Тысячи
литературных
произведений на69языках
народов РФ

Ангел

Автор:
Ркаил Зайдулла
Перевод:
Гульсира Гайнанова

 Фәрештә

 

Төп урамнарның берсен танымый тор әле син! Парижда, мәсәлән, моны күз алдына да китерүе кыен. «Ротонда» берничә гасыр элеккеге кебек үк шул көе тора, керәсең — каршыңа Модильяни белән Ахматова җитәкләшеп чыгар сыман... Истанбулда да шул ук хәл: Византиядән калган кабер ташлары янында каһвәханә; дәверләр буталган, үзеңне мәңгелек дип хис итәргә менә дигән халәт. Әлбәттә, тәгаен син түгел, кеше дигән җан иясе мәңгелек. Дөрес, мәңгелек дигәнең дә мәңге шулай тормас, бер очы булыр...

Ә монда Сәлим үзен ниндидер таныш булмаган шәһәргә килеп эләккәндәй хис итте. Югыйсә, аның яшьлеге монда — Казанның уртасында — борынгылык исе аңкып торган йортлар арасында үтте. Әлеге урамда да — ул вакытта рәсми рәвештә Свердлов урамы дип аталса да, шәһәрнең төп халкы аны Суконка дип кенә атый, элек-электән монда постау басучылар яшәгән — еш булырга туры килә иде. Менә әле дә шул замандагы ярым җимерек борынгы агач йортлар күз алдына килде Сәлимнең. Шул заман дип... әллә күпме вакыт та үтмәгән инде аңа. Гасыр ахырында трущобаларны, ягъни мәсәлән шул иске тарихи йортларны юк итәбез дип, тоташ бистәне җимереп ташлаганнар да өр-яңа кала салып куйганнар! Заман шундый, иле дә шундый инде — кемнеңдер хатирәләре белән санлашып тормый... Агач йортлар белән бәйле хатирәләрнең гомере дә әллә ни озын булмый, күрәсең. Сыйфатлы кызыл кирпечтән салынган чиркәүләр әле дә кукыраеп утыра, аларны төзегәндә үк киләчәк гасырларны күздә тотканнар һәм ялгышмаганнар. Калын диварлары әллә нинди зилзиләләргә дә бирешмәгән. Әнә берсе күпме еллар Курчак театры булып торды да, инде яңадан чиркәү! Урамның элекке исеме дә Егорьевски чиркәве белән бәйле бит, ә аңарчы ул Кирпеч урамы дип аталган. Чөнки, Казанны алып күп тә үтми, яңа хуҗалар монда кирпеч заводы салып куйганнар. Яңа кала салганда кирпеч иң кирәкле нәмәрсә. Ә ханлык заманында монда әрмән бистәсе булган, диләр. Аларга да таш, кирпеч ят булмагандыр. Ләкин ни гаҗәп, Сәлим белгәндә урам күбесенчә иске агач йортлардан гыйбарәт иде.

Әйе, шаккатырды Петербург урамы Сәлимне. Чыннан да, җәяүлеләр өчен көйләнгән бу урамда йөргәндә үзеңне Аурупа каласына эләккәндәй хис итәсең. Исемен дә әлеге гасыр башында юкка гына Петербург дип атамаганнар, ул да бит, уйлап баксаң, Аурупа шәһәрләренең копиясе кебек. Сәлим үзалдына көлемсерәп куйды, тарихтан хәбәрдар булуын ул дус-ишләре алдында да еш кына купайтып ала, ә монда берүзе, ләкин ирешелгән белем үзең генә калганда да күңелгә рәхәтлек бирә шул, шайтан алгыры! Ул бит узган гасырның сиксәненче елларында Казан университетының тарих бүлегендә укыды, тарихны бераз чамалый. Ләкин Сәлим яшьлегендә тарихтан бигрәк әдәбият белән кызыксынды, һәм — хәзер әйтергә дә оят! — шигырьләр дә язып маташты әле. Дөрес, бүген ул тарихтан да, шигырьдән дә бик ерак, инде егерме елдан артык чит илдә яши, нәни генә бизнесы бар, Казанга да шул бизнеска бәйле кайткан иде. Монда инде аның якын туганнары да юк, сагыну-саргаю дигән нәрсәләр дә аны борчымый, биредә калган дус-ишләрен дә барламый ул, дуслык бит уртак мәнфәгатьләр булганда гына яши; аралашмый торсаң, бертуганың да онытыла. Кеше арасындагы мөнәсәбәтләр белән гап- гади мәнфәгатьләр идарә итә. Алардан башка беркая да бара алмыйсың, наныкачкаем. Хис кешесе түгел Сәлим, ул моңа чын күңелдән ышана һәм кайчандыр үзенең шигырьләр язып матавыклануына тора-торып үзе дә гаҗәпләнеп куя иде. Исенә төшкәндә, әлбәттә.

Һәм менә Петербург урамыннан атлап барганда әллә ниләр исенә төште аның. Җәяү йөрү, гомумән, хатирәләрне уята. Әгәр дә яшьлегендә бик тиз машинага тиенмәсә, кем белә, бәлки ул шагыйрь була алмаса да, әдәбияттан бөтенләй үк китмәс иде — җәяү йөргәндә күзәтүчәнлек тә көчәя, ә әдәбият шул бит инде ул! Тик шунысы бар — әдәбият заманы узган иде инде Сәлим балигъ булып җиткәндә. Рәшә кебек юкка чыккан иде! Ул моны бик җәһәт сизде: башка заман, башка кошлар!

Башына әллә нинди йөгәнсез уйлар килүенә шаккатып кыска гына көлеп куйды да, үзе урнашкан «Сөләйман палас» кунакханәсенә борылды ул. Бу һотел дә аңа ошады, чын аурупача! Хадимнәре дә бик итәгатьле, өрмәгән җиргә дә утыртмыйлар, чәчләре белән идән себерәм дип торалар инде менә! Һотел хуҗалары моңа ничек ирешкәндер, гаҗәп. Безнең кеше бит канауда аунап ятса да үзен беркемнән ким күрми, әле үзенең гади хезмәт кешесе булуы белән горурлана — совет тәрбиясе! Шуңа да тупас официантлар, дорфа җыештыручылар, үзләрен генерал итеп тоючы вахтерлар... Хәтерли аларны Сәлим. Димәк, илдә җәмгыять нык үзгәргән. Бу үзгәрешнең төбендә ни ятканын шактый озак еллар Аурупада яшәгән Сәлим яхшы белә иде, билгеле.

