Тысячи
литературных
произведений на69языках
народов РФ

Мой сын — мой враг

Автор:
Ибрагим Ибрагимов
Перевод:
Ибрагим Ибрагимов

Дила урши — дила душман

 

Будайлисра Салиматлисра бегI гьалавси ва бегI гIергъиси дурхIя кьанни акIуб. Мурул шуцIайчивад чевухъунхIели, хьунулра авцIали риубхIели. Дурхъаси Ибрагьим идбаглис кьудратла вегIли ИсмягIил ведибхIеливан, илди хIулбукIиб. Авцес–катес мер хIебургули, сабемцIур, къайгъилизибикиб.

Илдала юртла гъалабси бухъна хивла галгали вецIну гехIрайна кIари пяхIдариб. ГIяхIмад жагькайуб.

Гьар хъуливад дураулхъухIели, нешли дигIянни, ту– ту машаллагь, я Аллагь, хIулимагаб или, тикрарбири. Сабаб лебри. Дусмачи хIерхIеили, урши гарасван ахъли, хъуцIрумазив вягIули, някъли някъ къяббаресван кьуватли сайри. Ухьнакаибси, къамизурси дудешла ва, тяп берхIили беръахъубси набадариван, мучIугъучIуриубси нешла мякьлав илдала урши чула ахIи, урхIла ургар или гьанбикеслири. Илбагьандан бииши, урузкIули, бегIтас уршиличил барх шилизиб чебаахъес хIейгахъи.

— Балулрив, хуху? — дугьаизур ца бархIи Будай, сабицун хъули кабиибхIели. — Дунъяличир хIябал анцIбукь гIелайзи архIедихути сари: бебкIа хIяблабарни, гIяхIяйс кьацI кабихьни, балугълаваибси дурхIя хъаллаварни.

— Балулра, нушала ГIяхIмадла гелешмешра хIядурли риэсгу или гьанбиркули саби, — ил суайчи рахъхIи хIерсиван, рикIар Салимат.

— Чи сари гъари?

— Чи сарил хIебалас, амма илала гелешмеш лер. КъяйцIъала дахъдаили сари, цацахIели гIянручI вирар чарулхъуси. — ГIяхIна, хIебиалли, хIуни ихтилатбара иличил, ну биалли мекъличи хIядурикIус. Илала дурабадра, нушара гьанна жагьли ахIенра. БетхIеур ГIяхIмадлис мекъ барес — дергъ бехIбихьиб. Цаибтала къяяназив, бегIтира цIумбухъахъи, ил дявила майдайчи живариб...

Анкъи–алав чукурбиубли, лехIли, хIерли, кьакьадешлизир дуркIулри бурхIни Будайли ва Салиматли. Илдас илцад декIли хIебииши, нагагь уршиличибад цалра кагъар касили биалри. «Селра хIебирар, рухъна, бакIесгу кагъарра, нуша ахIентира хIябилра бургар децIбикIути. ГIяхIличи хьулдикIехIе», — паргъатрири Будайли хабчаб, рахли нургъби чяхIдарес алавракIалри. Гьачам савлила манзил гIярмицла палтар чевси военком илдачи вакIиб. Мискин–мискинти яхши– хушра дарили, хьулив вет–садухъун, се–сабил баргес дигусиван, хъа бухIнала хIербариб. УркIбухъи сунечи аъбяхъибти кIел бухъна ахирра хIисаббариб ва иб:

— Уршиличибад гIергъиси кагъар мурт бакIиба?

— Гьачамлис цалра бакIили ахIен, — жаваб чарбариб Будайли.

— Цалра кахIесира викIуду?

— КахIесира... Се биубли?

— ГIяхIси биубли ахIен, бекIлил гIяхIси биубли ахIен...

— Гьуя, дила урши! Гъуя, дала ГIяхIмад! Гьуя, хIела аба ребкI! — хъутрира дяхIличи чедуцили, Салимат агьирикIесряхIиб.

Будайла дяхIра цIубдухъун, някъби руржесдииб.

— Паргъатрии, неш, ил мицIирли сай, — иб военкомли, кительла кисализибад кагъар дурайсули, — ЧIянкIли гIяхIла хабар–декIар ахIен нушачи баибси.

Асубирар, гъамли ил хIушачи вакIесра.

— ГIяхIмад?.. ВакIес?.. Сен–сен? ИлкIун дергълизи вархьила вахъхIи виубли ахIен. Отпускличи–мага вархьилив? — Будайла вас–васъала дахъдаиб.

— АхIен, дудеш, наб хIушази буресра къиянни саби: ил гьавухъи сай. Бархьбатурли дергъла юлдашунира, ветахъили сай.

— Илгъуна биэс хIебирар! Нушала уршили вершадеш хIейру!

— Балулра, хIушаб декIси хабар саби. ХIера, иш кагъар, нушачи бархьибси саби, — илини кагъар ухънас гьабуциб. Будайли биштIаси кIапIи гьаргбариб. Илала мякьла, бисара тIашаили, рухънара гъамриуб. «... дезертировал Ахмед Будаев... примите меры по задержанию на месте...» — ибти дугьби дудешла уркIилизи хIярхIубиван атIун. КIапIи някъбазибад кабикиб, сайра къагъиубсиван дапарухъун. Военкомли илхIяйзив ил уциб ва, кIелра някъли алавварили, уталичи кайахъиб.

— ЯхIбара, дудеш, дергълизиб се–дигара бирар. Гьачамлис аги лебгIеб вайтIабикили ахIен. Нушани ил ургехIе ва гIелавяхI дергълизи урхьехIе... ВатIанна гьалаб чебла ахъахъес, хIяя умули чарухъахъес.

— ГIур дила урши агара, — иб гIяшли ухънани, нургъба дицIибти хIулби чехIедаахъес чIябарличи хIердирули.

— Нуни иргъулра хIушала децI. Ил гIярмиялизи чарварес гIягIнибиркур, вацIала гьалмагъуначил вархикайчи... Ца гьатIи секIал, ашкарли, ГIяхIмад хIушачи дакIуулхъан. Някъличи вакIахъес икьалабарая. ХIушала ибил биру... Сунес гIяхIдешлис... Иргъулраяв?

— Дила урши агара!

