Банго

Автор:
Георгий Цветков
Перевод:
Георгий Цветков

Банго

 

Размокшая дорога перевалила через пригорок с небольшим леском и полого пошла вниз. Я крепко держал руль, боясь, что машину снесёт на обочину. Из-за дождя сбился с пути и пропустил поворот. Это я понял ещё с полчаса назад, когда, по моим расчетам, должен был выехать на шоссе. Темнело. Теперь оставалось только ждать здесь, в лесу, пока рассветёт.

Дождь лил как из ведра. Я выключил фары, боясь посадить аккумулятор, и остался в полной темноте. Фонарик! Слава Богу, он оказался на месте. Я включил фонарь: через лобовое стекло на меня смотрело из темноты бородатое лицо. Я со страху нажал на сигнал, и лицо исчезло, а в свете фонаря показалась рука, призывно махнула мне и тоже исчезла. Сообразив, что не вижу ничего из-за включённого света, я выключил его. Перед машиной кто-то стоял.

— Что сидишь? Идём! — Звук человеческого голоса успокоил меня. Я вышел из машины и снова зажёг фонарь. Его свет высветил чуть сгорбленную фигуру старика.

Недалеко за деревьями стоял небольшой деревянный дом. Внутри топилась печь и приятно пахло травами, на столе горела керосиновая лампа. Старик поставил на печь чайник, вскипятить воды.

— Спасибо тебе. Что бы я делал один в лесу в такую погоду? — сказал я, не узнав собственного голоса. Голос звучал хрипло и сдавленно. Не знаю почему, мне показалось, что я сверхъестественным образом оказался в другом времени.

— Доброй ночи, человече, — не оборачиваясь, ответил старик.

Я стоял у входа не двигаясь. Старик сел на небольшую табуретку у печи.

— Мешок свой на гвоздь вешай, сам сюда проходи. Грейся, — пригласил он. — Скоро чай будет.

Я прошел и сел на лавку рядом с теплой печью.

— Вы лесником здесь? — попробовал я начать разговор.

— Лесником, — ответил он.

— Как я вашу сторожку не заметил? Рядом остановился…

— Судьба остановила.

— А?

— Судьба. А я услышал.

— Может быть…

Мы замолчали. Хозяин открыл дверцу печи, пошевелил поленья. Огонь осветил его смуглое лицо с седой бородой.

«Не очень-то разговорчив этот лесной человек», — подумал я.

— Я на своем веку уже наговорился, — сказал лесной человек и закрыл печь.

Мне опять стало как-то не по себе. Старик повернулся ко мне, и вдруг лицо его озарилось доброй улыбкой:

— Ты, парень, не жмись. Отдыхай. Тебе на большак надо было?

Я кивнул.

— Это налево. А ты правее взял. Так вдоль большака и шел. В такую погоду немудрено сбиться.

— Мне надо к утреннему поезду успеть.

— Поспеешь, не бойся. Светать начнет — и поедешь. На большак выйдешь, а там быстро.

— Спасибо тебе.

Я снял куртку и прислонился спиной к теплому боку печи. Меня уже потянуло в сон, когда старик позвал к столу. Мы поели, выпили пахнувшего травами чая. Старик ни о чем больше не спрашивал, да и мне не хотелось говорить.

Я снял ботинки и растянулся на широкой лавке, застеленной полушубком. Как хорошо после длинного дня и тяжелой дороги ночевать в лесной сторожке… Снаружи дождь с ветром, а ты лежишь возле теплой печи и слушаешь, как потрескивают дрова. Хорошо, что есть на свете добрые люди.

Мысли в голове отступали, накрывала дрема. Вдруг мне почудились два сильных, сочных музыкальных звука. Я открыл глаза и огляделся. Старик, собираясь спать, сидел на кровати. Снова послышались звуки. Старик повернулся к стене, протянул к ней руку и сказал:

— Все, уже поздно. Пора спать.

Я не понял: с кем он говорит? Слабый свет от керосиновой лампы, стоявшей возле его кровати, освещал старые фотографии на стене. Возле них на гвозде висела скрипка.

— Он больше не будет, спи, — обернулся ко мне старик.