Менә бу бина... Аның хуҗасы бар инде һәм шәп хуҗа! Үзе салганмы, әллә дәүләтнекен юк кына бәягә үзләштергәнме, хәзер инде мөһим түгел. Мәһабәт, затлы. Үз бәясенә сатканда күпмегә тарта икән? Юк, Сәлим тагын илле ел бизнес белән маташса да аңа якын да килә алмаячак. Ә бит Казан үзәгендә шундый кунакханә тотсаң?! Хыялый, дип үз-үзеннән көлеп куйды Сәлим. Әйе, хыялый булып тусаң, бу — гомерлек.

Кунакханәнең ишегенә мәрмәр баскычтан күтәрелгәндә, аның ми күзәнәкләренең берсендә чаткы чәчрәп киткәндәй булды. Һотел бинасы затлы, монда инде ул гасырлар дәвамында торадыр сыман, ә бит күп булса, егерме еллар элек кенә салынган. Ул, туктап, тирә-ягына күз йөртте. Әнә... каршыдагы йорт... ул бит аның яшьлегендә үк бар иде сыман. Әйе, бар иде! Мондый купшы кыяфәттә түгел иде, билгеле, йоны коелган тавыкны хәтерләтә иде, ялгышмаса. Хәзер әнә йон кундырганнар — нинди гүзәл: канатын җәйгән бөркет диярсең. Ә менә бу кунакханә урынында... Әле утыз гына ел элек... Истә, истә!

Нәкъ менә шигырь белән саташып йөргән еллары иде Сәлимнең. Көз иде. Тротуарга коелган көрәнсу- сары яфракларны борчып, Комлев урамы буйлап ул язучылар йортына таба китте. Хәер, урамны инде бу вакытта Мөштәри исеменә үзгәрткәннәр иде ахры. Борынгы агач йортлар күп иде әле монда да. Менә ул кайчандыр Гадел Кутуй яшәгән ишегалдын узды. Аларның йортын күптән түгел сүткәннәр бугай, нигез урыны беленеп тора, яраксыз берничә бүрәнә, кирпеч ватыклары аунап ята. Ниндидер әдәби кичәдән соң Сәлим шул нигез янында чүгәләп торучы бер сакаллы кешене күреп калган иде. «Шагыйрьнең улы, үзе дә шагыйрь, — диде кемдер. — Айга бер монда килеп, шулай елап китә.»

Менә сәүдәгәр Оконишников салып калдырган ике катлы затлы бина. Балаларым, оныкларым монда рәхәт чигәр дип салган инде ул аны, бахыр. Сиксәненче еллар уртасында аны язучыларга бирделәр. Парадный ишек, гадәттәгечә, бикле иде, Сәлим, ишегалдыннан әйләнеп, элек хезмәтчеләр йөри торган ишектән икенче катка күтәрелде. Ишек янындагы кысын бүлмәдә чәй эчеп утырган вахтер карчыкка башын салмак кына кагып сәлам биреп үтте — аны монда беләләр! Карчык элпә каплаган аксыл күзе белән аңа яратмыйча карап калды. Каләм тибрәтүче яшьләр белән эшләүче әдәби консультант Әсәд Бушков та аны караңгы чырай белән каршы алды. Елга берничә тапкыр шулай кәефсезләнеп ала иде ул. Сәлим белә иде инде — авырлыгын киметер өчен коры суга калып, бер ун көн ач торып ала иде консультант. «Ун көннән соң очып китәрдәй буласың, — дип сөйли иде коргаксыган иреннәрен ялаштырып. — Шундый рәхәт, малай!» Аксыл чырае учка сыярлык кына калган, ул мондый вакытларда үзе дә карт бер малайны хәтерләтә иде.

— Нишләп йөрисең? — диде ул Сәлимгә өнәмичә генә. — Күптән күренгәнең юк.

— Авылда идем, — диде Сәлим, киң елмаеп. Бу елмаюдан йөзе тагын да аркылыга җәелеп китте. — Ну язып та күрсәттем, абзый! Укыйммы?

Әлбәттә, графоманнардан болай гына котыла алмасын Бушков яхшы белә иде. Качып та әллә кая китә алмыйсың, куып җитәчәкләр, берәр почмакка кысып язганнарын барыбер укыячаклар! Аннары аның төп эше бит — консультант! Татарча язалармы, урысчамы, ул аларга киңәш бирергә, язу-сызу серләренә өйрәтергә тиеш. Нишләсен, «интересно», — дигәләде, графиннан агызып бер стакан су эчеп куйды. Ашыйсы килгәне беткән сыман тоелды. Хәер, соңгы көннәрдә инде аның ашыйсы килү теләге дә юкка чыгып бара иде. Авылда шигырьләрне күп язды Сәлим, рәхәтләнеп укыды Бушковка.

Кемнәрдер ишекне ачып карады, кемнәрдер дип, йә күрше бүлмәдәгеләр, йә юл уңае кагылып чыккан каләм ияләре инде, кулларын болгап шигырь укыган Сәлимне күрүгә, ишекне ябып, тизрәк бу тирәдән шылу ягын карадылар.

Бер сәгать чамасы узуга, Бушков аны кул ишарәсе белән туктатты.

— Булды!

— Булмады! — дип карышты Сәлим. — Иң яхшылары калды, укыйм инде?

Бушков аны нәфрәт тулы карашы белән чәнчеп алды:

— Слушай, парень, калганнарын да син язгансыңдыр бит?

— Мин!

— Соң... аңладым бит инде мин синең нинди поэт икәнеңне. Элек тә шикләнми идем.

— Нинди?

— Беренчедән, шагыйрь мондый симез булмый. Кара инде син үзеңә! Хәтта бүксәң чыгып килә. Шушы яшьтә! — Ул тагын Сәлимгә, ашарга җыенгандай, ач карашын төбәде. Сәлим куырылып китте, Алла сакласын, әнә ачлык елында кеше ашаучылар турында Галимҗан Ибраһимов нәрсәләр язып калдырган. Ул киң җилкәләрен җыерып куйды, бүксәсен эчкә тартты.

— Конституция шундый минем, — диде ул читкә борылып.

— Шагыйрь ябык, ярлы һәм һәрвакыт ач булырга тиеш! — диде Бушков, кире каккысыз тавыш белән. — Тукай! Күргәнең бармы аны?

— Юк... — диде Сәлим бөтенләй югалып. — Исәнмени ул?

— Ул мәңгелек! Ач-ялангач булган, шуңа да бөек! Шуңа да һаман яши. Ә син? Кара инде үзеңә, бөтенләй опустился.