Салиматли дубхIехъиб, гъамриубли муруйчи кIапIрикиб. Гьар секIал аргъибси илала пикрумира муруйчил цадехI сарри.

Военком, гIур дахъал гъай хIедарили ва гIяхIли каленая или, хъуливад дуравхъун.

Гьанагарси цIахдешла хабарли кIелра бухъна келпатайван гъяжбариб, назикти кьаркьлуми, дунъялизирад духъунтиван, гьатIира. къухIдизур, кьикIаван журугдиуб. Илдала юртлизиб жаназа лебхIеливан, лехIдеш чебихьун, лебгIеб хIяжатбикибси девра хIилхIи сабри иргъуси.

Будай хIябал бархIи я беркеси хIебукули, я хабар– вягIда хIедурули, децIла изай уцибсиван цунухъун. Юртла унабурхI хIехъиб, гумай чехIебаиб, эскибиубси тавхана сунес сунени туснакъ бариб. Дугели декIти гьигьаназив усхIевси, хIерели тIашхIейзурли хъулив къунзикIи ва сунези сай шивкIивикIи: «Я, Аллагь, арукаба ну хIечи, иш цIахси хабар шантачи баайчи. Эгер илкьяйда бетаалли, нуни яхIбарес хIейрус. Диур наб дунъяличирти гIямру.

Арукаба хIечи...» «Паргъатии, дила Будай, ит вакIибсини бурибгу, гьачамлис кьанни ахIен или, — маслигIятрикIи илис Салимат? — ХатIахIеркуси чилра левси ахIен.

Белики, нушала уршилира сунела хатIа аргъиб виэс? Белики, гIярмиялизи чарухъи виэс? ХIейалри, нушачи дакIухIевхъи хIевъи. Иргъира. УрхIлизибад–биалра нушачи хабар хIебаили кахIевли...»

Салиматла хьулирад дурахIерухъес гIямал аги: шин хес, кьял хIенкьлизи бархьес, кьарла мах сабухес.

ГъайбикIути кIел хьунул адам чебаалри, сарира илдачи дуцIрикIи, се сагаси хабар лебал багьес или. Амма илдала гъай декIарти сарри, уршила убяхIси баркьудиличила илдани балули ахIенри. ХIялалдиаб сунес, военкомли хабар тIинтIхIебарилри.

Аргъ акибси гIебшнила бархIи мазала дурзамлизибад ялгьуз Гьидаятла гIежа чархIебухъун. Шила дублабси фермала къараул ХIяпизхIяжила кIел гIяргIя детахъиб. Чила–сарил гьаргаларад хIякара хIябсурра дигIун... Илди баркьудлуми чила сарил гьачамлис балуси аги.

МаркIачIила дехIибала дарибхIейс, чилирил къапулизи кьутIдяхъиб. Салимат гьаргала дурарухъунмад, чучи лябкьути хIисаббиуб. Илди унраличирси Шарипатра илала вецIал дус риубси рурсира сабри.

Хъули арацIибмад, Шарипат, чIябарличи гугриили, агьирикIесряхIиб, рурси биалли, уркIрухъунсиван кIайризурли, гьачам нешличи, гьачам хъа бегIтачи хIеррикIулри.

— Жан, рузи, се бетаурли? Сен нушачи ракIили яс бирулри? — хьарбаиб Салиматли.

— Илини... илини лерилра керасиб, ца мехIалра дила гушти дурхIнас хIедатур, — баянбирес рехIрихьиб ракIибсили. — Чини? Се сари керасибти?

— БетIу. Мирзала шинкьанир хIябал сяхI анкIила делкьунтири. ЧардулхъухIели, ЦIяб къадалав ил гьалакайзур... Дихая, викIар, яра кадуршура. Иш дила рурси Мисайра лерри. ХIелугас рикIес рирусу гъари? Жаниварливан хъямдарили, тIяхI–тIяхIухъи вацIализив ветахъиб. НукIун сукъур ахIенра, нуни ил вагьурра.

ХIушала урши сайри, рузи. ХIушала ГIяхIмад сайри.

УркIи пIякьбиркули бара калун. Рурсира, урухриубли, хъули раайчи рисули тIашхIеризур. Гьанна хIебалас се бирусилра: дила ятимтикIун, хIушанира балули, хъулиб кIел гIурра леб. Нуша гушлира, аба, нуша дахаба или, бисули язикърарилра. Мурул левси виалри, илкIун итав, дергълизив...

— Шарипат, хIу хатIарикилри, дила ГIяхIмад ишав чинав вируси? Илра дергълизив сай...

— Аллагьла каламличира, рузи, ил сайри. НукIун абдалриубли ахIенра. ХIера, иш дила рурсира бикьри сари.

Салиматлис, рирхаэс хIейгули, гIурра серил бурес дигулригу, муруй илала хъуцIарличи някъ кабихьиб.

— Диур! Усиларти декь кадуха иша!

Гъай таманкадиуб. Шарипатла някъбази бетIула тавра баибхIели, бисара къайдикиб.

— Аллагьличира, нуни селра чехIебаира, я рурсили антхIейрахъис.

Рурсира гьаррашахъули, рулгули, ручIули, Шарипат аррякьун. Салимат гIяхIцадхIи лерси мерличирад вяшхIерухъун, гъай детахъибсиван уркIрухъи, кIайризур.

ЧIянкIли, хIякара чеббатурли, хъуцIарличи тупанг чекахъибси мурул чеибхIели, ил чIябарличирад харчризур.

— Гьуя, хIуни се пикрибарилри? ХIу чинари, Будай?

— ХIуни хIебалулрив?

— Урши кавшес аркьулрив?

— Царил бареси кали ахIен, ашна.

— Вируду цайли ца уршиличи някь ахъбуцес?

— Вирус, ил вайнукья нушаб урши ахIен. Верша сай!

Жаллад сай! Жанивар сай! Жанивар кабушес ну гIела витIхIейкIус.