— Кто — он? — спросил я.

— Ты его не знаешь.

Холодок пробежал по спине, сон сразу улетучился… Старик сидел не двигаясь, и было неясно, куда он смотрит — на меня или на огонь, видневшийся за дверцей печи: он весь был в своих мыслях.

Я понял, что больше не засну, и спросил:

— Вы на ней играете?

— Когда-то играл. Теперь она играет сама.

— То есть как… сама?!

Старик усмехнулся:

— Играет! В моем сердце, в памяти… И тогда мне кажется, что мой друг снова берет ее в руки.

— А кем был ваш друг?

Старик, помолчав, сказал:

— Не знаю, как сказать… Хотя я знал его, как никто, иногда мне кажется, что это были два разных человека. Или он был человек — и он был музыка… Только это была нечеловеческая музыка… Из этих двух существ кто-то должен был быть первым. И тогда человек умер. А может, они умерли вместе? А может, вообще ничего не было, только эта скрипка, которая иногда еще вздыхает о прошлом…

Снова послышался негромкий звук скрипки. Старик посмотрел на меня:

— Не бойся! Это она грустит о прошлом. С ней случается.

Я смотрел то на скрипку, то на старика, но не решался расспрашивать его. Он неторопливо достал кисет с табаком, набил трубку и сказал:

— Если не спится — слушай.

Я встал с лавки, прислонился спиной к теплой печи. Старик зажег трубку, сделал две-три затяжки и начал рассказ. Он смотрел отрешенным взглядом перед собой в никуда, в прошлое, проходившее перед его глазами. Рассказ его походил на балладу, или сказку, или древнюю легенду.

«Когда-то в этих краях я пас коней нашего табора. Давно это было… Так давно, что и не помню, сколько лет прошло… Был я в то время еще мальчишкой. Жили мы тогда неплохо: были у нас хорошие лошади, повозка. Отца моего в таборе уважали. Что еще надо цыганам?

Но вот однажды как будто прокляли нас. Прежде скажу о моем друге. Он был старше меня, в то время — уже взрослый парень. В детстве с ним случилось большое несчастье. Наш табор попал в грозу. Лошади испугались грома и молнии, понесли по лесу, перевернули и в щепки разнесли кибитку о деревья. Из тех, кто был внутри, живым остался только Милош. Его вырастила бабушка, и он с тех пор сделался кривым: на спине горб, хромал на одну ногу, длинные руки. И только лицо… Но лица его толком никто не видел — он стеснялся своего уродства и всегда ходил с опущенной головой. Уже никто не помнил его имени, и называли его Банго — Кривой.

Когда дети смеялись над ним, он притворялся, что бежит за ними, и делал свирепое лицо, но в его глазах никогда не было злости. Дети заливались веселым смехом, не думая о том, что творится в его душе. Все привыкли к нему, как привыкают к шляпе или трости. А он был человек…

Тогда всё это и началось: куда бы мы ни по­ехали, как только останавливались на каком-то месте — в лесу слышалась скрипка. Вначале на это не обращали внимания, потом музыка стала вызывать страх: с каждым днем она становилась все волшебнее и сильнее. Звучала скрипка — и ветер стихал, и казалось, листья замирают на деревьях. Никто не мог работать, все валилось у людей из рук, они не могли сделать ни единого шага, когда слышали эту нечеловеческую игру. Многих брал страх. Люди спрашивали друг друга: “К чему это? К добру или к худу?” А колдовская музыка с каждым днем звучала все сильнее, приближаясь к ­шатрам.

Поначалу молодые ребята, кто посмелее, пытались найти таинственного музыканта, но поиски были напрасны. Стоило им приблизиться к месту, где звучала музыка, — она вдруг замолкала, а через некоторое время слышалась в другой стороне. А иногда казалось — она слышна отовсюду, со всех сторон, казалось, что звучит сама земля, со всеми деревьями, травой под ногами, высокими горами и зелеными долинами. Музыка все звучала, и сердца людей холодели от страха. Звуки поднимались все выше и выше в небо, а с ними — страх и радость людей. Так было каждый день: как только солнце касалось макушек деревьев — начиналась это нечеловеческая игра.

