Отец пророка

Автор:
Магомед-Расул Расулов
Перевод:
Магомед-Расул Расулов

Масандил

 

– ГIяхI сягIят бираб!

Масандилла гIела хъянтIализи хьуна ванаси гьигь чегиб, хъуцIрумачи някъби малхIямли гачдяхъиб. Мурул тамашайуб, бара гьаргдарибти унза кьяпIдариб, тIашизур.

Шила дура архIяли аркьухIелицун ахIи, юртличибад хIябал ганзла тяйдиси гIевдухьлизи аркьухIелира илизи Кумсият даим «ГIяхI сягIят бираб!» рикIусири. Амма сунези ил ишбархIиван ванали гъайрикIули, ишбархIиван карцIли сунечи гъамриубли Масандиллис гьанхIебиркур. ХIятта илди гьаман тикрардирути гIядатлати, урчила буркьа лутIиван делкунти, дугьбазибра ил ванадеш гьанарулри. Ласяхъили, ил кIапIруцес гIяхIсири, амма ил барахъес илис някъбазирти таврара бардара диргаладулхъулри. Бархьаначи буралли, илгъуна сабабличи ил разилири: илис ляв-хIяршикIес хIейгахъи.

Кумсиятлира иличи илцад-декIар халаси пикри бяхIчихIейи. Муруй сунезиван, цархIилтани чула хьунразира дигайличила дахъал гъай хIедирни илини балулри. ЧIянкIли гIяхIси девра ванаси лявра хьунуй селрайчир дурхъали чедиънила, илдачи илала хIяжатдеш сегъуналра манзиллизиб кахIебурхнила Масандиллис хабар аги.

Унзала гьалавси мурул Кумсиятли, архIяличи гьуниввалтуси урши нешливан, мяхIкамли къужвариб.

Хъуливад дуравхъи, Масандилли рахIятли гьигь абатур, шила чIяртIа кьакьакадли къалабахIейкIули ватихьиб...

Мегьла устнала ши Лачин дубурла хъар бекIличи мерлабиублири. Цаличил ца абздикIути дагънала гIугIули шаладикайчи ши бучIесаилри. Улкьайти духъутIдирули, чиргъми улкулри. Ши дуб-дубли чебсаргъулри...

Кани изесбяхIилрил яра кьакьаси сири анцIбукьи висусирил, чила сайрил дурхIяли хапли вайси тIама каиб.

Масандилличирад гьарахъли ахIи къапу гъярчIдухъун. Белики, Масандил кьяйдали, илра га дарес вацIализи дуравхъунси уста виэс? Яра мирш-кьякь, урчила лутIми, гIябли... дучили базарличи аркьуси адам виэс? Яра... чи-дигара виабгу сай, се декIардеша?..

ЦIяба-хьанцIа зак шалахъбирулри. Дуб-дубли урми дилшулри. Ши-алавти дубуртира челис-че гIячихъдирулри.

Шила дублаб, ахъли гъямбикIули, Масандиллис кецIа гьунибаиб.

– ГъямбикIен, гъямбикIен! БиштIахIели гъямхIебикIуси кецIализибад гIyp сегъуна хя бетарара? – иб Масандилли, пишяхъили гIела ласирхъули.

Масандил разилири. Илини даг ханжултала гьарли-марси устала у сархилри. Чула гIямрула гIямру гIевдухьлизиб бузути, амма илгъуна уличи лайикьхIебикибти устни шилизиб камли ахIенри... АвцIали дус вирули, сунела гIямру ишдуслизирван гIяхIил гьардизурли Масандиллис гьанхIебиркур. АнцIбукь сунела пагь кьиматлабарнилизибцун ахIенри. Ил хьунуйра дурхIнанира разиирахъулри. КIелра уршилизиб устала санигIятличи иштяхI вяшбухъири. Нешли бируси бирес рурсира бурсикарирулри.

Масандилла хьунулра мурулла хIурмат-кьимат ахъдуцес балуси, хъалицIа дигуси, бикIуливан, шайтIанван сарерхурси адам сарри. Муруйчи гьимрукIили, сунези уркIи гьаргбируси унра хьунул адамлизи Кумсиятли мурт саррил дурибти дугьби шила адамтани гьаннара гьандиркахъули бирар: «Ил хIела мурул виалли, гIярзмарикIудну, гьарли-марси хьунулван хIеррии: илини xIy савли къярдаличи черяхIкайхъули, бархIехъ уркайсадлира, иличила вайси мабурид!»