Сәлим үз-үзенә карар өчен стенадагы көзгегә бакты. Аның карашынча, кеше куркытырлык берни юк иде кыяфәтендә. Олы инде гәүдә олысын, Тукай бит фотода малайсымак кына... Ләкин бит ул Тукай булырга җыенмый да. Сәлим булуы да авыр әле монда.

— Ә Маяковский? — диде ул, аптыраганнан.

— Маяковский озын буйлы булган, ләкин ябык. Аннары... Маяковский да булдымы шагыйрь? Аның агиткалары хәзер күт сөртергә дә ярамый. Ә менә Есенин... — Бушковның ак кәгазьдәй йөзенә кызыллык йөгерде, ирененә дә алсулык кергәндәй булды, ул тагын бер стакан су алып эчте. — Менә, ичмасам, чын шагыйрь! Глыба! — Ул тагын Сәлимгә таба борылып бөҗәккә караган кебек чирканулы караш ташлады.

— Алар бит инде әллә кайчан яшәгән. Хәзер заман үзгә, — дип акланды Сәлим.

— Әйдә, җыен, мин сиңа чын шагыйрьне күрсәтәм! Алар бүген дә бар! — Бушков, яңа тутырылган туп шикелле атылып, ишек янына килеп тә басты. — Истинный поэт, вот увидишь!

Барышлый кибеткә кереп бер шешә аракы алдылар.

Сәлим кесәсенә тыгылганчы Бушков түләп өлгергән иде инде. «Казынма, —диде ул, елмаеп. —Минем дә студент чаклар бар иде». Юмарт, киңкү .елле, вакланмый торган кеше иде Бушков. Аны хәзер алыштырган нармыни — күзе яна, бит очларында ике кызыл тап. Һәр хәрәкәтендә эшлеклелек. Димәк, уразасына бүген ясин чыгачак! Ясинның гына әле нинди буласын күз алдына китереп бетерми иде Сәлим. Шулай да фольгага төрелгән, шырпы тартмасыннан аз гына зуррак йомшак сырга үзе түләде ул. «Дружба» дип атала идеме соң? Анысы инде тиеннәр генә, һәм сыры да бөтенләй үк сыр түгел. Арзан булганга эчкечеләр арасында бик популяр иде ул.

Свердлов урамына төшеп җиткәндә көн инде караңгыланган иде. Алар кайсы авыш, кайсы кыек янкормалар аша үтеп бер нәни генә йорт каршында туктап калдылар. Йорт димәсәң хәтере калыр... Алачык дип атау дөресрәк, мөгаен. Ләкин ул сыпушка түгел, кайчандыр бүрәнәдән салынган. Бик борынгы заманда, ахрысы; әрмәннәрдән үк калмаган булса! — караңгыда яртылаш җиргә иңгән сыман тоелды. Аскы ниргәдә каен үсентесе шытып чыккан һәм хәзер инде хәйран буй җиткереп, яшәр өчен мәйдан даулап утыра. Тәрәзәдә ут юк иде. Тәрәзә дип... аның бер өлгесендә генә пыяла калган, башкаларына фанер кисәге кагылган, ә бер өлгедә... карындык тартылган! Кайдан тапкан хуҗа аны, исең китәр. Пыяла кадерле чакларда карындыкны ярлы-ябагай кулланганын Сәлим тарихтан белә иде. Әллә кайсы заманнарда... Бер шигырь юлы да искә төште әле шунда: «Карындыклы иде тәрәзәсе, яба, яга иде саламың...»

Бушков өйнең кыйшык ишеген тартып карады, ишек бикләнмәгән иде. Эчкә үттеләр.

Әйе, шушы кунакханә урынында иде ул йорт-алачык. Әлбәттә, бу бина зур мәйданны били. Моның урынында унлап шундый нәни йорт урнашкан булгандыр. Ул фойеда уңга борылды. Әнә... Лобби-бар дигән төштә иде ул. Шунда... Сәлим яшел күн белән тышланган түгәрәк кәнәфигә килеп утырды. Алдындагы тәбәнәк өстәлне читкәрәк этәрде. Тын алырга да өлгермәде, ак күлмәк якасына кара күбәләк тагып куйган хезмәтче егет килеп җитте.

— Нәрсә телисез?

— Каһвә...

— Ниндиен?

— Иң яхшысын, яңа гына уттан төшкәнен.

— Хәзер, берничә минуттан китерәм, — дип, хезмәтче чыгып югалды.

«Баш өсте!» дияргә кирәк тә бит, болар шул тарихны белми, татарчалары да юк,» — дип битараф кына уйлады Сәлим. Ул инде ерактан карап та татарның сүнеп баруына күнегеп килә иде. Алланың каһәре төшкән халыкның башта үзаңы югала, диләр бит. Үзаңсыз син нинди милләт инде?

...Өй эче караңгы, электр уты янмый — хакын түләмәгәнгә өзгәннәр бугай — ләкин монда беркем дә юк икәне буш караваттан күренә иде. Җиһаз монда шул гына, тагын өстәл сыман өч аяклы нәмәрсә каршы почмакка терәп куелган. Анда суган кабыкларыннан башка берни юк. Урамнан үткән машиналар ара-тирә  эчен яктыртып ала. Бушков кайдандыр шәм эзләп тапты. Тәрәз төбендәге ике стаканны шәм яктысында тикшерде дә кире урыннарына куйды.

— Шешәдән эчәргә туры килә, — диде ул авыр сулап.

— Эчкәнең бар идеме?

— Юк...

— Борчылма, өйрәнерсең. Башта гына кыен сыман ул.

Пычрак каткан идәндә ниндидер кәгазь кисәкләре ауный. Бушков ике бармагы белән генә берсен күтәреп күзенә китерде.

— Җыеп өлгермәгән... гадәттә ул теләсә нинди кәгазьгә шигырь яза да чемоданына тыгып куя. Әнә чемоданы, — дип карават астына күрсәтте.

— Кем соң ул?

Шагыйрь! Зур хәрефтән! Менә тыңла! — Ул кәгазь кисәгенә карап иреннәрен кыймылдатты, хәрефләрне танып бетерми иде, ахрысы. — Әһә! Вот! Послушай...

Во мне не сердце, а кусочек грома, С отсветом молний, падающих гроз, Я в ливни чувств, сверкающих, закован, И весь насквозь из хохота и слез.

Йә, ничек?!

Сәлим шигырьне сеңдереп өлгермәгән иде әле, ләкин бу юллардан ниндидер сүз кодрәте бөркелүен кайсыдыр күңел кыллары белән сизде, әлеге шигырьне тышка чыгара алган шәхеснең күз яшьле һәм каһкаһәле фаҗигасен аңлаган кебек булды. Бугазына килеп тыгылган төерне йота алмыйча караватка утырды.