Была у нашего вайды дочь, звали ее Злата. И была она дьявольски красива! Две косы, словно две черные змеи, спускались по плечам к тонкой талии. А синие глаза, казалось, вобрали в себя всю красоту неба. Но была она на самом деле будто золотой, недаром ей дали такое имя. Золото ведь металл, и в Злате был настоящий холод металла: надменность родилась вместе с ней, эта девушка никому не хотела отдать свою красоту. Много достойных парней хотели ввести ее в свой шатер, но ни один не смог растопить ее сердце. Она смеялась над всеми и говорила: “Вы слышите, какая музыка звучит для меня? Разве ваши мелкие сердца предназначены для такой любви? Разве вы можете сравниться с тем, кто везде следует за мной? И даже если он посватает меня, я еще подумаю!”

Люди пугались ее слов. Они говорили: “Нельзя шутить с духом леса, он этого никому не прощает. Такие шутки могут навлечь на табор большие неприятности…”

Музыка звучала каждый день. Стали поговаривать, что Злата своими дерзкими словами привлекла духа леса. Тогда собрались старики и ­пришли к ее отцу:

— Твоя дочь привлекает духа леса своими словами, и теперь нам нет покоя, он идет за нами следом. Эта музыка страшит нас: когда она звучит — все каменеет, мы не можем спокойно жить и работать. Красота Златы привлекла нечистого, надо отдать ее в руки человека.

Отец Златы сказал:

— Ваша правда, она девушка на выданье, и значит, пришло ей время идти замуж. Пусть цыгане приезжают сватать мою дочь к концу лета.

Злата ничего не сказала, только зло посмотрела на всех и ушла в шатер.

Через день мы переехали на другое место. К вечеру наши кибитки остановились у села, между рекой и лесом. Парни ставили палатки, женщины на кострах готовили еду. Уставшее солнце опускалось к лесу. Все с опаской ждали, когда зазвучит скрипка. Музыки не было, и каждый принялся за свои дела. Только Злата ничего не делала. Она стояла у разгорающегося костра и смотрела в сторону леса. Я взглянул ей в глаза, и, хотя был еще мальчишкой, понял: она может полюбить только того, кто молчит сегодня. В ее глазах не было гордыни, там был ужас.

И тут вечернюю тишину разорвали звуки скрипки. Только музыка началась не как раньше: издалека и потихоньку. Теперь она всплеснулась со всей силой, в ней слышался крик раненого зверя, плач ветра, гром грозы, проклятье и мольба. Цыгане крестились от страха…

Злата залилась жутким смехом:

— Он здесь! Он меня ждет! — воскликнула она.

Я взглянул ей в лицо, и мне показалось, что она сошла с ума.

Звуки разом оборвались. Все потихоньку начали приходить в себя. И Злата стала, как прежде, надменной. Но я не мог забыть, каким было её лицо, когда она слушала лесную музыку: оно казалось таким же уродливым, как тело Банго. А ведь она всегда насмехалась над его уродством, и он прятался за дерево или кибитку, когда Злата проходила мимо.

Через несколько дней, утром, я пошел с мальчишками пасти лошадей. Заигравшись, мы забыли про них, кони разбрелись по лесу, и цыгане с трудом их собрали. Отец отстегал меня прутом, и я от злости, весь в слезах, убежал в лес. К вечеру, только я собрался идти к шатрам, как застыл на месте: совсем рядом со мной заиграла та самая колдовская скрипка. Я окаменел, а звуки все приближались ко мне, а потом смолкли. Возле меня зашевелились кусты… Зашевелились и волосы у меня на голове.

Я с ужасом смотрел на заросли… но из них показалось знакомое лицо: на меня смотрел Банго. Он тоже меня испугался. И тут я увидел, что его лицо вовсе не было уродливым, как мне всегда казалось: просто у меня не было времени хорошо его рассмотреть. Я обрадовался, что это оказался он, а не лесной дух.

— Что ты здесь делаешь? Ты, наверное, голоден? — Он вытащил из кармана кусок хлеба… Я никогда не ел такого вкусного хлеба!

Внезапно я вспомнил:

— Бежим! Здесь ходит лесной дух!