Илгъуна хIурмат бирусири Кумсиятли сунела мурулла.

Масандилличила гъайдикIахIелли биалли, ил хIял хъярхъси ва варскъа адам сайри.

... Ит бархIи... хьунуй рурси раркьибси бархIи, сунечил се бетаурал сай Масандиллира хIебала. Амма... хIянчира бархьбатурли, дуги-хIери илини узи-уршиличир, ил кьалли буэс, гьалмагъ-тянишличир кеп-чеклизир дуркIулри. Даршна дакьибти «Урши – дудешлис, рурси – урхIлис» ибти дугьби сунес дурибтиван уркIилизи къиздикIулри. Сай, гьай-гьайра, уршиличи xIepсири! Илис сунела кьам даимбареси адам гIягIнилири. Хьунуй биалли, сунес вайбаркьлисван... Эгь, гъайлизибад се гIяхIдеша! Амма сецад хIейгеси анцIбукь кабикалра, сецад децIагалра, ил, хъяблаирхъни балалра, мукIурхIейкIи, урхIлизи уркIи гьаргхIебири. Сунела хIял ункъли аргъилра или пикрибикIули, рурси акIниличила децIбирутази илини, «УрхIла уршиличив вегIла рурси гIяхIси сари» или, гъай къантIдирахъи.

БекIлиу мигла хъитIара кабихьили, буркьа хIякаличи герухъи, Масандил гIевдухьлизив усули виъниличила Кумсиятлицун сабри балуси. Амма ил мурул валикахъес мухIли мурибарили гъайхIерикIи.

ХIябал бархIи Масандил пушаличи гъамхIейуб. Амма сецадхIи хIянчи агарли сабурбарес вируси? Авъибил бархIи савлила шалаличил илини пуша пушбариб, мегьла сум бемжахъур, ва ил кьутIбирес вехIихьиб. Бухъяна къямцIали убзаличиб сум убилчебирули, ил виругIев кьякьли вирхъулри. Белики, илис хьунуйчибси гьими илкьяйдали ахъес вирар или гьанарули бииши?

Рахли ил, ахъбуцибси кьякь лихIила чедиб тIашаили, аъкяхъиб. Ца някълизиб кьямличил, итиллизиб бергарагличил хьунул рухIнарухъун. Бара тяйдили тIашризур. Сен сабрил, чирагъ алкунхIеливан, гIевдухь шалабиуб.

Верали берхьурси бурхличи Масандилли хIулби ахъдуциб. ИлхIели гъагултазибад берхIи батбухъи бииши, бурхлизибси биштIаси улкьайларад нур чахьдухъун. Кумсиятла бара хIунтIендухъунти ляжуби шаладариб. Мурталра цаван паргъатти хьуна дяхIличи бурсикайубси Масандил иш яргалис тамашайуб: хIулби, илдала xIep дарсдиубтигъунтири.

Кумсиятличи ил дус гьалав хъайчикайибсири. ГIевдухьлизиб илди барх бузулри. Масандилли хьунул дигалли разили, дигалли рачарархили чериули вири. Амма илала хIулбани сунечи ишбархIигъуна асар гьачамалра хIебариб. Кумсиятла xIep я гIяйибла регIлайчи, я кIантIиракIибсилайчи мешули ахIенрину, хIялумцIули уркIилизи бухIнабурхулри.

Кумсият мигла хъитIаличи гъамриуб, кьямра бергарагра кадихьили. Аррукьес ралризур. ИлхIели кьякь, сумличибад тякбухъи, убзаличиб тIяхI-тIяхIбухъун. Ил мурул паргъатагариънила, илис сунези се сабил бурес дигнила лишанван аргъили, Кумсият се хъарбаралра барес хIядурсиван тIашризур. Илала xIep мурулла някъбачи бархьбизур. Масандилла някъби мегьла устнала някъбазирад ишра буресли декIардулхъули ахIенри: цархIилти устналаван, илди цIала ламили гамсдарибтири, хIянчили дебшладарибтири. Кумсият биалли, някъбачи хIеръилира, гьаманра-сера мура пикрумачи шакрирки.

Масандил, ца някъли къямцIа, итил някъли кьякь буцили, лехIкахъилри. Балуй някъла хIила туми вайтIа дямдизурлири, хьанцIдиубтигъунтири. Илкьяйда бири, мурул гьимукIибхIели, кьяркьли гъайухъес вализурхIели.

