Когда улыбаются звёзды...

Автор:
Юлия Накова
Перевод:
Юлия Накова

Когда улыбаются звёзды...

(отрывок из повести)

 

Шел путник...

Раннее мартовское солнце, заняв свой трон на небосводе, играло на снегах наступающей весны, перекрашивая их белизну в разные краски. В это время молодой месяц, выгнувшись спинкой прекрасного горностая, радуясь своему росту, разглядывая земного путника, весело улыбался с небес... Человек в темных одеждах сначала шел медленно в проснувшемся утре наступающего дня.

Человек шел, шел и шел, иногда останавливался, разглядывая окрестности, смотрел на небо, гладил взглядом синь родных заснеженных земель и рек. Временами он снимал свою шапку-ушанку и слушал. Слышал каждый звук, каждый шелест, трепет ветра, переходящий в мелодию родной земли. Он вдыхал свежесть снега, слышал его скрип под ногами и был твердо уверен, что земля, его породившая, также ждет в свои щедрые объятья, как могла бы ждать его Мама.

В страшный день суда после объявления приговора, казалось, всю земную твердь и окружающие воды взяла в плен беспросветная сила тумана. На маленьком катерке он отплывал от берегов родного селения.

Рассматривая его густоту и насыщенность, он подумал: «А может быть, я больше не вернусь, раз туман застилает мне путь и родные места?»

И никто, кроме самого юноши, никогда и не узнает, как рыдало, словно раздираемое волчьей стаей, глубоко внутри его сердце и как скупые мужские слезы его растерзанной, растоптанной злосчастным случаем души застелят этот день жизни.

...В такие тяжелые дни независимо от возраста человеку всегда не хватает Мамы. Прикосновение ее нежных рук, гладящих его жесткие черные волосы, прятал он от всего мира глубоко внутри своей памяти, всегда хранил в «иконостасе» души. Это самые сокровенные моменты жизни.

В пору его военного детства, когда большая-большая вода залила всю округу, в месте, называемом Куртвол, что находится в протоке Сорам Ас, на возвышенности стояло много берестяных чумов. Кроме их семьи, неводить для дела Победы остались многие оленеводы. Бригадиром среди промышляющих неводом был старик Рускаламов. Рядом стояли чумы Василия Реври, братьев Кондыгиных, Александра и Афанасия, и еще многих других. Военное время требовало от людей выполнения плана по вылову рыбы. Когда изнуренные за целый день на солнцепеке рыбаки подъезжали к берегу, то специально назначенный человек проверял добытое за день, и если не хватало установленного вылова, то лодку тотчас отталкивали от берега без разговоров до выполнения экипажем определенной войной нормы.

В недолгие минуты отдыха, когда Мама была свободна, маленький Акка очень любил ходить с ней на морошковую поляну, на их нюром*. Эти краткие, отпущенные свыше мгновения щедрого сыновьего и материнского счастья будут согревать его на пути многих жизненных холодов. Именно там, на этой морошковой поляне, узнал, что в пору месяца ледостава на Оби, днем, освещенным выпавшими снегами, родился он первенцем в семье своих молодых родителей Хорасангху Унтри и молодой хрупкой Наталь Пораватнэ, которая была сосватана в Лиственничном селении, что на Большой Оби.

Имя Акке досталось от прадеда Атэлыйи, что в переводе с языка ханты — старец, дед. Но его мама Наталь вкладывала в это имя свое понятие, свой материнский смысл: ее младенец, ее малыш, ее долгожданный первенец очень похож на маленького несмышленыша олененка окка, особенно когда тот встает на еще не крепкие, дрожащие ножки и делает первые шаги по земле своих предков.

Позднее именно здесь, на любимой Маминой морошковой поляне, ее руки нежно стряхивали и убирали с его лица налетевшее комарье, будто она хотела защитить сына, своего дорогого первенца-­птенчика, не только от полчищ гнуса, но и от многих внезапно врывающихся бед. Когда поправляла его платок, который покрывал не только голову, но и спину, ласково смотрела в глазки своего несмышленыша сына, глядела словно внутрь его и будто хотела что-то сказать или от чего-то предостеречь.