— Белики... — Салиматли дерубти кIунтIби вяшдарибгу, мура хIерли илизи гьар секIал аргъахъиб. ГIергъила бархIи гIямрулизиб бегI гьалаб Салиматла кьял хIенкьлизи бархьес кьанбиуб. Мурул гьунивватес гьаргала дурарухъунси, ганзухъличи кариили кьутIкьули рисули, лерси мерличирад вяшрухъес хIериуб. Илала нургъба саруркIути хIулбала гьалаб дуги каберхур, хьанцIа капарайличир зубарти дишун, шала пIякьдикиб, гIур биалли Будай арякьунси бяхIчиси дубурла бекIличибад цIала къяжа–берхIи гьаббакIиб. Чини балусири, сецадхIи ганзухъличир илкьяйда вяшхIерухъи ил руибал, нагагь дурхъибад илизи жибикIули, кьяй тIамахIедарибси биалри.

XIерейс шила чедибси дубурла хъябагьриличир гьала–гьала шантази жиикIуси хIенкьулала тIама, кIинайс адамтала гьуя–гьарай адердиб.

Пикрумала душилизи рархили, селра аргъес бекIхIериубси Салиматла юртлизи мурул адамтани жаназа баахъиб. Будайла жаназа. — Кавшилив? — мехIурлаван суал дурабикиб рухънала.

— АхIен. УркIи тIашбизурли, гьунчив вебкIили варгили сай... БялгIя-муръала бурхIни шалгIердухъун. Шантани ил анцIбукьличила белгили балуси аги. Цализи ца хьар–хъарбикIути адамтала хIябилра дурести лерри: «Ухъна Будай левгIев гIякьлулизивад ухъи урги. ГIяярбашару гIебшнила манзил? ИлкIун гьачамалра гIяяр вякьунсира ахIенри. Тамашала анцIбукь ахIену? Илала хабчаблира селрацад балуси агара. ГIе, урши дергълизив, гьанагарси балагьли мурул арухили-пякьирла гIякьлу бамкьахъурли бургар. ГIур се биру, илгъуна бурги кьадар. Аллагьлизи шукрудикIеная...»

Кахси царил анцIбукьли шантази ухънала бебкIа хъумартахъур. БархIехъ кьанни ургубаларад чаррулхъуси букIун ГIялила чехьери рурси, чили–саррил цIахрарили, кIинайс гIяндрушили авлахъличир лайракIили раргиб. Шантачи гьаб–уб агарси урехи чебихьун. Цалра хъяша, ухъна–хъия, хьунул адам (ара–сагъти мурул адамтикIун дергъла майдайчибри) чиналра дурабухъес бирули ахIенри.

«МяхIкамдеш барая! Шиличирад гьарахъмадиркудая!

ВацIа–къада вайнукьябани дицIили сари. Илдани чичилра уркIецIихIебиру. Чумал колхоз хъямдарили сари, адамти кабушили саби. Вария, сахъли диирая!» — иргъулри гьар чинаралра уркIбази урехи хьурабирути дугьби.

Военком хъули ацIибхIели, Салимат, шайтIан чирагъра липIбикIахъули, бяргIибси анкъила гьала кариилри. ЦIудара хIева ибулри. Саламлис жавабра чархIебарили, бекI гьакIбариб. Я лерси мерличирад вяшхIерухъун.

— Нушала опергруппали алавчарти лерилра вацIурби ва шурмала лесми чедидяхъили сари, — гьайухъун военком. — Ил варгес дирули ахIенра. Черрерхи, неш, илала бунагьуни дахъдаили сари. Эгер уцес хIебикалли, гIурра имцIадирар... Жаваб хIелугули, хIянчира тIашаили, рухъна гIяхIцадхIи анкъиличи вякьризур. Ахирра илала кIунтIби вяшдухъун:

— Уцая, кавшая!

— Ил левси мер белгили ахIен. Чумал вайнукья райбиубли някъличи бакIили саби, илдани «Къагъбиубси бецI» ибси илала чеу саби балуси. Сай чеибси агара...

— Набзибад хIед се дигулри?

— Селра, рахли иша...

— Иша къагъдиубти буцIи хIедашар! Кавшая!

Нешла чIумаси жаваб военкомлис тамашабизур:

«Марли, илкьяйда пикририкIес рирусив неш сунела уршиличила? ИлискIун сунени жан дедибти сари? ХIятта ил жаллад, жанивар, ряхIмуагар хIиллакар виалра... Юх, илгъунти нешани бахъал хIебирар. ЧIумаси уркIила регI кали сари. Илини набзи къяна бурули ахIен. Эгер урши сунечи дакIуухъи виалри, сеннира нушази балахъи. Ил секIайчи ну ташмишикIес хIейрус». Салиматли гIяхIял мурт арякьуналра пикрихIебариб. ХIянчира таманбарили, мурулла буркьа хIякаличи, гьалли анкъила гьала, хъаррихьун: камсиван шайчирикалрира, гIур кьалли абзур дуги хIуйчи хIули кьяпIбарес хIерири. Пикрумала бакилизирти мачни садирхъули, декIли гьигьрулхъи.

Сецад замана шалгIеббухъунал, багьлали унза жикьбухъун. УнабурхIличиб хъули кахIебарцесигъуна ахъси, цIудара къаралди дакIубиуб.

— Неш! Ну сайра, хIела ГIяхIмад, — гъайбухъун къаралди.

— ГIяхIмад?! Дила урши?! Юх, ГIяхIмад вебкIила урегал баз шалгIердухъи сари, — хIякаличибад бекI ахъхIебуциб нешли. Илала я уркIрухъни я тамашариъни аги. Ил гIядатла анцIбукь сабхIеливан, паргъатлири.

— Нуни дудеш вебкIнила хабар аргъира, неш, амма вакIес хIейубра. Черрерхи... Наб илгъуна кьисмат кьадарли бурги...

— ХIуни кавшибси дудешла хIу муръаличи кайэс гьанбикибу?

— Ил се хабара, неш, дудешличи нуни някъ ахъбуцес вирасив гьатIи?

— Виъра виубри, кара кавшири. ХIуни ил кавшири!

Дудеш кавшибси душман хIу сайри!

— МарикIуд, неш, хIу хатIариркулри.

— Юх, ну хатIарикес хIерирус. ХIу гьавухънила хабар нушачи баибхIели, дудешли сай вебкIнилизи халбариб. ХIечира лягIнатбушиб! — илини бекI ахъбуциб, хIякаличи карииб. Уршила дяхI–някъ чедиули ахIенри, унабурхIличиб вяшхIебулхъуси цIудара къаралди сабри. «Белики, чехIедаили гIяхIил биэс, — рикIулри ил сунези сари, — пикрумазив увла ГIяхIмад кали наб гьалаб саби. ЦIудара душман дугелира хIерелира цIударли вирар...»

