями, точёный шар. «Как полная луна на небе осиянном, взошёл Шигаб- хазрат...» Уразумел?

Внезапный шквал эмоций, пройдя холодным потоком по лёгким, ударил прямиком в висок.

— Замечательно! — воскликнул я, не скрывая чувств. — Первый раз слышу.

— Значит, место его упокоения тебе неведомо...

Хазрат был сух и холоден, как воздух Бухары.

Правда, воздух Бухары ещё и солоноват.

Наконец, я стал воспринимать себя паласом, вывешенным в середине марта на улицу.

Что за безостановочное битьё-колотьё, право слово!

Только пыль летит.

Нас подозвал Хайдархан-ака:

— Согласно своему завещанию, Абдуллах аль-Йамани нашёл вечное упокоение в «Мир Арабе». К тому времени он — шейх тариката Накшбандия, призывавший народ Мавераннахра восстать против Кызылбашского государства, наставник и учитель Убайдуллы-хана. Кстати, Убайдулла-хан просил и его самого предать земле рядом с ним... Давайте пройдём внутрь усыпальницы.

Сообща совершим молитву.

Хазрат наклонился к моему уху:

— Многие правители Мавераннахра после смерти старались пристроиться рядом с прославленными суфиями. Они верили, что таким образом окажутся ближе к Всевышнему. В этом вся суть человека: одним разом хочется достичь блага обоих миров...

Я не поспевал за событиями, которые излагал Хайдархан- ака.

Спотыкался и падал на каждом предложении.

Что имел в виду хазрат — не понял вообще.

Рафаэль же, улыбаясь краешком рта, клацал по экрану телефона.

Видимо, искал значение слова «тарикат».

Вернулись в отель, собрали вещи.

Ключи от номеров соскользнули на стойку ресепшена.

Возле них выросла горка купюр с портретом Улугбека- мирзы.

Провожая нас, в один голос сказали:

—Приезжайте ещё!

—Прощайте! —ответили мы.

Козья тропка, ведущая к аэропорту, пересекала два- три базара.

Пока мы метались по ним туда-сюда, к нашим рукам, как магнитом, притягивались нават, орехи, косички вяленой дыни, сладости вроде халвы, всевозможное тряпьё.

Когда дорожные сумки уже лопались от содержимого, мы наткнулись на развал старья. Залатанные книги, посуда со сколотыми краями, аляповатые картины... Однако мы не стали там задерживаться — времени, как и особого интереса, честно говоря, было мало, — да и продавец не попался на глаза.

Прежде чем окончательно исчезнуть из Бухары, хазрат бросил на неё прощальный взгляд. Напустив невероятной загадочности, произнёс:

— История — это более будущее, нежели прошлое.

Вот ради чего нужно жить! Каждый день приходит к концу. А будущее — не заканчивается.

Моё уже давно устоявшееся мнение на сей счёт ничто не могло пошатнуть. Даже хазрат не способен убедить меня в обратном: я — сторонник того, чтобы жить сегодня.

На пограничном контроле выжали все соки, умучили вконец.

Моя физиономия, что ли, уже не вызывала доверия?

Хазрат клялся и божился:

— Мы вместе с ним мусафиры [14].

Только после его увещеваний тёмные тучи на лице дамы-контролёра рассеялись.

Зарегистрировались. В паспорте шлёпнули зелёную печать.

Разместились в зале.

Впереди была долгая ночь. В ночи — долгая дорога. Казавшийся доселе невозмутимо спокойным хазрат вдруг начал беспокойно ёрзать.

Развитие событий приняло тревожный оборот.

Во-первых, неожиданно умолк диспетчер, только что призывавший приготовить билеты.

Во-вторых, внезапно вспыхнул висевший на стене телевизор. Если верить московским журналистам, то всю Россию, как в байке барона Мюнхгаузена, занесло сплошным снежным покровом...

В-третьих, наконец объявили:

— Рейс откладывается на шестьдесят минут.

Услышав это, хазрат перешёл сплошь на арабский язык.