— Шул-шул, — диде Бушков, аның хәлен аңлап. — Мә, йотып куй.

— Бер-берсенә эндәшмичә шәм яктысында озак утырдылар. Һәркем үз уйларына чумган иде.

— Дөньяга туу — үзе үк бәхет инде ул, — диде Бушков, тынлыкны бозып. — Миллион сперматозоид арасыннан нәкъ менә сине яралтучысы максатына ирешкән, бу бәхет түгелмени? Хәтта аз гына яшәсәң дә син бит кояшны күреп каласың. Могҗиза!

Бераздан йорт хуҗасы да кайтып керде. Өендә чит кешеләрнең булуына бер тамчы да исе китмәде аның. Ләкин бераздан Бушковны танып алды:

— Әсәд! — дип кычкырды. — Син түгелме соң бу, шайтан малае?! Һаман да кемнәрнедер шигырь язарга өйрәтәсеңме? Үзең яза белмәгәнне...

— Өйрәтәм, — диде Бушков. — Менә таныш бул — Сәлим. — Аннары Сәлимгә борылды: — Фамилияң ничек әле синең?

— Не важно! — Хуҗа, килеп, ике куллап Сәлимнең уң кулын селкеп торды. — Тыңлама син боларны! Үзеңчә яз. Синең кебекләр миллион! Шигырь язучыны тәкъдир генә шагыйрь итә.

— Нәрсә соң ул тәкъдир? — дип сорады Сәлим.

— Менә, браток, анысын мин үзем дә белмим. Вакыты җиткәч, үзе белгертә ул.

— Сәлим, таныш бул, хәтереңдә калдыр, синең алда Казанның иң бөек урыс шагыйре Винсент Макаров!  Бөек шагыйрь нәни генә буйлы ябык бер бәндә иде. Таушалган сырма кигән, төсе уңган ыштанының тез башлары сидрәгән... Кирза итектән... Сөйләшкәндә сырма якасыннан башы өскә тибәрелә, ияге чөелә, ул мондый вакытта оясыннан чыгып очарга ниятләгән, ләкин әле очарга өйрәнмәгән чыпчык баласын хәтерләтә: менә-менә очып чыгар да җиргә егылып төшәр кебек. Ләкин Сәлим җаны белән сизде: бу дөнья кешесе түгел ул, кавырсыны ныгымаса да тиздән тышка ташланыр һәм таш кебек җиргә мәтәлер. Аның язмышы шул.

Ул үлгәнче чыпчык баласы булып калачак. Тәкъдир!

— Винсент әле бер атна элек кенә ЛТПдан* кайтты, — дип өстәүне кирәк тапты Бушков. — Әле ул безнең тормышка җайлашып җитмәгән.

— Юкка... — дип, чыраен сытып кулын селтәде тегесе, нәрсә инде аны сөйләп торасың, дигәндәй. Анары Сәлимгә борылды: — Анда мин ара-тирә гел кереп чыгам. Алкоголизмнан дәвалыйлар. Кайчакта нәтиҗәле! — Һәм ул сорап та тормыйча тәрәзә төбендә торган шешәдән мул итеп аракы йотты. — Әйбә-әт! Ишектән тагын кемнеңдер кергәне ишетелде.

— Фәрештәм! — диде Винсент, керүчене аяк тавышыннан танып. Һәм аракы шешәсен җәһәт кенә почмакка яшерде.

Юк, Сәлим әле дә аны оныта алмый: япь-яшь кенә кыз иде ул; килеп керүгә үк мескен өй эченә нур тулгандай булды. Инде әллә кайчан булган хәлләр, ләкин вакыт пәрдәсе куерган саен шулай ап-ачык, яп-якты килеш күз алдында басып тора ул. Киемнәре истә түгел инде, алар гади дә, үтә зәвыклы да иде төсле... Кыз шулкадәр зифа, сылу, әйтерсең лә бәллүрдән коелган, соры-фирүзә карашын урап алган уктай керфекләре чәнчеп тора, сап-сары чәче иңбашына шарлавыктай агып төшкән. Сул кашы өстендә нәзек кенә, кыйгач ай җепселе сымак кына җөй дә бар — бала чагында егылудан калдымы икән... Күктән җиргә егылганда шундый эз каламы соң әллә? Җөй аның йөзенә кабатланмас гүзәллек өсти иде.

— Фәрештәм! — дип кочагын җәйде шагыйрь. Ләкин кыз аның янына килмәде, Сәлим кырына караватка утырып үксеп елап җибәрде. Кулын өскә күтәрде, озын ак бармаклары ярым караңгылыкта үтә күренмәле кебек... үзәкне өзәрлек сагыш төсле... дерелди иде...

Юк, моны ничек онытасың!

Кызы идеме ул шагыйрьнең, әллә чыннан да фәрештә идеме? Фәрештә булгандыр чыннан да, мондый алама ир-аттан андый сәмави кыз ничек тусын?!

— Без бит килешкән идек — диде ул ничектер сабыйларча ачыргаланып. — Син бит сүз бирдең! Ул, җавап та көтмәстән, җәһәт кенә урыныннан торып, яшерелгән шешәне тәрәзәгә томырды, туры китерүен кара: шешә, карындыкны ертып, тышка очты.

Шагыйрь ике кулы белән битен учлап почмакка борылды.

Анда кемдерме, нидерме бар сыман иде.

— Кичер мине, Фәрештәм! — диде шагыйрь. Кыз, килеп, аның иңеннән кочты. Иңенә аскан киндер капчыгыннан алып, аңа кәгазь кисәкләре сонды:

— Менә яңа шигырьләрең...

Шагыйрь мәрткә киткән кеше кебек карават янына юнәлде, иелеп, кәгазь кисәкләрен чемоданына тыкты.

— Соңрак укырмын, — диде ул иреннәрен чак кыймылдатып.

— Укырсың... — Кыз чакырылмаган кунакларга ымлады:

— Тик боларга укыма, боларга андый шигырьләр төс түгел!