— Гьу, вакIалра селичи вакIилри? Гуш–мага виубли хIейиши? Агара селра хъулиб хIед кабихьеси. ХIуни хъямбарибти ятимтас дутIилра. Гьанна нура гушлира.

— Неш, гIязабмаркIаба хIунилра. Наб дебали гIядабли саби.

— ХIед? — ил абдалриубсиван дукарряхIиб. — Къагъбиубси бецIлисра гIядабли бирусив? БукIун ГIялила рурси цIахрарибси ва карушибси хIедра гIядабли бирусив? Я?

— Неш?!

— Гьу, хIейгидилзулив нуни дурути? Гьанна хIед калунси ца саби — нура карушни. Наб–декIар дунъя се бариша? Жяв–жявли дила Будайличи раасли, дилара игъбар бирар. Ил секIайс хIуни кумекбарес вируд. ХIукIун адамти кабуршес бурсикайублири! Нура карушаба!

— Неш?! УркIецIибара набчи.

— Аллагьлира мабараб хIечи уркIецIи! Дила душман!

— Нуни лерил секIал аргъира, неш... Аргъира, хIезибад хIялалдеш сасес хIейрни. Ил бархьсира саби. Я бебкIализивад урухкIули ахIенра. Наб гIямру гIязизти итхIели сарри. Дявила майдайчир. ХIярхIубала заблиур. Дила мякьлабти вецIани юлдашуни, къялкъяли удути кьарван, кабиркухIели. Наб итхIели вебкIес хIейгулри. Агь, бахъ хIейгулри! Наб жан гIязизлири, неш. Иргъулрив?! — Иргъулра. ХIед гьанбиркули бургар, дудешлис жан детIили дурги или?

— Юх, наб ил вебкIили хIейгахъира, амма, хIела гъай хIясибли, ну сабабли ветаурлира.

— ГIе, хIу сайри. УркIи бебкIили гIергъи адамла чархлизиб се кавлана мицIирли?

— Неш, бура набзи, хIед дигуси. Ну хIядурлира... Дила хIиличил цIахдеш чебихъис!

— ХIейруд, паргъатии, хIела хIи хIедиур лерил бунагьуни черахъес...

— Иргъулра, неш, чинабалра наб ряхIму агара.

Чинабалра... Гьу, диур дурибтира. Ну аркьулра, неш. ЖягIял КьапIа шурла леслизив вирус. Ил мер хIуни балуси саби. Бура наб гIергъи гIярмицуни бархъахьес... Бура цагIяхIил балкьаахъесра. Ну илдани туснакълизи архIекура. Юх, илдани ну кавшесцун бирар. ИлхIелира, дявлизив, къяйк–къуйклизив... ГIяхIли кален, неш! Унзала гьалабад уршила къаралди бегъуб. Марли, хIуруцIлизив сайрира ил иша вакIибси яра муэрлизив сайрив гьатIи или, сунечи сари хIерирхули, нешли хIулби суркдариб.

Ил гьанкIлизир ахIенри. Михъирлизибад кьутIкьуси симкь дураберхур...

ВацIала ургабси кьяшла дякьличирад аркьулри цIудара хIева черси назикси хьунул адам. Ил рамсурлири, замана–замана тIашризурли, ахъибси гьунчи ласрирхъулри, буцIарси бархIили ремжахъурли, илала анда майъализибри. ЦацахIели ил гьигьбатес гьунила дублаб къаршибикибси кьадаличи карирулри ва андаличибад хъат чедибуркIулри. Някъбазибси бергараг кьукьубачи кабирхьулри.

«БахъхIиагарли галгубани чула палтар дарсдиру, — пикрирухъун ил, багьлариубли, гIебшнила ранганази белхIунси вацIа хIербирули. — Гьанбиркур, хъалладиубли ца жумягIра архIебякьи, Будайра нура урцул дяхъес дакIили. Тяп иш манзилри итхIелира. Колхозли урци–уркурра гибтири, хIушаб яниличи хIядурдеш хIяжатлину, дузеная, хIердиая, жагьилти, или.

ИлхIейчирад сецад дусми шалгIердухъив, амма иш вацIара, ишди дукьбира, муза–къадара селрацад дарсдиубли ахIен. Адамла гIямру сецад къантIти дуилил?! ХIязлис ахIен кьалли, улкьайлавад гьаввакIили, дунъяличи хIеризурли, гIелавяхI ласяхънигъуна саби или бикIути. Кункли ардякьун дусми. Арякьун дила Будай, нура рахъхIи кахIевлас. Дунъяла иш жагадеш биалли кавлан, гьар дус буркьра бирули, сагара бирули... Гьу, диур пикруми, мурткIал илдас ахир хIебирар, набкIун КьапIа шурла лесличи раэс халаси гьуни кали саби. Ит дубурла лаг ахъасли, гIур уркIилис бузес гьамадбирар ».

Салиматли дукьби агарси, мер–мерличир дургла ва мяхIяулла кьадубачилси катруг гIелаб батур. Гяв– гяв лусентар къадализи карацIиб. ХIеркI биштIалири, дегъти бурхIназиб лагьбикIуси берхIили сунела милиги ахъес бержибсигъунари. ХIеркIла къаркъубачи карилзули, ил ахьти шурмала лесла удибси абзурси къаркъала кьасиличи ретацIиб.

Илабад бехIбирхьулри лацван тIашкабизурси лусен. КьапIа шурла лусен. Салиматлис ил ура тамашабизур, сенахIенну илабад ил бекIлил кьапIаличи мешули ахIенри. Ашкарли, царил шайчибад яра гьарахъихIибад илкьяйда чебиуси бурги. Лусенна бегIла чедиб гавли берхьурси шурмала гъярбик лебри. Ила гьар–гьар адам ацIес хIейри, дугIла гIежа–къяй ахIедацIалри.

Салимат рахъхIи хIерли кахIелун. Гъярбиклизивад, тупангра някълизи цIацIабарили, ГIяхIмад дуравхъун, гьалли лесла кьасиличив алав–гьалав хIеризур.