— Оми, омии, ты что-то хочешь спросить?

— М… м... нет, нет, сыночек, просто смотрю и радуюсь, что у меня есть такой помощник...

Ее длинные, черные, как смоль, подвязанные для удобства к поясу косы по-хантыйски были переплетены тесемками красного цвета, и при ходьбе металлические украшения издавали мелодичные звуки. Образ Мамы сливался в его детском воображении с понятиями добра и счастья.

Еще тогда, в свои младенческие годы, он понял, что у его Мамы самое лучезарное лицо в этом мире. Неважно, светит солнце или нет, а оно всегда сияет и излучает необычный внутренний свет, щедро переполненный только маминым свечением любви и ласки. Гладя сына рукой и лаская взглядом, она сорвала несколько янтарных ягод и поднесла к его ротику:

— Скоро, очень скоро, сыночек, птенчик мой, кончится эта большая беда, и жители нашего становья вновь пересядут из лодок в нарты. Жизнь для осевших в поселках потечет по мирному руслу, а мы вновь вернемся в свой оленный мир.

Она задумчиво смотрела куда-то вдаль, будто пыталась что-то разглядеть, при этом продолжая гладить его по голове и по расправленному на всю спину платку.

На эту любимую его Мамой янтарную поляну маленький Акка будет приходить не раз с двоюродным братом Иосифом собирать наполненную соками земли морошку, цвет и свет которой, несмотря на прожитые годы, всегда будет напоминать сияние Маминого лика...

Это самое дорогое его сердцу место на земле. Память будет не раз возвращать его сюда златолиственной осенью, белой зимою, в пору первых капелей и морошковым летом. Именно здесь жизнь качала его в колыбели познания счастья, и здесь же он понял уязвимость и зыбкость этого мира...

В пору сильных морозов, в месяц длинных ночей, в их наполненное Маминым теплом зимнее стойбище вползет невидимый, скрытый от человеческого взгляда призрак смерти. Уродливыми лапами он разорвет целостность мира семьи и заберет в свои объятья Маму, самого дорогого на земле человека, умертвит ее плоть и душу. В тот страшный день превосходства тьмы над светом в его беззаботный детский мир ворвется бесприютное, безжалостное сиротство, которое безутешно покроет слезами жизнь ребенка...

Солнце молодой весны уже успело согреть его телогрейку. Молодой человек все шел и шел, любуясь до боли родными местами. Вдруг навстречу ему из-за тальникового островка выехали два всадника — мужчины в шапках-ушанках со звездами. Юноша вздрогнул. Незнакомцы недоверчиво оглядели путника, представившись, попросили документы. Молодой человек, расстегнув две верхние пуговицы поношенной телогрейки, вытащил и протянул самые важные в его жизни документы. Удостоверившись в их подлинности, люди в полушубках спешились, один из них вытащил портсигар и предложил закурить. Юноша отказался. Они спросили, в какую сторону он держит путь и ждет ли кто его. После непродолжительного разговора всадники вновь сели на коней, пожалели, что им не по пути, и разошлись — разъехались.

…Старые скрипучие доски нар, будто не выдерживая тяжести мыслей и участи их хозяев, издавали стонущие звуки, скрежет сердечной боли многих обитателей тюремного барака. Рассвет медленно, как младенец, не понимающий меру дозволенного, вползал по бревенчатым стенам, играл лучами на испещренных морщинами, изнуренных непосильным трудом лицах людей. В глубине этого большого длинного дома, который стал свидетелем жизни его невольников, не спал лишь Акка. Уже вторая весна из его девятнадцатилетней жизни будит его в ранний час своей веселой капелью в стенах промерзающего насквозь барака.