— Әйе, бу шигырьләр үзем өчен, бары минем өчен... Сәлим белән Бушков, аяк очларына басып, үзләрен чиксез гаепле хис итеп, алачыктан чыгып киттеләр. Әлеге вакыйгадан соң Сәлим шигырь язудан туктады. Каһвә, чынлап та, шәп, затлы иде. Исеннән генә дә чебеннәр очышта килеш егылып төшәрлек. Тик монда алар юк, көзге зәһәр чебеннәргә биш йолдызлы һотелләрдә юл ябык. Талгын музыка тавышы колакны иркәли, каһвә уртлап куйгач, Сәлим озынча бокалдан салкынча су йотты. Тәм бүтән! Каһвәнең әчкелтем тәме контраст булып бөтен кан тамырларына тарала. Ләкин аңа рәхәтлектән изрәп озак утырырга туры килмәде, лобби-барга зәңгәр халат кигән җыештыручы хатын килеп керде. Юантык, киң чырайлы, җәлпәк борынлы, төртеп тишкәндәй кечкенә яшел күзле. Мондыйлар Казан урамнарында меңнәр! Ләкин бу хатын аңа бик тә таныш булып тоелды. Сул каш өстендә җөй бар түгелме соң? Ахырзаман алдыннан кемне искә алсаң да каршыңа килеп чыга, диләр иде, шулмы соң бу?

— Обеденный перерыв! — диде хатын, идән чүпрәген чиләккә чумдырып. — Бер сәгатькә! Сәлим күзен чытырдатып йомды. Аңына килгәндә аңа бер сылу кыз иелеп тора иде. Соры-фирүзә карашлы, төз борынлы, уктай керфекләре йөрәкне чәнчеп ала... Сул кашы өстендә кыйгач ай җепселе. Сәлим йөрәген учлады.

— Фәрештәкәй!

Йөрәкне яндырып алган ут тиздән бөтен тәненә таралды.

Күктән тавыш ишетелгәндәй булды. Чү, шигырь түгелме соң бу?!

...Кыз аның башыннан сыйпады.

— Алҗыгансың... Сиңа тынычлык кирәк! Кирәк шул... Бик кирәк. Хатирәләргә шулай бирелергә ярыймы инде, йә? Бигрәк тә кайчандыр шигырь язган кешегә?

Аның өчен дә чөнки... чөнки... шагыйрьләрнең элеккесе булмый.

 

 * ЛТП — лечебно-трудовой профилакторий, совет заманында эчкечеләрне дәвалый торган урын.

 Ангел  

 

Дожили, называется — уже не узнаёшь одну из центральных улиц города! В Париже, например, вообразить такое просто невозможно. «Ротонда» все такая же, как и несколько столетий тому назад, войдешь — и словно видишь там Модильяни с Ахматовой под руку... В Стамбуле то же самое: кофейня расположена по соседству с надгробными камнями византийского периода: эпохи перемешались — пребываешь там в состоянии, располагающем к размышлениям о вечности. Конечно, речь не о себе любимом, а о бессмертии живой человеческой души. Вероятно, и сама вечность тоже вещь не постоянная, и у нее будет какой-то конец...

Салим испытывал странное чувство, будто оказался в совершенно незнакомом городе. Хотя вся его юность прошла здесь, в центре Казани, среди домов, от которых веяло духом старины. На этой улице он бывал довольно часто — в то время она официально именовалась улицей Свердлова, хотя коренные горожане по привычке называли ее Суконкой, поскольку здешние обитатели раньше из поколения в поколение занимались изготовлением сукна. Вот и сейчас перед глазами Салима возникли тронутые временем старинные деревянные дома тех лет. Вспоминая былые времена... впрочем, не так уж много воды утекло с тех пор.

В конце прошлого века, желая избавиться от трущоб в центре города, махом снесли целую слободу, уничтожив и эти деревянные дома, а на их месте отстроили новый, современный район. Время наступило такое, да и вся страна была ему под стать — разве тогда считались с чьей-то памятью... И воспоминания о жизни в тех деревянных домах развеялись, тоже оказавшись недолговечными. Церкви же, возведенные из каленого красного кирпича, по сей день возвышаются, владычествуя над местностью, ясное дело, их строили с прицелом на будущие столетия, и не ошиблись. Толстые, в полтора метра шириной, стены стойко выдержали все бури и натиски истории. Одна церковь вон сколько лет служила зданием Кукольного театра, а теперь снова стала православным храмом! Прежнее название улицы связано с Георгиевским церковным приходом, а до этого она называлась Кирпичной. Потому что после взятия Казани новые хозяева поспешно выстроили здесь кирпичный завод. При перестройке завоеванного города кирпич — самая нужная и ходовая вещь. А в период ханства, говорят, здесь находилась армянская слобода. Каменное или кирпичное строительство и для них, надо полагать, тоже было привычным делом. Но, как ни странно, сколько себя помнит Салим, улица в основном состояла из ветшающих деревянных домов.

Что ни говори, а улица Петербургская сразила Салима наповал. Действительно, шагая по этой предназначенной только для пешеходов улице, чувствуешь себя попавшим в один из европейских городов. В начале первого века ей неспроста дали имя города Петербурга, он ведь тоже, если вдуматься, напоминает какую-то европейскую столицу. Салим усмехнулся про себя: иногда он любил щегольнуть перед друзьями историческими познаниями, но, черт побери, сей бесценный багаж (добытый усидчивостью и прилежанием) приятно греет душу, даже если никого нет рядом! В восьмидесятых годах прошлого века он учился на историческом факультете Казанского университета и кое-что понимал в этой области. Однако в молодости Салим более, чем историей, увлекался литературой и — сейчас даже стыдно признаться! — пытался сочинять стихи. Честно говоря, сегодня он весьма далек и от истории, и от стихов, живет более двадцати лет за границей и имеет собственное небольшое, но вполне успешное дело, да и в Казань вернулся в связи с бизнесом. Здесь у него не осталось близких родственников, его не терзали и ностальгические чувства, поскольку он не имел ни малейшего намерения встречаться со старыми друзьями: ведь дружба питается общими интересами, и если долго не общаться, то угасают даже родственные связи. Взаимоотношениями людей управляют самые простые интересы. И никуда от этого не деться, милые мои! Салим не считал себя ни сентиментальным, ни романтиком и, искренне веря в это, порой поражался самому себе: как мог когда-то сочинять стихи?! Естественно, приступы сентиментальности случались, если нечаянно что-то всплывало в памяти. И вот теперь, когда он вышагивал по Петербургской, всколыхнулось море воспоминаний. Пешие прогулки вообще располагают к раздумьям о прошлом. Если бы ещё в молодости он не обзавёлся машиной, как знать, может быть, продолжил бы писать стихи, поэтом и не стал бы, но напрочь отдалиться от литературы у него тогда не получилось, потому что по-прежнему любил пешие прогулки — ведь во время них вырабатывается наблюдательность, а это и есть суть литературы! Только вот досада — к моменту совершеннолетия Салима литература как бы сошла с арены, словно её время прошло: исчезло, улетучилось, будто марево! Как все тонкие натуры, он мгновенно уловил перемены: другое время, другие птицы, другие песни!