— Неш, хIу сен иша ракIибсири!? — вявбяхъиб илини. — Яра илди илцадра набзибад урухкIулив, хIура ила тIашратурли, вацIа–кьадализи дигIянбикили?

— Ишав чилра агара, кацIи шурмачивад, — иб нешли, вяшхIерулхъули.

Камсиван пикриухъи, ГIяхIмадли тупанг хъябличи чекахъиб.

— Се декIардеша, неш жирикIули гIергъи кацIес гIягIнили саби...

Салиматла гьалав тIашлири зурбаси, гъезли верхъибси, гавли гягIикIуси мурул адам. Илала дяхIличир сунела ГIяхIмадла селрацад лишанти аги. Илди дарсдиублири. Хаслира хIулби! ХIязлис буили ахIенгу илис Къагъбиубси бецI или чеу бихьибси. Илала хIулби бецIла детаурлири. Гъуршаби, ламартла лямцIличил ухути, къиздикIути.

ГIяхIмад вас–васъайчил сагали мякьларти кьадубачи хIеризур ва нешличи вяхIчили журуга къаркъаличи кайиб.

— УрухмакIуд, чилра агара, ну сарра хIечи ракIибси...

— Сен гьатIи? ХIуни илдази хIебагьахъуррив?

— ХIебагьахъурра. Сегъуна виадра, хIура урши сайри. Пикрибара, наб сен–сен бирара, дила хIулбала гьалав хIу урхIли кавшадли?

— Илдани кьалли, неш, ну гьамадли кавшесра хIебирар. Бахъалгъунти нуни ибгира... Дигалли хIуни ил секIал барес рируд, неш. Ма, игьа дила тупанг. Къяйкбара. Белики, илхIели хIуни ну хIялалватиша? — илини нешлизи тупанг гьабуциб.

Салиматли сахIесиб, хIедакьибсила гIердарили, сунени сабухибси бергараг гьаргбариб.

— Набзибад касибси хIялалдеш хIед биуру? ХIуни кабушибтала хIяжатли ахIену?

— ХIейруси барес хIейрар, неш.

— Аллагьлизивад уруххIекIулрив?

— Эгь, илди гъай, неш, набчи алтIути ахIен. Бура, хIу селичи ракIибсирил?

— ХIу кавшес ракIибсира.

— Илгъуна кьасличил ляркьухIели, дудешла тупанг кахIесили, беркала барх касилригу?

— Даг хIериубра хIед кьацI кабихьес. XIед ил дудешла юртлизиб бахъ хIярамсирину. Иша барх касира...

— ГIяхIна, биаб хIу рикIусира. Ма, иш тупангра, хIела някъбани барибси кьацIла тIем багьайчи ну ватаба, гIур къяйкбарес рируд. Илини гуж–гужли тупанг нешла някъбази бедиб, сай биалли, ца някълизи бехIцIарила бутIа, итиллизи ниъла шиша касили, укес вехIихъиб. Сепайда, хIебикиб илис нешла бехIцIарила тIем багьес. Гьала-гьала чуйнарил хупIикунси ниъла шиша някъбазибад кабикиб ва бутIнадбиуб, кIинайс, бехIцIарира батаили, илини кIелра някъли кани буциб... РабчикIули нешла кьяшмала гьала геркавхъун.

— Неш, се барри хIуни? — хIилхIи иб илини.

Илала дяхI илхIяйзир цIударли хьанцIдиресдяхIиб.

— Ил хIед бебкIала кьутIкьудеш саби, урши. Кьабулбара, сецад декIли биалра, — Салимат аризур, тупангра хъусбарили, шурмазив герикIуси уршиличи хIерхIеили, гIеларяхI ганзрухъун.

— Неш! Малтаба ну иши гIязабтазив... Къяйкбара тупанг! НукIун хIела урши сайра?

— Дила урши вебкIила урегал баз дикили сари... — неш гIур иличи ласхIеряхъиб.

РакIибхIеливан ряхIятли Салимат къадакад гIеларяхI ратрихьиб. Амма илала хIулбира, шакдеш агарли, нургъбази гIеладикиб...

Мой сын — мой враг

 

Дал Всевышний Аллах сына Будаю и Салимат, первого и последнего, когда каждому из них перевалило за пятьдесят.

Обрадовались супруги, словно пророк Ибрагим, которому тоже Аллах дал сына Исмаила, который потом должен был стать агнецом. Будай и Салимат стали возносить в молитвах благодарности господу без конца. С того дня старое ореховое дерево, росшее у них перед домом, успело сменить свою листву восемнадцать раз. Ахмед вырос, раздался в плечах, ростом вышел высоким, голова стукалась о дверной косяк, сказочный красавец-джигит. И всякий раз, когда он уходил из дома, Салимат нашептывала про себя: «Ту-ту, машааллах! Не сглазить бы!» Будай и Салимат стеснялись вместе с сыном ходить в гости: многим трудно было поверить, что Ахмед их сын, ведь Будай уже сгорбился, а лицо Салимат сморщилось, словно высушенная солнцем морковь. Да, старость брала свое, как молодость — свое.

Однажды, сидя вдвоем под навесом, Будай обратился к жене:

— А не пора ли нам подумать о дальнейшей судьбе нашего Ахмеда? У горцев три обряда не откладываются на завтра: своевременно предать земле тело усопшего, покормить гостя и поженить взрослых детей.

— Я давно уже замечталась об этом, мой Будай.

Думаю, девушку ему нам долго не придется искать, — словно ожидая этого разговора, ответила Салимат.

— И кто эта красавица, решившая украсить жизнь нашего сына? — Этого я не могу сказать, хотя уверена, что Ахмед просто так не загуливал бы до утра.

— Ну, хорошо, поговори ты со своим сыном, а я подумаю о предстоящем свадебном торжестве...

Но не привелось постаревшим родителям погулять на свадьбе сына — война началась. В первых рядах мобилизованных оказался и Ахмед. У стариков сердца разрывались — ведь единственный сын уходил на фронт, и кто знает, увидят ли они еще когда-нибудь это мужественное лицо Ахмеда.