— Кто ходит? — не понял Банго.

— Как кто? Тот, кто играет колдовскую музыку.

— Не надо бежать, — опустил голову Банго, — его нечего бояться.

Я только сейчас заметил скрипку, которую Банго прятал за спиной.

— Так это ты лесной дух?

“Лесной дух” засмущался. Я засмеялся — лесным музыкантом оказался наш Банго!

— Что ты смеешься? — спросил он.

— Так как не радоваться? Ты так играешь — с тобой не могут сравниться даже птицы! Это ни на что не похоже! Это небесная музыка!

— Моя музыка… нравится? — обрадовался музыкант.

И когда он улыбнулся, я снова увидел, какое у него красивое лицо и большие лучистые глаза, и вспомнил, что его зовут Милош.

— Нравится, нравится! — запрыгал я вокруг него. И он стал подпрыгивать на своих искалеченных ногах.

— Пойдем скорее в табор и скажем всем, что ты и есть лесной музыкант!

Милош остановился. Его глаза большого ребенка уже не смеялись, он съежился и стал снова несчастным Банго.

— Нет, нет! — Он в страхе прижал к себе скрипку. — Я не могу играть перед людьми, они будут смотреть на мое уродство и не услышат музыку. Они не поймут, что музыка — это я, это моя душа играет, а не калека, что стоит пред ними. Прошу тебя, не говори никому! Если хочешь, я научу тебя играть.

Я не верил своим ушам. Ведь я с детства учился у моего отца играть на скрипке и даже иногда играл с ним на свадьбах. Но никогда не думал, что скрипка может так звучать и что я сам смогу извлекать из нее такие волшебные звуки.

— Хочу, — сказал я, но в моем сердце больше не было радости. Я был маленьким и многого не понимал, но почувствовал: что-то не так в нашей жизни, когда человек боится людей. Боится, потому что он другой, не такой, как они.

Мы вместе пришли в табор. С этого дня мы стали с ним друзьями, стали братьями. Как и раньше, каждый вечер музыка слышалась невдалеке от наших шатров, но теперь она не казалась такой дикой. В ней уже не было боли и тоски: Банго знал, что его слушает весь табор. В игре слышалось теперь пение птиц, журчание бегущего среди трав ручья, шелест листьев под ветром. Цыгане привыкли к его игре, но все еще боялись лесного музы­канта.

Мы с Банго уходили в лес, и там он учил меня играть. А сам он учился у окружавшей нас природы. Когда-то, когда он еще был маленьким, старый музыкант Груя пожалел обиженного Богом мальчика и подарил ему свою старую скрипку. Банго, как и несколько других мальчиков в таборе, учился понемногу игре у Груи, но, в отличие от своих сверстников, никогда не играл на людях. Он играл тайком, уходя подальше в лес.

Я слушал, как его скрипка разговаривает с птицами, а потом как птицы и скрипка поют вместе… Я боялся дышать: казалось, сердце моё бьётся так громко, его слышно на весь лес, оно мешает этой небесной музыке. У меня была скрипка, доставшаяся мне от деда, и я быстро учился играть. Невозможно было не научиться, ведь Банго сам был музыкой! И эта “живая музыка” была моим другом!

Когда я стал играть цыганам в шатрах, все заметили, как изменилось звучание моей скрипки, и удивлялись, где и как я этому научился. Говорили, что из меня получится большой музыкант. Я шутя отвечал им, что учусь играть у лесного духа. Люди злились — боялись, что я его разгневаю.

Наши цыгане верили: во всем, что нас окружает, есть данная Богом душа. В деревьях, в воде, в огне, в горах, в солнце, которое всем дает жизнь… Когда цыгане собирались ставить палатки у леса, самая старая женщина табора находила большой дуб или сосну, оставляла под деревом немного еды или сладостей и просила лесного духа не сердиться на цыган за то, что они останавливают свои повозки в его владениях.

Шло время. Банго опять стал грустным. Однажды он спросил меня:

— Скажи мне, только правду. Злата слушает мою музыку?

— Она говорит, что лесной человек играет только для нее, — ответил я.

— Как ты думаешь, она может меня полюбить? — Он посмотрел на меня, и в его глазах была надежда.