Его брань повисла всюду: и на вороте диспетчера, и на экране телевизора, и на крыльях задержанного самолёта.

Поскольку мы с Рафаэлем были лишены такого дара, то ограничились красотами русского языка. А как иначе изъясняться, если сообщение прозвучало как обухом по голове: мы автоматически опаздывали на рейс Москва — Казань.

Однако оказалось, что положение хазрата в тысячу раз более скверное, чем наше.

Перейдя на татарский:

— Я ведь уже успел принять «Драмину»! — возопил он.

Что это означает, до нас вскоре дошло.

Хазрат переменился прямо на глазах. Он полчаса жевал во рту обращённые к нам слова, словно щёки его были скованы морозом. Потом вообще, так и не прожевав, проглотил. Обширный, как луговое пространство, аэропорт для него словно сузился. Хазрата то к стене прибивало, то на окне распластывало. Мы уже стали опасаться, как бы не убился, но он резко обмяк. Его веки отяжелели. Тело, будто лишённое позвоночника, утратило устойчивость. Мы отволокли его на сиденье. Сполз. Успокоился только тогда, когда сверху придавили его дорожными сумками.

Шестьдесят минут превратились в девяносто, а два часа — в три.

А потом и вовсе объявили:

— Приходите завтра.

В полночь мы очутились в арендованном авиакомпанией отеле «Азия».

На ресепшене при виде цветов моё сердце будто опалило молнией. По кровяным руслам пробежал огонь. В смятённом состоянии, совершенно растерявшись, я только охнул:

— Парни, — сказал, — такое дело... Очень дорогому человеку я обещал привезти аленький цветочек. Вместо подарка. И...

— Не понял, — отозвался Рафаэль. — Как в той сказке?

— Ну да.

— Это малое дитя?

— Нет, — ответил. Сказать ему или нет? — Аида.

На лице Рафаэля отразилась широкая гамма чувств. После чего, повернувшись к кому-то с бейджиком, он надтреснутым голосом повелел:

— Дайте мне отдельную комнату!

Пьяному и вправду лучше не трезветь. Хазрат, к которому ползком, на карачках возвращался рассудок, будто по уху треснул.

— Обещание — это святое! — заявил он. — Вместе переночуем!

Наутро он разбудил меня вместе с бухарскими петухами. Рывком раздвинул портьеры. Моё лицо словно опалило огнём преисподней.

— Солнца постыдись!

Что поделаешь, другого выхода не оставалось — я повернулся спиной к окну.

Кстати, о птичках.

Здесь раньше, даже ещё во времена Шарафа Рашидова, было много аистов. На старинных фотографиях видно, что на каждой башне, включая Чор-Минор и Ходжа- Гаукушан, красуется чёрная чалма. Столетние гнездовья! А потом из города ушла вода. Следом и птицы.

В действительности эти тонконогие не приносят детей. В низинах они охотятся на маленьких зайчат. Несчастные малыши, оказавшись на кончике их клюва, прежде чем испустить дух, издают звуки, напоминающие плач младенца. Исток красивой легенды об аистах подкреплён этим фактом!

А теперь хазрат, чисто аист, подцепил меня за мочку уха:

— Вставай давай, вставай! Базар уже открылся, наверное.

Обещание — это святое!

Я был загнан в тупик — и отправился с ним.

По пути постучали и в дверь Рафаэля. Однако человек, приятный во всех отношениях, словно не желая мириться в мягкой постели с кошмарным сном, послал нас как можно дальше:

— Я сплю!

Впрочем, в корне ошибся — базар Токи Тельпакфурушон был совсем рядом с отелем.

Мы окунулись в торговые ряды.

Хазрат шастал то там, то здесь. Ощупывал каждый разложенный на прилавке предмет. Папаху наденет, чувяки снимет. Расспрашивал продавцов о житье- бытье, интересовался родословной. Когда он выяснил, что Сайфулла-ака кузнец в шестом поколении, а его жена в детстве мучительно тяжело перенесла заболевание корью, я наконец не выдержал:

— Хазрат, может, цветок поищем?