Удивившись потоку своих шальных мыслей, Салим коротко усмехнулся и повернул в сторону гостиницы «Сулейман-палас», где разместился накануне. Отель ему понравился, высший класс! На европейском уровне! Администраторы настолько вежливы и предупредительны, что, казалось, готовы выполнить малейшую прихоть своего гостя! Как владельцы отеля сумели их так вышколить, уму непостижимо, просто загадка. Ведь наш человек, если даже валяется в канаве, не считает себя ущербным, да вдобавок гордится тем, что он простой работяга, —то ещё, советское, воспитание!

Отсюда хамоватые официанты, грубые уборщицы, вахтёры, возомнившие себя генералами в мундире... Салим помнит их. Значит, общественные нравы в стране существенно изменились. А что лежит в основе таких перемен, Салим, долгие годы живущий в Европе, конечно, отлично знал. Вот оно, здание отеля... У него, безусловно, есть хозяин, и, надо признать, превосходный! Собственными силами построил или за грошовую цену присвоил государственное имущество, теперь это не имеет значения. Величественное, респектабельное. На сколько лимонов потянет, если по себестоимости? Нет, Салим, даже если ещё лет пятьдесят будет заниматься бизнесом, и то близко не сумеет подойти к нему. Вот если бы в центре Казани иметь такую гостиницу... Ну и мечтатель ты, иронично усмехнулся Салим. Да, если родился мечтателем, это на всю жизнь.

Поднимаясь по мраморной лестнице к входным дверям гостиницы, он внезапно остановился как вкопанный: будто искорка вспыхнула в одной из клеток мозга.

Здание отеля капитальное, словно стоит здесь на протяжении долгих столетий, хотя на самом деле построено всего каких-то лет двадцать назад. Он огляделся вокруг.

Вон... дом напротив... он же вроде стоял там ещё в те годы. Да, стоял! Конечно, раньше он не выглядел таким импозантным и, если память не изменяет, скорее напоминал ощипанную курицу. А теперь ему приладили пух и перья — он прекрасен, словно сокол, раскинувший крылья в полёте. А на месте этой гостиницы... Всего-то лет тридцать тому назад... Помнит он, помнит!

Именно в те годы Салим бредил стихами. Была осень. Шурша ворохом опавших жёлто-бурых листьев на тротуаре, по улице Комлева он направился в Союз писателей. Впрочем, к тому времени вроде бы улицу уже успели переименовать в Муштари. Старинных деревянных построек и здесь было ещё немало. Вот он миновал двор дома, где когда-то жил поэт Адель Кутуй. Этот дом, по всей видимости, только недавно разобрали: угадывается фундамент, рядом валяются несколько непригодных прогнивших брёвен и обломки кирпичей. Однажды, выйдя после литературного вечера из здания Союза, Салим мельком видел тут какого-то человека с небольшой бородкой, присевшего на корточки возле этого фундамента.

«Сын поэта, он и сам поэт, —подсказал кто-то. — Раз в месяц приходит сюда, чтоб поплакать». Вот и роскошный двухэтажный особняк, построенный в своё время купцом Оконишниковым. Видно, богатый купчина хотел, чтобы в нём вольготно жилось его детям и внукам; сердешный, не думал и не гадал, что вскоре революция лишит его крыши над головой. В середине восьмидесятых годов здание передали в распоряжение Союза писателей. Парадная дверь, по обыкновению, была заперта. Салим, пройдя по двору, через чёрный ход, некогда предназначенный для прислуги, поднялся на второй этаж. Медленным кивком он поприветствовал старуху-вахтёршу, попивавшую чай в тесной комнатке рядом с дверью, —здесь его знают! Старуха с неприязнью посмотрела ему вслед злыми глазами с бельмом на одном из зрачков.

Литературный консультант Асад Бушков, которому вменялось в обязанность направлять подающую надежду молодёжь на путь творчества, тоже не выразил особой радости от встречи с ним. Несколько раз в году он пребывал в подавленном расположении духа. Салим об этом: чтобы избавиться от лишнего веса, дней десять Бушков голодал и сидел на одной воде. «После десяти дней появляется ощущение такой лёгкости, будто готов взлететь, — рассказывал Асад, облизывая сухие, потрескавшиеся губы. — Такой кайф, ребята!» Бледное, осунувшееся лицо могло бы уместиться в ладони, в такие моменты он напоминал одновременно и мальчишку, и старика.

— Что ты тут делаешь? — обратился он к Салиму неприветливо. — Тебя давно не видно было.

— Я в деревне жил, — ответил Салим, широко улыбаясь. От улыбки лицо его ещё более расплылось вширь. — Ну и мастак же я, вот горы исписал! Может, почитаю, абзый?

Конечно, Бушков прекрасно знал, что так просто от графоманов не отделаешься. Нигде от них не скроешься — отыщут, найдут, прижмут в каком-нибудь углу и всё равно добьют своей писаниной! Но куда деваться, это же его основная работа — консультант! Пишут ли они по-татарски или по-русски, он обязан давать советы, учить секретам писательского ремесла. Что поделаешь, вставляя словечки вроде «интересно», «неплохо», он уже привык усмирять натиск новоявленных литераторов. Вот и сейчас налил себе из графина стакан воды и выпил. Чувство голода на какое-то время вроде бы притупилось. Впрочем, в последние дни желание поесть уже заметно угасало и могло прекратиться совсем.

В деревне Салим написал много стихов и сейчас с удовольствием читал их Бушкову.

Кто-то делал попытку зайти в кабинет — нет, не посторонние: либо сотрудник из соседней комнаты, либо писатель, мимоходом заглянувший в Союз, — но, видя Салима, размахивающего руками и читающего стихи, тут же закрывал дверь и удалялся.

Спустя примерно час Бушков остановил его:

— Хватит!

— Нет, не хватит! — воспротивился Салим. — Самые лучшие остались, давай дочитаю, а? Бушков пронзил его полным ненависти взглядом:

— Слушай, парень, остальные ведь тоже ты написал, а?

— Я!

— Ну... я понял уже, какой ты поэт. И прежде не сомневался.

— И какой же?

— Во-первых, поэт не может быть таким толстым. Ты взгляни на себя! Уже живот начал выпирать. В твоём- то возрасте! — Асад вновь вперил в Салима голодный взгляд, будто готов был съесть его.

Салиму стало не по себе: упаси бог, вон какие жуткие вещи написал Галимджан Ибрагимов о людоедах во времена голода в Поволжье. Он инстинктивно сжал широкие плечи, втянул живот.