Сидя у очага в раздумьях, безутешно коротали вечера Будай и Салимат. Ожидая вестей от сына, они уходили в свои думы и часами не общались, словно потеряли дар речи. Шестой месяц миновал с тех пор, как Ахмед покинул родной дом, но ни одного письма от него они еще не получили. Как тут не тревожиться? Неизвестность изъедала их, как червь яблоко. Видя, как мучается Салимат, Будай говорил: «Ты не очень тужи, моя старушка, нет письма, это еще не значит, что нашего сына не стало. Ты погляди, сколько вокруг таких, как мы, которые проводят дни и ночи в ожидании. Или тех, которые уже успели получить похоронки по мужьям и сыновьям. Кому теперь легко?..»

Однажды ранним утром к ним пришёл из района военком, одетый в офицерскую форму, с оружием на боку. Он был немногословен, коротко поговорив со стариком Будаем, стал расхаживать по комнате, заглядывать в смежные комнаты, будто производил обыск в их доме. Наконец, он прямо взглянул на хозяев дома, которые были удивлены его поведением.

— Когда вы получили очередное письмо от сына? — спросил он.

— Мы еще не получили ни одного письма, — ответил Будай.

— Что? Ни разу не писал, что ли?

— Ни разу... Случилось что-то недоброе?

— Случилось, разумеется. Ничего хорошего...

Слова военкома, словно иглы, пронзили сердце Салимат.

— Вай Аллах, мой сын! Мой Ахмед! Пусть я умерла бы, чем такое услышать! — укрыв лицо руками, Салимат рухнула прямо на пол и стала громко причитать. Будай тоже побледнел, руки его задрожали.

— Успокойся, мать, ваш сын жив, — военком достал из гимнастерки письмо. — Правда, до нас дошли совсем не добрые вести... Возможно, скоро он объявится у вас.

— Ахмед? Домой... Как же так? Полгода, как он воюет... Разве так скоро бойцов отправляют в отпуск? — недоумевал Будай.

— Отец, я не хотел вас огорчить... Понимаете, ваш Ахмед дезертировал, сбежал с фронта... Оставил поле боя и сбежал...

— Быть такого не может! Наш сын не может быть предателем...

— Я понимаю, отец, вам тяжело слышать такое... Вот письмо от командования, отправленное к нам в военкомат, — комиссар протянул письмо хозяину. Будай раскрыл вчетверо сложенный листок бумаги. Тем временем, придя в себя, Салимат тоже поднялась и заглянула в письмо. «...дезертировал Ахмед Будаев. Примите меры по задержанию его на месте...» Эти слова пулями пронзили тела Будая и Салимат.

Будай уронил письмо и закачался, едва удерживаясь на ногах.

— Отец, на войне всякое бывает, — комиссар поддержал старика и усадил его на табуретку. — Ну, вы не очень переживайте. Ещё не всё потеряно... Объявится, пусть явится в военкомат с повинной... Мы его обратно отправим на фронт, чтобы он искупил вину, чтобы по-настоящему Родину защищал...

— Нет у меня больше сына, — тихо проговорил старик, уставившись в угол комнаты и скрывая озабоченность на лице.

— Я вас понимаю, но еще не всё потеряно, — вновь повторил свои слова военком. — Главное — найти его, пока он не примкнул к «лесным братьям». Я уверен, что он придёт к вам... Он ваш сын и должен прислушаться к вам. Другого пути у него нет! Поймите, были подобные случаи, и мы возвращали беглецов с поля боя обратно на фронт...

— Нет у меня больше сына!

Салимат не сказала ни слова: продолжая плакать, она обняла мужа.

Попрощавшись, военком ушёл.

Страшная весть тисками сжала сердца бедных стариков. Их слабые тела ещё больше сгорбились и съежились. В доме повисла такая тишина, будто в нем лежал покойник, и никто не собирался его хоронить.

Три последующих дня Будай не притронулся к еде, почти не разговаривал, днями и ночами тихими шагами ходил по комнате из угла в угол. Он ни разу не вышел из дома, не показывался на годекане, словно сам себя заточил в тюрьму, приговаривая: «Аллах, забери меня к себе, пока люди не узнали о позоре, который постиг мой дом. Хватит мне той жизни, которую я прожил. Прошу, забери меня из этого земного ада...»

«Мой Будай, может, не так ещё поздно, как говорил военком, — повторяла Салимат. — Может, наш сын одумался и сам вернулся на фронт. Если не так, он, наверное, уже появился бы у нас. Может, не стоит нам так убиваться?..»

Салимат не могла всегда оставаться дома, как муж: ей надо было ходить за водой, выгонять корову в стадо... Увидев двух беседующих односельчанок, она спешила к ним, узнать, о чем они говорят, знают ли они о низком поступке их сына. Благо, пока ей не пришлось услышать что-либо подобное. Она в мыслях благодарила военкома за то, что продолжал хранить эту тайну. В один ненастный вечер из сельской отары не вернулась единственная коза вдовы Гидаят. С фермы, где караулил старик Гапизгаджи, украли кур. У кого-то пропали овчинный тулуп и черкеска... И никто не мог сказать, кто же повадился у них воровать.

Только успела Салимат закончить заутренний намаз, в ворота постучали. Салимат спустилась во двор и за воротами увидела соседку Шарипат со своей десятилетней дочерью.

Как только они поднялись и вошли в комнату, Шарипат упала на колени и громко зарыдала. Дочь ее, выпучив глаза, молчала и смотрела то на мать, то на хозяев.

— Джан Аллах, что случилось, сестра? И почему такой плач поднимаешь в нашем доме? — спросила Салимат.

— Это он... он отобрал всю муку. Хоть бы оставил на одну лепешку для моих сирот... — сквозь рыдания стала объяснять соседка.

— Кто отобрал?

— Ваш сын Ахмед... Мы возвращались с мельницы Абубакарла Ахмеда. В долине Камку... Сказал убью, если добром не отдадим муку. Перепуганная моя дочь Мисай заплакала... Как я могла отказаться? Он наставил на нас ружье. Словно зверь свою добычу, вырвал из моих рук торбу с мукой и исчез в дебрях у опушки леса... Джан Салимат, это был ваш сын Ахмед. Я же не ослепла еще, сразу узнала его... Что мне теперь делать? В доме у меня хоть шаром покати. Так у меня дети с голоду помрут... Вай Аллах, как мне быть...

— Шарипат, ты ошиблась: мой Ахмед воюет на фронте...