Кумсиятличи ил кьяраэсван хIеризур. «Рурсила мерлаб мегьла къегI баркьибси риадри, урчила лутIи баресалра пайдалабири!» или бурахъес шайтIай гьалакирули хьалли, ил лехIкахъиб: хьунуй итира сунела пикри аргъилри. Кьяркьси куц кабуцили, ил гIясили кьутIикIесииб.

Хьунуйра антхIеиб. Рачарархни чебхIебагьахъурли, къалаба-хIерикIули, ил дурарухъун.

Сум бяргIилри. Бемжахъес гIягIнилири. Иличи хIерхIеили, Масандилли ил гIибкьизурли кьутIбирулри.

Вамсурли, илини кьякь кабихьиб. КьутI тIашаибмад лихIбазиб зив-вла хIейгеси тIама гIеб-гIебагьур. Шиниша канила халаси тIентI бакIили, Масандилла къянкъличи кабииб, гIyp ил арцур, мигла хъитIаличибси кьямличи гIяшбиуб, берка бизиси тIем гьанаурли бииши, дуклумази кьяшми-някъбира душкили, дуббатес хIядурбиуб. Амма Масандил илис гьалайкиб: кьям сунечи гъамбариб, укес вехIихьиб.

ГIядатлибиубли урцецла, дулекIла ва михъирла лигала нергъ кигьа белгьунхIели дири дирути. Масандилли кигьа урши акIнила разидешлис белгьес хIядурбарибсири. Рурси раркьниличила багьурхIели, кигьа ахIенну, дагьа белгьесра кьас аги. Сунези хьархIебаили, хьунуй кигьа хIелугьниличи ил вирхусири. Чинар дикахъибти гьатIи илини дулекI-урцец? Илала дурабадра, илини виштIахIейчибад сунес дебали дигуси хIяжланкIила мучарира берцIили сари...

Ил иштяхIличил кьацIли укун. Велкъи гIергъи хьунуйчи илала гьимира бяргIиб.

ДяргIибти шиннизи къузбарибхIели, бемжурси мегьра илкьяйдали кункли биргIули бирар.

ВяхIла гьалаб жургъбикIули бучIуси тIентIлира гьанна иличи гьалабван вайси асар бирули ахIенри.

Масандилли супелти хIяршдариб, хъехIъиб. Ил разили виънила лишан сабри.

Рурси раркьили или мучлаагаррирули хьалли, Кумсият сунечи гьимхIерукIилицун ахIи, шанти-ургаб сунела хIурмат ахъбуцес вяшрикIулира риъни илис кьанниван белгибиуб.

Сунези децI балахъули музабухъунти хьунул адамтази, мурулла уркIилабси гьалахили балусиван, Кумсият рикIулри: «УрхIла уршиличив вегIла рурси гIяхIси сари», – викIар дила мурул. Мурул викIуси рикIулра нура». Илди дугьби мардарес къалабарикIули, Кумсиятли унрази кигьа белгьахъес (Масандилли гьачамалра мицIир жан белгьунси ахIенри) мурулла шайзибад тиладибариб ва, дулекI-урцецра михъирла лигара чус калахъи, диъ шантас бутIиб. Рурси акIнила разидешлис шилизиб илис гьалаб чилилра илгъуна секIал хIебариб. Шила адамтани ил, гьайгьайра, Масандилла баркьудилизи халбариб – Кумсият гьаналра хIерушили, ил гапвариб. ХIятта илкьяйдали биэс гIягIнисиван, Кумсиятра лехIкахъилри. Лачинланти бикIуливан, бурибси дев – цIуб арцла, хIебурибси – мургьила.

Рурсилис гIергъи Кумсиятли кIел урши баркьиб. ХIябал дурхIяра сайра Масандил гьанна хьунуйчил вецIал дус даршули хIеркайрулри...

Илгъуна хIяйзив, гьарзали ганзикIули, ил га дарес вацIализи ватихьилри.

 

*      *      *

КIел жумягI гьалаб биалли...

ДурхIни итил хъулиб жявлил бусаири. Масандилра Кумсиятра анкъила хъулиб чIябарличи ца ухьала кабихьири. Чуйна бехIбихьили хьалли, илдала гьибанди гьархIебилзулри. Илди лехIкахъниличибли пайдалабирули, цIябдешли уркIичеббарибси вацали гIямзилаб гьимидухъеси гъиртIла тIама кайулри...

Масандил сунела тахличи гечиэс вализур. Някъ буцили, хьунуй ил тIашаиб.