— Ёкарный бабай, а сам ты разве не смотришь по сторонам? — удивился он.

И — ни на йоту не умерил своего всеядного любопытства. Нож Бухары надвое рассёк мою душу, тонкую, как папиросная бумага.

Я удвоил своё внимание. Но как бы ни буравил насквозь взглядом прилавки, ничего достойного внимания не находил.

Наиболее близок к чаемому мной оказался плод граната, сделанный из фарфора. Если очень постараться, то, возможно, Аиду удастся убедить в том, что это аленький цветочек. Если очень постараться. Быть может. Но я не решился.

Базар, будучи не в силах ужаться под куполом, выплеснулся за свои пределы.

Нарезав бессчётное количество кругов, мы нарвались на кучу старья. Залатанные книги, сколотая посуда... Я испытал дежавю. Взгляд мой остановился на одном из красочных рисунков. Там был изображён поразительно объёмный тюльпан. Хотя цвета немного поблекли, но не в полной мере: мазки белой краски на кончиках ярко-красных... впрочем, красных ли?.. лепестков; изящный, как девичий стан, изумрудный стебель; закрученный, как запятая, листочек... От этого произведения вкупе с простодушием разило какой-то совершенно непонятной значительностью, глубиной.

Тем временем, будто джинн из лампы, напротив материализовался хозяин.

— Бери это, — сказал хазрат.

— Даже не знаю, — сказал я, закусив нижнюю губу.

— Бери, клянусь Богом, не пожалеешь!

Согласитесь, стоит доверять словам священнослужителя, призвавшего в свидетели Аллаха.

Потому я пристально посмотрел на продавца:

— Сколько?

И был повержен сногсшибательным числом, чьи цифры выстроились в моём воображении подобно шеренге весенних аистов.

Более того! Даже хазрат забыл, как изъясняться по-арабски.

— Может быть, мы ведём речь о разных валютах?

— Нет, — ответил хозяин. — Это — очень дорогой экземпляр. Девятнадцатый век. Из наследия нашего почитаемого Бабарафика аль-Худжанди-дамеллы. Потомки передали.

— Сколько уступите?

— Я вам назвал цену со скидкой.

Пришлось некоторое время почесать затылок.

Не скрою: рисунок пришёлся мне по душе. Встретится ли что-нибудь подобное ещё раз? Сомнительно.

Я пошарил на дне кошелька.

Хазрат же, заключив продавца в объятия, начал умасливать его:

— Почин всего дороже!.. — эти слова, кажется, возымели действие. Четверть суммы была сброшена. К сожалению, у меня не оставалось даже таких денег.

— Попробуй ещё разок проявить усердие, — попросил я хазрата.

То ли он пообещал личный надел в раю, то ли райских гурий по количеству седых волос — не знаю, однако продавец скинул уже половину цены рисунка. Хоть это не повод петь хазрату дифирамбы, но нельзя не признать: отношение к нему здесь действительно было совершенно иным. Его ещё издали замечали и узнавали. Прикладывая руку к сердцу, приветствовали. Везде, где бы он ни оказывался, — ему уступали почётное место.

Ревновал ли я? Наверное, нет. Завидовал ли?.. Скорее нет.

У каждого своё предназначение. У каждого свой путь.

У порога отеля нас встретил Джигангир.

Настойчивыми уговорами всех собрал и повёл в благословенную чайхану.

После обеда я предался смешанным чувствам. Настроение вроде приподнялось, но на душе всё равно было муторно. Забыв поблагодарить, я занудствовал:

— Опять живот начнёт расти.

Однако хазрат и на сей раз вправил мне мозги:

— Не ворчи! Дома вместе с законной женой будете укреплять пресс.

Ковыряясь в зубах, Рафаэль поинтересовался:

— Аленький цветочек удалось найти?

— Да, — ответил я.

— Тогда почему мы всё ещё здесь?

Я, будто язык проглотив, пожал плечами.