— Конституция у меня такая, — сделал он попытку оправдаться, глядя в сторону.

— Поэт должен быть худым, бедным и всегда голодным! — воскликнул Бушков непререкаемым тоном. — Тукай! Ты видел его?  

— Нет... — растерянно сказал Салим. — Разве он жив?

— Он вечен! Был голодным, раздетым и разутым, поэтому и велик! И потому до сих пор живёт. А ты?

Посмотри на себя, совсем опустился. Салим, чтобы увидеть себя, обернулся к зеркалу, висевшему на стене. На его взгляд, ничего такого, что могло бы напугать людей, не было в его облике. Фигура у него, конечно, крупная, а Тукай на фото выглядит почти как подросток... Но ведь он и не собирается стать Тукаем. Тут даже Салимом быть очень трудно.

— А Маяковский? — спросил он, пребывая в крайнем замешательстве.

— Маяковский был высокого роста, но худой. И потом... Маяковский — разве это поэт, сегодня его агитками и подтереться нельзя. А вот Есенин... — Белое, как бумага, лицо Бушкова начало розоветь, вроде и губы налились жизнью, Асад снова налил стакан воды и залпом выпил. — Вот он — настоящий поэт! Глыба! — Повернувшись к Салиму, Бушков снова бросил на него презрительный взгляд, будто видел перед собой насекомое.

— Так ведь когда они жили-то. Сейчас другое время, — оправдывался Салим.

— Давай собирайся, я тебе покажу настоящего поэта! Они и сегодня есть! — Бушков, как упругий, только что надутый мячик, одним прыжком оказался у двери.

— Истинный поэт, вот увидишь!

По дороге они зашли в магазин и купили бутылку водки. Салим не успел залезть в карман, а Бушков уже оплатил. «Не ройся, —сказал он, улыбаясь. —И я когда- то был студентом». Щедрым, великодушным, не мелочившимся по пустякам человеком был Бушков. Сейчас его словно подменили —глаза горят, на скулах выступили два красных пятна. В каждом движении и жесте сквозит деловитость. Значит, сегодня по его посту можно прочесть заупокойную суру «Ясин»! Салим пока ещё не мог себе ясно представить, каким образом произойдет это разговение. Поэтому за плавленый сырок, завёрнутый в фольгу и размером чуть более спичечного коробка, он заплатил сам. «Дружбой » назывался сырок. Стоил он копейки, и сыр в нём был не совсем сыром. Из-за своей дешевизны он пользовался большой популярностью у алкашей.

Когда они добрались до улицы Свердлова, уже наступили сумерки. Лавируя между покосившимися ветхими пристройками, остановились перед маленьким домиком, это если сказать с большой натяжкой...

Скорее перед ними стояло нечто вроде лачуги. Однако она была бревенчатой, а не насыпушкой. Видимо, это сооружение появилось в очень давние времена — в темноте оно казалось наполовину вросшим в землю. Из-под нижнего венца проросло тоненькое берёзовое деревце и теперь, уже вытянувшись ввысь, изо всех сил старалось отвоевать себе место под солнцем.

В окне свет не горел. Тем не менее бросалось в глаза, что только на одной оконной створке блестело стекло, а на другой красовался кусок фанеры, форточка же... была затянута перепонкой. Где её раздобыл хозяин, уму непостижимо! Во времена, когда стекло стоило очень дорого, бедняки заменяли его брюшинной перепонкой, об этом Салим знал из истории. Но когда такой доморощенный способ применяли... Вспомнилась стихотворная строчка: «Перепонкой затянуто было окошко, укрывали и топили соломой...» Бушков потянул за ручку скособочившейся двери. Она легко подалась, оказавшись незапертой. Они шагнули внутрь. Да, на месте этой гостиницы и находилась та лачуга.

Естественно, «Сулейман-палас» занимает огромную площадь. Тут, наверное, располагалось с десяток таких небольших домов. В фойе Салим повернул направо. Вон... И оказался в лобби-баре. Там он уселся в обитое зелёной кожей кресло. Слегка отодвинул низенький столик, стоявший прямо перед ним. Не успел и глазом моргнуть, как к нему подошёл официант — молодой парень в белой рубашке и чёрном галстуке-бабочке:

— Чего желаете?

— Кофе.

— Какой хотите?

— Самый хороший, только что снятый с огня.

— Сейчас, принесу через пару минут. — Официант удалился.

«Надо бы отвечать ему „Слушаюсь!“, да только вот они не знают истории, с татарским тоже не в ладах», — безучастно подумал Салим.

Наблюдая издалека, он уже привык к медленному угасанию татар как нации. Говорят же, если Бог кого-то хочет наказать, то отнимает разум, а если речь о целом народе, то, видимо, — самосознание. А без самосознания что это за нация?

...В доме темно, света нет, — наверное, отключили за неуплату, а то, что в комнате ни души, угадывалось по пустой кровати. Она одна служила мебелью, да ещё слабое подобие стола на трёх ногах стояло в углу. На нём ничего не было, кроме луковой шелухи. Проносившиеся по улице машины лучом фар скользили по убогой обстановке. Бушков где-то отыскал свечу и зажег её. Проверил в свете колеблющегося пламени на безопасность два стакана, обнаруженных на подоконнике, и поставил обратно.

— Придётся из горла, — тяжело вздохнул он. — Пробовал так?

— Нет...

— Не дрейфь, научишься. Это в первый раз трудно, а потом привыкнешь.

На грязном полу валялись какие-то клочки бумаги. Бушков двумя пальцами поднял один из них и поднёс к глазам.

— Не успел собрать, обычно он на любой бумажке записывает свои стихи и потом складывает в чемодан. Вот в этот, — указал он куда-то под кровать.

— Кто же он такой?

— Поэт! С большой буквы! Вот послушай! — Глядя на листок бумаги Асад пошевелил губами: кажется, не мог разобрать почерк. — Ага! Вот! Послушай...

Во мне не сердце, а кусочек грома, С отсветом молний, падающих гроз. Я в ливни чувств сверкающих закован И весь насквозь из хохота и слёз. Ну как?!

Салим ещё не успел впитать стихотворение в себя, однако тайными струнами души уловил исходившую из этих строк мощь, смысл и глубину трагедии, орошённой слезами, унижающей талантливую личность, сумевшую вопреки всему вывести на свет божий такое стихотворение. Не в силах проглотить застрявший в горле ком, он присел на кровать.

— То-то же, — кивнул Бушков, видя его состояние. — На, глотни. Мне-то, голодающему, нельзя пока. Они долго молча сидели при свете свечи. Каждый был погружён в свои мысли.