– ХIу вачавархибсигъунаригу, дила мурул?

– ХIуни чинад балулри?!

– УркIили балули саби, Масандил, – иб ванали Кумсиятли, хIила туми дямдизурси илала някъ малхIямли хIяршбирули.

Сай лехIкахъибхIелира, някъличи някъ гачбяхъяхъили, сунела пикрумачила хьунуй багьаллири, Масандил гьимуркIи. Мурхьли хала гьигь абатурли, Масандилли ахирра иб:

– Шагьарлизи гечдиэс пикрибарилра, Кумсият.

– ГIяхI сягIят бираб! – иб хьунуй, муруйчи юргъан зузбирули. – Мурт гечдирехIе?

– Мурт бураслира.

– ХIед дигуси бирехIе. ЦархIилтира гечбирулигу...

– Ашрапира гьаман иличила гъайикIули сай, – иб Масандилли, шагьарлизивси узи гьанушили. – ХIятта анцIбукь илизиб хIебиалра...

– Чинар хIердирехIе гьатIи? Узичиру?

– ХIердикIехIе, – разиагарли жаваб чарбатур илини.

«Иш мунапикьличи хIеръагу ца! – пикриухъун ил хьунуйчила. – Буруси таманбарайчи сабур биули ахIен – бусягIят шагьарлизи гечриэс хIядурли сари! Дус гьалаб Ашрапини маслигIятбарибхIели биалли кьабулхIерикиб. «Се гIяхIси леба шагьарлизиб? Ита дуцI, иша дуцI! Паргъатли вашуси адам агара. Узуси адам чехIейулри! Севан хIерируси илав?!» – рикIи.

Се-дигара рикIабгу! Илизиб се тамаша леба? Лебилра хьунул адамтира цагъунти биэс: савли ца буру, бархIехъ – цархIил!»

Сунела пикрумазиахъили, Кумсиятли иб:

– ГIяхIси саби, дила мурул. Жявлил дурхIнира иличи xIepли саби.

– Илдази мурт бурри?!

– ХIези хьархIебаили, нуни селра хIебирни...

Хьунул рархьли рикIулри. Иличи гьимукIеси сабаб аги. ЛехIкахъили, Масандилли ил кIапIруциб.

ИлхIели азбарлизиб кIаламбикIуси кья мурхьси гьигьла тIама чехиб. РахIятли гьигьбикIули, ил цаагили кIаламбикIулри. Сунела паргъатдеш лебил дунъяличи тIинтIбирусигъунари. Ил секIайра Масандил уркIи гьаргси ихтилатличи гьирирулри.

– Гьанна, Кумсият, шилизир дуркIути нушала гIямру – гIямру ахIен.

– Сен?

– ХIунира балуливан, гьалав ханжал агарси дубурлан адам дубурланнизи халхIейри. Ханжал агарли адам хъуливад дурахIелхъи. Амма ханжал, хIуша хьунул адамтас гьанаруливан, сукъбанничи уржахъес яра гъабзадеш чедаахъес багьандан ахIенри бихуси...

– ГIур се сабабли бихусири?

– Ханжал гIямрула гIямру биху, амма иличи гIягIнидеш гьачам бирар яра гьачамалра хIебирар.

Масандил лехIкахъиб. Илис къалабахIейкIули гъайикIес дигахъи, адам ургавхъалри, гьимуркIи. Иличила балули, хьунуй сабурбирулри.

– Сецад цIакьси къаршикарличил жал акIалрира, – даимиуб ил, – илиничиб гьалаб ханжал чIяхIбарни гъабзадешлизи халхIебири. Вайлиубси ханжайчи тIул къячхIеили, къаршикарла някълизивад гIяхIгъабзала бебкIали адам вебкIнила анцIбукьунира дири. БикIуливан, гъабзала дяхI – цадехI, ханжа – кIидехI. Вассалам, вакалам!

– Или биубли гIергъи мурул адамлис ханжал селис гIягIнисири гьатIи?

– Селисалра гьалаб ил хIяйван-кьял яра цархIил мицIираг зягIипбикалри, бахъхIи гIязабхIеберкIили, белгьес гIягIнисири. Ил – цаибилгъуна. КIиибилгъуна, вацIализив яра дубуртазив кахси жаниварличил хабарра агарли дяхI-дяхIли къаршиикибхIели... Гъайла къантIа, цаибилгъунара, кIиибилгъунара, хIябъибилгъунара, селисалрайчиб дебали ил гIягIниси хIугъунти дахъал гъай дирути хьунул адамти мяхIкамбарес, батахъес сабри!