— Наверное, чтобы подольше наслаждаться, вдыхая воздух Бухары, радоваться ощущению тепла святой земли, — поспешил на помощь Джигангир.

Следуя за ним, мы прошли через еврейскую махаллю города.

Хазрату понравилась надпись «Мечеть „Синагога“».

Поклонились в мавзолее праху Саманидов [15].

Внутри величественного здания прямоугольной формы, сооружённого из обычных, плотно пригнанных друг к другу кирпичей, не было ничего, кроме одинокой могилы, покрытой надгробным камнем.

— Здесь похоронено несколько поколений эмиров, — пояснил Джигангир. — Сам Исмаил Самани. Его отец Ахмад ибн Асад. Сын Ахмад ибн Исмаил. Говорят, если приложишь ладонь, искренне задумаешь желание, без сомнения, твой род приумножится.

При соприкосновении с холодными каменными узорами рука непроизвольно дёрнулась.

Вздор!

Нужно быть реалистом.

Здесь, коль уж речь зашла о потустороннем, мне хотелось бы поведать о Чор-Бакре — Городе мёртвых. Но не смогу этого сделать. Мы не успели туда попасть. Нас призвали вернуться в отель.

Едва проверили готовность дорожных сумок, как в номере зазвонил телефон.

— Джигангир предлагает не уезжать насухо. — Это был Рафаэль. — Уговаривает промочить горло. Спустишься на ресепшен?

Почему-то спросил:

— Мне одному?

— А кого ещё взял бы с собой?

И впрямь: не станешь же соблазнять таким предложением хазрата.

Спустился на первый этаж.

Джигангир налил напиток «Бухара», напоминающий чай.

Махнули.

Говорят, когда пьёшь французский коньяк, думаешь о женщине.

Когда пьёшь армянский коньяк — о французском коньяке.

А тут — узбекский.

О чём думать — непонятно.

Снова махнули.

Как ни жаль, но долее «махать» времени не было.

Джигангир проводил нас до аэропорта.

Простились.

На сей раз самолёт таки оторвался от Бухары.

И всё пережитое здесь, всё — в мгновение ока превратилось в далёкую историю.

Когда мы достигли земных пределов, сидя в креслах, наши ноги повисли плетьми. На немыслимой даже для птиц высоте житейские хлопоты столь суетны, мелки, жалки. Я ощутил, как горячат грудь светлые лучи. Предаваясь безумной неге, потянулся к багажной полке.

Открыл папку с рисунком.

— Взгляни-ка, хазрат, понравится ли этот тюльпан Аиде?

— Не тюльпан, а лале [16], — поправил меня сосед. Сегодня он не стал принимать лекарство. И без того задремал у небес за пазухой. Он тут свой человек — что поделаешь!

— Разницы никакой, по-моему.

Хазрат, не соглашаясь, нахмурил брови:

— Нет. Лале — это цветок Аллаха. Они оба имеют одинаковые буквы: алиф, лям...

— Мим.

— Такой буквы там нет.

— Понравится ли Аиде?

— Почему не понравится?

— Ну, цветочек же не очень-то аленький.

Это обстоятельство, действительно, вызывало смутную тревогу.

— А какой?

— Ну, коричневый.

— Тогда смотрите на него глазами души.

Он захрапел. Я опять ткнул его в плечо:

— Хазрат, — сказал я, — погоди, не впадай в летаргию.

— Что?

— Тут, кажется, и надпись какая-то есть?

— Есть.

— «Лале» там, да? Я вроде вижу знак, похожий на рыболовный крючок...

— Шахада там написана.

Обычно если из трёх слов понимаешь значение двух, то можно вникнуть в смысл предложения. Однако это было такое слово... ничего не поймёшь.

— А что это такое?

— Ашхаду анля иляха иллаллах ва ашхаду анна Мухаммадан расулуллах.

Чтобы осмелиться задать ему ещё один вопрос, мне потребовалось немалое мужество:

— Как это переводится?

— Нет бога, кроме Аллаха, Мухаммад, салаллаху галяйхи вассалам, — его посланник.