Его мысли, его молодое желание жизни уводили в родной оленный мир, на берега своенравной горной Соби на Полярном Урале, где он, Акка, как и многие его сородичи до появления этой большой «501-й стройки», стройки века, жил древним ритмом жизни, определенным свыше его народу. Мысли, как предгрозовые облака, находили одна на другую. Новые снега два раза покрывали землю своими белыми одеяниями в пору его невольничьих лет. Ему казалось, что, кроме него самого, боль и сожаление о том, что не его тропа касалась первого снега, молчаливо и терпеливо разделяло только время. Оно являло собой веру, большую веру, что обязательно-обязательно где-то там, «вверху», разберутся в том страшном деле, которого он не совершал.

Он знал и понимал в свои девятнадцать лет, что время всесильно и в то же время беспомощно. Очень часто во сне и наяву он слышал звук того страшного подлого выстрела, похожего на звериный рев. Именно этот выстрел разделил его молодую, только набирающую цвет жизнь на два периода. В его тюремные сны приходила та маленькая девочка со смородиновой горсткой так и не доеденных ягод, и он далеко, в глубине, в тайниках своей души, захлебываясь слезами боли, пытался объяснить ей, что нет его вины в ее смерти и эта роковая пуля, разделившая прекрасный августовский день на время жизни и смерти, была не его и вложена рукой человека, которому неведомо земное понятие о человеческой совести.

Сколько раз прилетали и улетали птицы, сколько раз появлялась и падала листва с деревьев, сколько раз выходили луна и солнце на небе, столько пыталось его истерзанное душевными муками сердце найти оправдание тому, из-за кого ему присуждены годы неволи! И именно там же, в глубине души, жила вера, что обязательно наступит долгожданный день освобождения.

...На белой, снежной фигуре великана Кев Йир, так величают ханты Старца Гор.

Юноша шел и шел по мартовским снегам. Душа его ликовала в предвкушении встречи с отцом, братом и сестрами. За спиной остался город Священного Мыса и мысли, одолевавшие его долгие невольничьи ночи...

Молодой месяц, выгнувшийся тоненькой ручкой котла, заглядывал через тусклые окна барака. Акка, размышляя над своей жизнью, ждал подъема. Рядом кашлял и ворочался на нарах старик ханты по фамилии Ёмру. Он не понимал русского языка, потому что родился задолго до того, как в его Лиственничном краю стали строить школы и обучать детей оленеводов русской грамоте. В своем родовом селении, что у Большой Оби в Поравате и далеко за его пределами, он считался самым уважаемым оленеводом и духовником. Не раз из многих близких и дальних окрестностей к нему приезжали зимой на оленях, летом на гребях в поисках защиты и с верой в благоденствие и здравие. Не раз седой старец по просьбам сородичей отправлял свои молитвы и заклинания в небесную высь. Пос­ле кто-то получал долгожданное выздоровление, у кого-то росло поголовье оленей, а кому-то нис­послана была удача на промыслах. Оказавшись в невольничьих лапах, умудренный жизнью старец очень часто спрашивал молодого Акку:

— Сынок, а сынок, может, хоть ты знаешь, почему я здесь и почему так долго меня не отпускают?

Что мог ответить юноша, пряча глаза, проглатывая ком в горле, испытывая стыд перед старостью?.. Несмотря на свои молодые годы, ему досталось вкусить сиротское детство, горечь военного лихолетья, время «безвозвратного плена», людскую подлость и предательство. Казалось, судьба испытывала его, оставляя глубокие рубцы в памяти. В схватках и в противоборстве жизненных перипетий она, жизнь, ковала его дух быть твердым и непокоренным.

Солнце достигло своего зенита. Юноша остановился, снял с плеча рюкзак и достал из него скромный завтрак. Разворачивая его, он думал о том, как непредсказуема жизнь. Вчера из Города на Мысу с такими же, как он, под конвоем пошел он через реку, в селение Семи Лиственниц, для получения документов на освобождение.