— Могу поклясться на Коране, это был он! Я еще не сошла с ума. И дочь моя Мисай это подтвердит... Салимат, не желая верить тому, что сообщила соседка, хотела, было, еще что-то сказать, но Будай положил руку ей на плечо.

— Хватит! Принеси муку, которая осталась у нас в ларе.

Разговор закончился. Когда торба с мукой оказалась в руках соседки, плач прекратился.

— Аллах да пребудет с вами! Даю вам слово, я ничего не видела, и дочь моя будет глуха и нема, как рыба! Ушла Шарипат с дочерью.

Салимат, огорошенная, оставалась сидеть на полу. Лишь когда увидела, как Будай берет со стены старое ружье, она поднялась.

— Вай Аллах, что ты задумал, мой Будай?

— Ты прекрасно знаешь!

— Решил убить сына?

— А что мне остается?

— Рука у тебя поднимется на единственного сына?

— Даже не задумываясь, моя Салимат. Ахмед не наш сын! Он изменник и трус! Он зверь, которого надо остановить! И это должен сделать я!

— Может... — Салимат осеклась, потому что муж одним взглядом дал ей понять, что разговор окончен.

На следующий день впервые Салимат не успела вовремя выгнать корову в стадо. Проводив Будая в горы, она присела на крыльцо, стала плакать и причитать.

Старушка не заметила, как наступили сумерки, затем ночь и новый день. Из-за той горы, куда ушёл Будай, уже успело выглянуть солнце. И неизвестно, сколько бы ещё она оставалась на крыльце, словно окаменевшая, если бы из хлева не стало доноситься протяжное «Му-у-у».

В час полудня люди услышали громкий зов чабана с горного перевала и в селе поднялся переполох. Салимат, объятая тысячью тревожных мыслей, была в неведении, когда односельчане доставили к ней бездыханное тело старика Будая.

— Убили? — как бы вне себя спросила она.

— Нет... Нашли на горном перевале его остывшее тело. Очевидно, сердце не выдержало...

Закончились дни траура. Односельчане ничего не могли знать и о смерти Будая, и о том, почему старик с ружьём за спиной решил поохотиться. «Наверное, свихнулся старик, — говорили на годекане. — Какая охота в эту пору? Да он же лет двадцать ружьё в руки не брал. У них сын воюет... Неизвестность, очевидно, сводит с ума старых родителей. И Салимат не может толком объяснить, что произошло с мужем. Да, война никого не щадит...»

Другая страшная смерть совсем вывела из себя жителей села. Дочь чабана Али, возвращавшаяся поздно вечером из стана чабанов, была обесчещена, задушена и брошена в овраг. Страх обуял людей: как опускалась ночь, никто уже не смел покинуть свой дом. «Будьте осторожны! Старайтесь не покидать село в одиночку... В лесах и ущельях завелись вооруженные качаги, которые не щадят ни стариков, ни женщин, ни детей. Уже успели они разграбить колхозные закрома хлебов, убить безвинных людей, надругаться над девушками...» — эти ужасные новости вселяли в людей страх.

Когда военный комиссар снова объявился у них, Салимат сидела у неразожженного очага и шила себе платье из чёрного дукуми*. На скрип двери она подняла голову, а потом, увидев знакомую фигуру комиссара, как ни в чём не бывало, продолжила своё шитьё.

— Я стучал, вы не отозвались, — сказал военком. — Опергруппа милиции рыщет дни и ночи в лесах и ущельях. Успели изловить десятерых «лесных братьев», но не могут найти вашего сына. Он ловко скрывается и уходит от нас... Простите, мать, за вашим Ахмедом уже не одно преступление... Салимат не сразу ответила. Отложив шитьё, она, наконец, обернулась и сказала:

— Найдите и убейте его!

— Это невозможно, мать, — военком был поражён ответом старой горянки. — Никто не знает, где он скрывается, нам же известно лишь его прозвище «Бешеный волк». Он очень жесток...

— Что вам нужно от меня?

— Ничего, мать, вдруг, если он к вам наведается...

— Бешеные волки к нам не ходят! Убейте его!

Комиссар подумал: «Какое сердце у этой старой матери? И какая мать, даже зная, что её сын убийца и насильник, скажет такое? Нет, он не приходит к матери. Это точно! Если бы «Бешеный волк» посещал дом родителей, рано или поздно узнали бы односельчане. А такая мать и вовсе не утаила бы! В этом у меня нет сомнений!..»

Салимат даже не заметила, когда ушел комиссар. Закончив шитье, она прилегла на шубу своего Будая, которая после его смерти была всегда разостлана перед очагом. Спать не могла: лишь вздремнув, вздрагивала от кошмарных снов, а потом долго еще не могла сомкнуть глаз.

Жалобно взвизгнула дверь, и на пороге показался темный силуэт высокого человека.

— Мать! Это я, Ахмед, твой сын, — послышался ей знакомый голос.

— Ахмед?! Мой сын?! Нет! Сгинь с моих глаз, шайтан! Бисмиллах, бисмиллах... С тех пор, как умер мой Ахмед, прошло шесть месяцев и восемь дней, — она не подняла голову и не шелохнулась. Она сохраняла покой, будто ничего странного и не происходило.

— Мать, я узнал о смерти отца, но не смог прийти на похороны. Прости, мать, видно, судьба у меня такая...

— Как ты мог прийти на похороны убитого тобой же отца?

— Что ты говоришь, мать? Разве я смог бы поднять руку на собственного отца?

— Ты смог бы! Ты отцеубийца! Ты душман! Чтоб тебя Аллах покарал!

— Не говори, мать, ты ошибаешься...

— Нет, никогда я не ошибалась... С того дня, как мой Будай узнал о твоем предательстве, он считал себя заживо погребенным. И тогда он тебя проклял... — все же Салимат подняла голову, но лица сына не сумела разглядеть. Она видела только темную огромную тень, заслонившую порог.

«А ведь хорошо, что не могу увидеть его лицо, — подумала она. — Пусть останется в моей памяти лицо моего родного Ахмеда. А у черного врага и тень может быть только черной».

— И зачем пожаловал ко мне? Проголодался? Хочешь поесть? Нет у меня куска хлеба. Всю муку раздала сиротам, которых ты ограбил... Теперь и мне пора сдохнуть от голода...

— Мать, если бы ты знала, как мне тяжело...