Я только в ту минуту осознал, отчего так жгло мою грудь.

Изливая душевную муку:

— Хазра-ат! — простонал я. Трагедия моя вырисовалась в полный рост. — Аида же... крещёная татарка!

Он сдвинул свою бухарскую папаху на затылок и, не приходя в сознание, буркнул:

— И что с того?

Затем с новой силой принялся храпеть.

Одновременно с ним Рафаэль дерзновенно брал куда более высокие ноты.

В окружение двух рулад я остался один-одинёшенек.

Слава Аллаху, мы живыми и здоровыми вернулись домой.

С солнечного январского утра началась новая жизнь.

Возвышающаяся на левом углу стола куча бумаг, как и прежде, к концу рабочего дня переходила на правый угол. Тем временем старым порядком сыпались резолюции, принимались решения... голова кругом.

Мой подарок Аида повесила в центре кабинета.

На стене рядом с панно.

Теперь этот рисунок всегда будто довлеет надо мной.

В Бухаре были открыты памятные доски. Сразу три: в учебном классе, в худжре и в айване двора. Последняя получилась особенно красивой. На постаменте в половину человеческого роста. В виде древнего ярлыка. Спустя несколько месяцев у нас с Рафаэлем родились дети. Нет, не общие. По отдельности. У него сын, у меня дочь. Не знаю, как так совпало...

А перед этим я запросил книги, имеющие отношение к Шигабутдину-хазрату. Досконально изучил биографические сведения, основные труды, воспоминания современников, хвалебные отзывы и некрологи. Весной, как только земля освободилась от снега, я направился в Новую слободу. На татарское кладбище. Найдя нужную могилу, возложил цветы. Розовые лале.

Цветы Аллаха.

Вперил взор в старые полустёртые надписи на камне.

Вновь почувствовал себя совершенно слепым.

И был столь же обескуражен: на вершине памятника обнаружился хилал, тонкий серп растущей луны...

Вернувшись в свой кабинет, я расположился в кожаном кресле и позвонил Рафаэлю. По прямому номеру. Минуя секретаря. Разговор получился сумбурным.

— Не удосужился записать. У тебя есть номер хазрата?

— Какого хазрата? — спросил он.

— В чалме и чапане.

— Ха!

— С кем мы вместе побывали в Бухаре.

— Ты здоров? — Голос в трубке стал серьёзным.

— Абсолютно.

— В Бухаре мы были вдвоём.

 

 

[1] Слово, означающее на татарском «хорошо», «прощай» и др. [2] Хади Такташ (1901—1931) — татарский поэт. [3] Шурале — персонаж татарского фольклора, близкий к сатирам и лешим.

[4] Шарк — восток (татарско-тюрк.).

[5] Xush kelibsiz (хуш киләсез) — добро пожаловать (татарско-тюрк.).

[6] Ханака — жилище суфиев.

[7] Татарская пословица.

[8] Худжра — комната (араб.).

[9] Айван — в исламской архитектуре: сводчатое помещение, с трех сторон обнесённое стеной и открытое с четвёртой стороны.

[10] Башня Сююмбике — проездная дозорная башня в Казанском кремле, архитектурный символ Казани.

[11] Чёртово (Елабужское) городище — остатки укреплённого поселения на берегу реки Камы, рядом с городом Елабуга.

[12] Чёрная палата — памятник золотоордынского периода в городе Болгар.

[13] «Булгар» — гостиница в городе Казани. С 1907 по 1913 год здесь жил выдающийся татарский поэт Габдулла Тукай.

[14] Мусафир — здесь: путник (араб.).

[15] Саманиды — иранская правящая династия, основавшая Саманидское государство, которое существовало на территории Хорасана и Мавераннахра (ныне территории Ирана, Таджикистана, Афганистана, Туркменистана, Узбекистана, Кыргызстана, Казахстана и Пакистана) в 875—999 годах.

[16] Лале — тюркское название тюльпана.

 

 

 

Рейтинг@Mail.ru