Весенние сумерки опустились на землю. Юноша, рассматривая окрестности селения, пошел в сторону реки. Вдруг его кто-то окликнул на родном хантыйском языке. Он очень удивился. Перед ним стоял пожилой человек. Разговорились. Оказалось, что он зырянин, работал в оленеводстве, близко общался с ханты и выучил их язык. Старик по одежде определил, кто пред ним, спросил, куда он держит путь, и предложил переночевать у него, а рано утром выйти в путь. Сейчас же, стоя на дороге, вытирая со лба пот, юноша мысленно благодарил гостеприимного старика Витязева…

В один из поздних дней ноября, когда замерзающее на морозе солнце тоже стало красным и хотело согреть своими лучами маленькие сердца обритых всех одинаково наголо тундровых ребятишек, их молодой учитель Анатолий Михайлович объяснял им, рисуя на доске, знаки-письмена другого народа. Маленький Акка старательно переносил их чернилами в тетрадь.

В отличие от многих привезенных из стойбищ детей Акке очень хотелось учиться и познать следы-письмена далеко и рядом живущего народа. Листая страницы книг, которые им показывали в школе, маленький Акка более всего любил разглядывать картинки с изображением чудесной птицы-машины. Многие в их краях в те времена знали из уст висевшего в центре селения громкоговорителя о советском летчике Валерии Чкалове, перелетевшем через полюс вечного холода и достигшем неизвестной малышу Америки.

Ему очень нравилось, когда эту книгу с рисунками листала пухленькими пальчиками сидевшая за партой впереди девочка Лувийиэви с очень умными глазами. Акка был шалуном, поэтому, чтобы привлечь внимание, часто дергал ее, притворяясь незнайкой и обязательно находя какой-нибудь вопрос. В этом деле ему помогал родственник Пантя. Вместе они крепили кнопками ее тетрадку к парте, тем самым привлекая к себе внимание, но Лувийиэви, спокойно улыбаясь, открепляла ее от парты. При ней, наблюдая за ее смиренными стараниями, эти шалуны, которые не всегда слушались строгого замечания учителя, оба робели, сгорая от стыда, испытывая неловкость, и сами уже были готовы прийти на помощь. Эта девочка навсегда осталась в память Акки, и именно она после многих жизненных передряг будет ниспослана ему как подарок судьбы уже во взрослой жизни.

А пока он выводил в своей тетрадке трудно поддающиеся его руке знаки-следы какого-то слова, неожиданно в окно увидел своего деда Павла, идущего по улице мимо школы. Малыш очень обрадовался, потому что его привезли в интернат задолго до того времени, как многочисленные оленьи стада покинули предгорья Урала. Сейчас ничто не могло удержать его на стуле, он стал стучать кулачком деду в окно, чтобы тот увидел, как его непоседа-внук может сидеть тихо и даже научился понимать другой язык. Мальчик, обрадовавшийся долгожданной встрече, рванулся было к двери, но вдруг детское сердечко вздрогнуло, и он остановился. Вслед за дедом, семеня, в черном полушубке, с пятиконечной звездой на шапке, толкая его прикладом ружья, боясь отстать, торопливо шел человек невысокого роста. Внутри мальчика все сжалось. Предчувствуя опасность, он замер: на дедушке не было ремня-пояса с вырезанными из мамонтовой кости украшениями и ножнами. Обычно, приезжая из стойбища на своей белоснежной упряжке, дед, решая свои поселковые дела, снимал капюшон малицы, но никогда не ходил по улице со снятым ремнем, это было не принято и поэтому очень насторожило внука. Открылась дверь класса, и вошли какие-то люди, они смотрели в окна: кто с тяжелым вздохом сочувствия, а кто просто не скрывая любопытства. Они произносили непонятные для маленького Акки выражения:

— Кулака ведут?!

— Врага народа поймали!..

По чьим-то тяжелым вздохам и еле слышной, невнятно произносимой речи взрослых мальчик понял: происходит что-то очень страшное, о чем боятся даже говорить вслух. Мальчик недоуменно посмотрел на взрослых, смахнув рукой появившийся от волнения пот, и перевел уже не по-детски серьезный, наполненный ужасом взгляд на удалявшихся людей. В классе стало так тихо, что Акка услы­шал биение своего перепуганного сердца. Тогда малыш еще не знал, что он будет свидетелем последних его мгновений на родной земле… и долгожданная встреча так никогда и не состоится…

 

* Нюром — открытое место.

 

Рейтинг@Mail.ru