Кьяркьли гъайикIули хьалли, мурул сунечи гIясили хIейъниличи Кумсият шакриркулри.

– Хьунул адамти мяхIкамбарес ирив?

– ГIе, хьунул адамти.

– Вададай-вабабай! – иб ахъли Кумсиятли, амма мурул гьимукIесгу или, илхIяйзибал тIама гIяшбариб: – Нура ханжултала устнала шилизир акIубра, нура илди-ургар ва илдачил хIеррирулра, амма иличила нуни гьалаб-гьалаб бикьулра.

– Илизиб селра тамашабареси агара: хIушаб, хьунул, адамтас, даим гьанарули бирар, хIушани лерил секIал далулрая или. Амма хIези нуни бурасли, дигалли убла заманализиб, дигалли – нушала, хьунул адамла хIурмат буъниличиб цIахси ва децIагеси мурул адамлис селра лебси ахIенри я лебси ахIен. Сен или викIулра ну? СенахIенну хьунул адам нушаб селисалра гьалар нушала неш сари, гIyp нушала рузи сари, гIyp нушала хьунул сари. Уршилис неш, узис рузи, муруйс хьунул биалли дунъяличиб селрайчиб дурхъати саби. XIepa, ил сабабли, эгер хьунул адамла хIурмат буалри яра илис децIагахъалри, ханжал чIяхIбарес мурул адам гIелавитIхIейкIи. Вассалам, ваккалам!

Илбагьанданрагу ну даим паргъатсира, – иб Кумсиятли, мурул кIапIурцули.

– Илгъуна анцIбукьлизив, ахир севан кьяркьси ва кьутIкьуси уббухъалра, мурул адам гIяйиблахIейри, – иб Масандилли, хьуна някъбазивад азадулхъули. – Хьунул адам мучлаагаррарнира мурул адам мучлаагарварнира цагъуна ахIен...

– Гьайгьай, xly набчи гьимукIесра вируд, амма нушачиб мурул адамли хьунул адамла илгъуна хIурмат барили наб гьанхIебиркур, Масандил.

– Сен гьанхIебиркура? Унра шилизивадси уршили Шарабхъала рурси гьарритIунхIели, шила лебил мурул адамти ханжултачил дурабухъниличила хъумартуррив? Рурси чархIерарибси риалри, анцIбукь чина бетиркибал xIy сен пикрихIерухъунри?

– Уршили ил сеннира аррукибгу...

– АрхIерукибну, сарил иличи аррякьун. Хьунул адамлис дигуси хIебарахъес чили вируси?!

– Тамаша хIебиалли!

– Се ири хIуни? – хьарбаиб Масандилли, хьунуйчивад тяйдиирули.

– МалакайлискIун цалра мурул адамли кумекхIебариб, – иб Кумсиятли, жумягI гьалар туснакълизирад чаррухъунси рурси гьанрикахъили.

– Ил хасси анцIбукь сабри, Кумсият. ХIуни хъумартурлирив? Лерил секIал муэрлизирван детауртири. Малакай чераэс нуша бажардидиайчи канилизиб ханжайчил Идрис ванзаличи герухъири...

– Гьайгьай, хIушани ил пякьир рурси танбихIларирусири.

– Xly се рикIусири, хIела жайчира! Идрисла баркьуди-декIаp мурул адамличи лайикьсирив? Шантала гьалаб чехьерила бекIличибад кIана чебудуси бирару! Илгъуна рурси гIyp чили шери арку?!

– Сен гьатIи хIуша, шила мурул адамти, милициялизи xIeдякьунрая – ил азадхIератахъуррая? Ил пякьирликIун, цалра бархIи камагарли, гехIел дус туснакълизир деркIиб. 

– Дукьес гIягIнидеш агархIели хIедякьунра. Мурул адам хьунул виаб, хьунул адам риаб, закойс декIардеш лебси ахIен: кавширив адам – беда жаваб! – иб Масандилли, ва Малакай чераэс ибси хабарагарси пикрили тамашавариб. Сеннира наб Малакай язихърилзули сари, Масандил: гьанна ил гъану вeрxlpa – гъану гехIра дус риубли рургар. Се гIямру дирути илала? Чидил адам касадлира, иличи вайгьавли хIерикIули сай, Илала уркIи аргъеси чи лева?..