— Тебе? — словно сумасшедшая, мать громко рассмеялась. — Разве бешеный волк тоже может страдать? Тебе, обесчестившему и задушившему дочь чабана Али, что, может быть тяжело?

— Мать?!

— Что? Не хочешь слышать то, что тебе слух режет? Но у тебя осталась еще одна жертва: убей меня! И ты почувствуешь облегчение... Мне уже этот мир не нужен, надо мне поскорее добраться к моему Будаю. В этом ты можешь помочь... Ты уже обучен убивать людей. Ты это можешь... Убей меня!

— Мать! — словно плач вырвалось у него. — Сжалься надо мной!

— Пусть Всевышний Аллах над тобой сжалится! Отцеубийца!

— Да, я уже все понял, мать, — неожиданно мягко сказал качаг. — Понял, что нет мне от тебя прощенья.  И ты права, мать, но знай: я не боюсь смерти. Мне жизнь была дорога там, на поле боя, когда снопами ложились рядом со мной трупы моих друзей... Там не хотел я умереть. Ах, как была мне жизнь тогда дорога! Ты понимаешь меня, мама?

— Понимаю... Думаешь, отцу надоело жить?

— Мать, я готов на все! Я сделаю то, что ты скажешь. Я готов смыть своей кровью позор с нашего рода...

— Не получится: не хватит твоей крови, чтобы смыть грехи за всех твоих жертв.

— Я все понял, мать... Я понял, что нигде не будет мне пощады. Нигде! Ни на этом свете! Ни в аду! Хватит! Я ухожу, мать. Завтра меня могут найти в ущелье Капа Шурла Бах... Ты знаешь, где это. Скажи, пусть придут за мной... Скажи, чтобы хорошо вооружились. Живьем они меня не возьмут. Они могут только убить меня, если я их не прикончу. Оставайся, мать, и говори себе, что сына у тебя не было...

Исчезла тень у дверей. «Было ли это наяву или мне причудилось?» — подумала Салимат, потирая себе глаза. Нет, это был не сон, и мать горько вздохнула.

Вот пробирается по лесной тропинке старая горянка, вся в черном, с узелком в руках, не озираясь вокруг, равнодушная, казалось бы, ко всему. Устала, вспотела, но продолжала свой путь.

«Боже, как быстро время летит, — думала она. — Впервые Будай привез меня в этот лес на арбе. Мы тогда только поженились. Председатель колхоза сказал, что надо молодым обустроиться, хозяйство свое поднять. Дал нам арбу и волов, чтобы дров запасли на зиму. Сколько лет прошло с тех пор, Будай ушел от меня к праотцам, голод унес сотни жизней. А вокруг леса, горы, долины, ручьи — все осталось таким же, каким было сотни лет назад, останется и после нас. А теперь, хоть и устала, хоть и сердце бешено колотится в груди, надо мне добраться до ущелья Капа Шурла Бах...»

Остались позади поляны, поросшие густыми кустами мушмулы и боярышника, скоро она очутилась в ущелье, где тихо журчала речка, а над ней высились отвесные скалы Капа Шурла Бах. Уставшая и измотанная Салимат выбралась к большому валуну, наполовину осевшему в грунт и ил. В нескольких шагах от валуна стеной поднималась высокая скала с небольшими уступами, где росли редкие кусты карагача. На самом верху скалы виднелась расщелина, вход в которую был прокопчен дымом.

Ждать ей пришлось недолго: из расщелины вышел на уступ скалы Ахмед с винтовкой наготове. Он с опаской огляделся вокруг.

— Мать, ты почему здесь? — окликнул Ахмед. — Эти энкаведешники так боятся меня, что тебя прислали наперед, а сами попрятались по кустам?

— Сынок, здесь никого нет! Спускайся ко мне! — позвала Салимат.

Ахмед, немного подумав, взял винтовку за плечо и стал спускаться по скале: «Мать позвала — надо спуститься...»  Перед матерью предстал высокий, здоровенный лесной человек, волосатый, пропахший дымом.

Салимат, как ни старалась, но не могла увидеть в нем родные, до боли знакомые черты. Не зря люди прозвали его Бешеным волком, его взгляд, словно взгляд хищника, пронзающий все вокруг жадными острыми стрелами.

Ахмед вновь оглядел росшие рядом кусты карагача, затем присел на валун напротив матери.

— Сынок, ты не бойся, я одна пришла к тебе.

— А где энкаведешники? Ты их не предупредила?

— Зачем? Какой ни есть, но ты сын мне. И я не хотела бы, чтобы чужие люди на моих глазах убили тебя.

— Мать, я не боюсь... Я бы многих успел уложить пока живой... Ты права! Уж лучше мне уйти из твоих рук... Вот тебе винтовка — пристрели меня, — и он протянул маме свою винтовку.

Мать не взяла оружие в руки, сделала вид, будто ничего не слышала, стала развязывать свой узелок.

— Ты хочешь мое прощение? Не боишься божьего гнева?

— Нет смысла, мать, всё кончено. Только не пойму, зачем ты проделала такой путь, чтобы увидеть меня. Ты же говорила, что я тебе уже не сын, а душман?

— Да, ты душман, и хочу твоей смерти... Но перед смертью я хотела напоследок угостить тебя хлебом, сделанным моими руками.

— Это можно... Мать, ты потом пристрелишь меня... — он всё-таки положил винтовку на колени матери. Потом откусил кусочек лепёшки, запивая его молоком из бутылки. Но так и не удалось Ахмеду доесть лепешку: сначала из рук его выпала бутылка с молоком и разбилась о камень, потом лепешка скатилась по валуну. Он схватился обеими руками за живот, лицо посинело, в страшной боли глаза выпучились. Еще минутка — и он, громко хрипя и дрыгая ногами, стал валяться на валуне...

— Мать, я знал, что так будет, — с трудом произнес он.

— Это смерть, сынок, почувствуй ее и для себя, — Салимат поднялась, забрав с собой винтовку, стала обратно спускаться на тропинку.

— Мать! Не дай мне мучиться... Пристрели! — закричал ей вслед Ахмед.

Но мать больше не обернулась к нему, обливаясь горькими слезами, она лишь прошептала: «Не было у меня сына...»

 

* Дукуми — домотканая материя.

Рейтинг@Mail.ru