Я ответил как есть:

— Ты что? Она на самых лучших ребят не смотрит и никого не любит.

Я посмотрел в его глаза: там была боль. Я испугался: лицо Банго потемнело и стало землистым. Он повернулся и ушел в лес. В этот день никто не слышал его игры.

Люди уже привыкли к музыке и ждали ее. Но и на следующий день никто не играл. Цыгане говорили: “Что случилось? Может, это к несчастью?”

Лето подходило к концу. Пришло время сватовства Златы. В субботу стали подъезжать цыгане из других таборов. Четверо или пятеро парней просили ее руки. А Злата не соглашалась ни за кого идти, только смеялась над ними: это был ее день, из-за нее собралось столько людей! А парни были готовы убить всякого, кто встанет у них на пути. Каждый хотел, чтобы Злата стала его женой.

Прошло два дня, но Злата так никого и не выбрала. Тогда ее отец сказал:

— Кто выиграет гонки на лошадях, тот и станет ее мужем. Не смогла сама выбрать себе мужа — значит я, ее отец, это сделаю. Пусть Господь выберет лучшего. Позовите ее!

Злата вышла из шатра с опущенной головой. Остановилась и подняла руку, собираясь что-то сказать.

Невдалеке в лесу послышалась скрипка. Злата воскликнула:

— Он пришел! Я его жду! — и засмеялась.

От ее смеха у меня похолодело сердце. Я смотрел на нее и думал, что она сошла с ума. Я не понимал, почему другие не видят, что гордыня, как злой огонь, выжгла ее душу. Цыгане смотрели со страхом в сторону леса, откуда приближалась музыка. Между деревьев показался скрипач. Злата пошла к нему, и люди расступились перед ней.

Она не видела никого перед собой, она шла на звуки музыки к своей любви. Она приближалась к Банго. Их глаза встретились, и она протянула к нему руки. Музыка оборвалась. В глазах Банго была любовь, страх и надежда…

…Злата будто очнулась от волшебной музыки и огляделась вокруг.

— Эй, урод! — сказала она брезгливо. — Кто здесь только что играл?

У Банго из горла вырвался сдавленный крик. Злата начала смеяться. От ее смеха мороз шел по коже. Она побежала в одну сторону, потом в другую.

— Где ты?!! — кричала она.

Люди смотрели на нее как завороженные. Банго как будто никто не заметил.

Банго вытащил из-за пояса нож и ударил себя в грудь. Он упал на колени. Я закричал и побежал к нему. Все обернулись на мой крик.

Из груди Банго струилась кровь, с кровью уходила его жизнь… На траве лежала его скрипка.

— Сыграй, братец, — тихонько сказал он.

Я, словно во сне, поднял скрипку и начал играть. Мне казалось, что не я играю эту музыку, а скрипка сама играет в моих руках.

Музыкант лежал на траве: жизнь покинула его.

— Он там, слышите?! — слышался крик Златы. — Он ищет меня!

Она побежала к шатрам, потом к реке. Люди бежали за ней. Я увидел, как она подняла руки, и не понял: куда она полетела? В небо за музыкой или в реку?

Я не понимал, что происходит вокруг меня, и все играл, играл, играл, пока кто-то не взял скрипку из моих рук…»

Старик замолчал.

— Теперь они, наверное, счастливы… — сказал он.

— Кто? — не понял я.

— Как кто? Злата и Банго!

— Почему вы так думаете?

— На земле им мешали тела: у одного оно было слишком уродливо, у другой — слишком красиво. Им нужно было соединиться душами, все земное мешало им. Они были словно два конца одного посоха: золотая отделка одного радует глаз, а звонкое чистое дерево другого скрыто дорожной грязью. Соединить их можно, только сломав посох.

Табак в его трубке весь выгорел. Он положил трубку на стол и лег.

…Пока мы спали, дождь прошел. Рассвело.

Старик показал мне, в какую сторону ехать. Я стоял возле него и не мог подобрать слов. Он все понял.

— Ты думаешь о Банго? — спросил он. — Езжай с Богом, пусть в твоей жизни будут только хорошие дороги.

Рейтинг@Mail.ru