— Родиться на свет — это уже счастье, — нарушил тишину Бушков. — Из миллиона сперматозоидов лишь один достиг цели — родил именно тебя, разве это не счастье? Если даже проживёшь немного, ты уже увидишь солнце. Чудо!

А потом вернулся хозяин дома. Он ни капли не удивился присутствию посторонних. Однако вскоре узнал Бушкова.

— Асад! — воскликнул он. — Ты ли это, бесов сын?! Всё ещё учишь кого-то стихи писать? Хотя сам не умеешь...

— Учу, — отозвался Бушков. — Вот познакомься — Салим. — И повернулся к Салиму: — Фамилия твоя как там?

— Не важно! — Хозяин, подойдя, обеими руками долго тряс правую руку Салима. — Не слушай ты этих! Пиши по-своему. Таких, как ты, миллион! Пишущего стихи только фатум делает поэтом.

— А что такое фатум? — спросил Салим.

— Вот, браток, этого я и сам не знаю. Придёт время, он без предупреждения даст знать о себе.

— Салим, познакомься, запомни, перед тобой стоит самый великий русский поэт Казани Винсент Макаров! Великим поэтом он называл невысокого роста тощего человечка, одетого в потрёпанную фуфайку, его полинявшие брюки совсем износились в коленях...

В кирзовых сапогах... Во время разговора голова, утопавшая в воротнике фуфайки, вскидывалась, подбородок устремлялся вверх; в такие моменты он напоминал захотевшего взлететь, но ещё не оперившегося птенца. Салим проникся боязливым чувством: не от мира сего этот человек — вылетит из гнезда и камнем оземь. Судьба у него такая. До самой смерти останется он маленьким воробушком. Такдир! Фатум! Мактуб!

— Винсент только неделю назад вернулся из ЛТП*, — счёл возможным пояснить Бушков. — Он ещё не привык к нашей жизни.

— Да уж... — поморщившись, махнул рукой тот, дескать, не о чем тут говорить. Потом повернулся к Салиму: — Время от времени меня забирают туда. Лечат, так сказать!

Иногда успешно... — И, взяв без церемоний бутылку с подоконника, сделал изрядный глоток. — Хо-ро-шо!

В дверях кто-то показался.

— Ангел мой! — воскликнул Винсент, узнавая входящего по шагам. И быстро спрятал бутылку в углу.

Нет, Салим до сих пор не может забыть её: это была совсем юная девушка — с её приходом жалкая комната словно бы озарилась светом. Эта история произошла уже давным-давно, но чем более сгущается завеса времени, тем отчетливей и ярче юное создание стоит перед глазами. Во что она была одета, в памяти уже не сохранилось, но, кажется, во что-то очень простое и очень изысканное... Девушка оказалась изящной и стройной, словно фарфоровая статуэтка, серо-бирюзовые глаза обрамляли стрельчатые ресницы, светлые волосы водопадом низвергались на плечи. Над левой бровью белел еле заметный шрам в форме истончившегося полумесяца — может, от неудачного падения в детстве... А не остаётся ли такой след от падения с небес на землю?

Шрам придавал её лицу неповторимое очарование.

— Ангел мой! — раскинул руки для объятия поэт. Однако девушка к нему не подошла — присев на кровать рядом с Салимом, зарыдала... Подняла руку вверх, длинные белые пальцы в полутьме казались прозрачными... невыразимо печальными... дрожали...

Нет, как можно забыть такое! Была ли она дочерью поэта или вправду ангелом? Наверное, всё же ангелом, только как от такого невзрачного мужчины могла родиться неземная девушка?!

— Мы же договаривались, — заговорила она, всхлипывая с каким-то детским отчаянием. — Ты же дал слово!

И, не дожидаясь ответа, она резко встала, схватила спрятанную бутылку и метнула её в окно, да так метко: бутылка, прорвав с треском перепонку, вылетела наружу. Поэт, закрыл лицо руками и отвернулся в сторону. Словно там кто-то протягивал ему руку помощи.

— Прости меня, мой ангел! — прошептал поэт. Девушка подошла к нему и обняла за плечи. Из накинутой на плечо холщовой сумки достала листы бумаги и протянула ему:

— Вот твои новые стихи... Отпечатала.

Поэт, как сомнамбула, направился к кровати и, согнувшись, сунул их в чемодан.

— Потом почитаю, — сказал он, еле шевеля губами.

— Почитаешь... — Девушка кивнула в сторону непрошеных гостей: — Только вот этим не читай, не по чину им такие стихи!

— Да, эти стихи для себя, только для меня... Салим и Бушков тихонько, на цыпочках, чувствуя себя бесконечно виноватыми, удалились из домика. После этого события Салим перестал сочинять стихи. Кофе действительно был отменным, для настоящего гурмана. Негромкая музыка ласкала слух. Пригубив кофе, Салим глотнул прохладной воды из высокого бокала. Другой вкус — оттеняющий горьковатость кофе, который разливался по всем кровеносным сосудам. Однако Салиму не пришлось долго пребывать в расслабленном состоянии, млея от удовольствия, — в лобби-бар вошла уборщица в синем халате. Толстая, с широким лицом, приплюснутым носом, маленькими зелёными глазками и буравящим взглядом. Таких на улицах Казани тысячи! Но эта женщина показалась ему знакомой: над левой бровью у неё был тоненький шрам!

Говорят, перед концом света кого помянешь, тот и встанет перед тобой. Не об этом ли речь?

— Обеденный перерыв! — заявила женщина, с шумом сунув швабру в ведро. — На час!

Салим зажмурил глаза. Умираю, что ли, вяло подумал он. Сердце... Когда пришёл в себя, над ним, склонившись, стояла прекрасная девушка. С серо-бирюзовым взглядом, прямым носом, покалывая стрельчатыми ресницами в самое сердце... Над левой бровью светился серпик полумесяца.

Салим схватился за сердце.

— Ангел!

Огонь, опаливший сердце, вскоре побежал по всему телу. С небес словно раздавался чей-то голос. Чу, а не стихи ли это?!

...Девушка погладила его по голове.

— Утомился... Тебе нужен покой! — сказала она.

Да, нужен... Очень нужен. Разве можно так предаваться воспоминаниям, а? Особенно человеку, когда- то сочинявшему стихи?

Ведь и для него... потому что... бывших поэтов не бывает...

 

 

* Лечебно-трудовой профилакторий в СССР и некоторых постсоветских странах — вид лечебно-исправительного учреждения для принудительного лечения от алкоголизма и наркомании.

Рейтинг@Mail.ru