– ГIе-е, – бизахъур муруй, хьуна гъайличи лехIхIейхъули, сунела пикрумази ахъили.

– Эгер итхIелира, гьанна кьяйдали, ханжулти дихахъес, кадагъабируси биалри, Малакайли мажахIят илгъуна хатIа бариши. XIy чеверхи, дила мурул, амма наб гьанарули саби, я гьалар я гьанна ханжулти гIягIнити ахIенри или.

Сен гIягIнити ахIенри? Дургъбала заманаличила сен жявли хъумартурсири? Тупангуналайчиб ханжултала кьадри села камсири? Шилизир дирути хIедиули, Орджоникидзелизиб ханжултала завод абхьибси ахIенрив? Шила гIяхIтигъунти устни бузахъес бархьибти ахIенрив?

– Дургъбала заманаличила дила жал агара, амма гьанна... ГIурра дургъби дехIдихьалли, гьайгьай...

– ДехIдихьаллира, ханжулти гIyp гIягIнихIедиркур, – иб пашманни Масандилли.

– Сен?

– СенкIун илдала замана шалгIеббухъи саби. Гьанна бяхъили бомбабира ракетабира дирули саби...

– Я аллагь, я ханжулти, я бомбаби дирес чемабуркъаб гIyp чичилра! Дила дудеш дургъбазивад чархIевхъун. Нешла узи алхун. Рузи гашазирад ребкIиб...Пякьир Малакайла дудешра, дургъби диубти хIедиалри...

Масандил хьунуйчивад ласяхъиб.

Камси замана лехIкахъили гIергъи Кумсиятли хьарбаиб:

– Гьаннара xIy ярагъ дируси заводлизи узес аркьяду? ЖагьхIели Масандил шагьарлизив ярагъ дируси заводлизив узули калниличила гьанбуршулри хьунуй. 

– МяхIячкъалализиб илгъуна завод агара.

– Гьар-чинаралра пяхIли детахъаб сари!

– Сен саррил гьанна xIy шагьарлизи гечриэс къалабарикIулри, Кумсият! – пут-путухъун ил, азбарлизибад чехибси гежбала тIамаличи гьимуркIули.

– XIy викIуси рикIулра нура, дила мурул, – иб илини, пар-гъатагарриъни муруйзибад хIилхIи дигIянбирули: ихтилат бехI-бихьибхIейчирад сунечи Кумсият хIерси манзил ахирра-ахир гъамбиублири. Ца ити гIядатлис гъайрикIухIеливан илини иб: – Ца секIай ну зигаррикIахъулра кьадин, Масандил...

– Сели?

– ХIебалас, севан буралли гIяхIсил, амма нуша шагьарлизи гечдирни шантани шилизирад дебшнилизи халбаресгу или урухкIулра.

ИлхIели дярхълизибси урчила пурх-алала ва декIли кайцIути гунзрала тIамри чехиб. Урчи сунес вайдешлис тIамалибиркьухIеливан Масандиллис хIейгибизур. Юргъан чеббушили, ил кайиб:

– Сен xly или рикIусири? Се вайси барилра нуни? Адам кавшилрав? УрхIла хьунул гьарритIирав? Хъулкидеш дарилрав?

– Илгъуна сабаб лебси биалри, нушани ши бархьбатниличи чилра тамашахIейэсра асубири.

– Се ири хIуни? Се ири? Иличибра халаси сабаб леб эс дигулрив?!

– ХIебалас, се рикIусиралра. ЛебхIебиэсра асубирар, леббиэсра...

– Сен xIy ни дила хIи дужулри?!

Муруйчи ласряхъили, Кумсиятли илала някъ малхIямли хIяршбариб:

– Нуни-декIар се бариша, се буриша, дила мурул? XIy ceгъуна уста сайрил чилилрайчиб нуни гIяхIил балас. Амма гьалабван хIуни гIябул кIибайбарес хIейъни ва илала гIергъи шагьарлизи гечиэс кьасбарни, севан буриша хIези нуни, шила адамтани xIy уста ветаэс бажардихIейкнилизи, иличи мукIурвакIнилизи халбирули биэсгу или урухкIулра.

Хьунул лехIкахъиб.

«Уста сегъуна виалра, ханжалра илгъуна бирар», – бикIар лачинланти. Масандилла дудеш шила гIяхIтигъунти устназивад ца сайри. Дудешличи мешуикес дигулри уршилисра. Гьарли-марси устала у сархес, шила устни-ургав машгьуриэс багьандан, сунени барибси ханжа бяхI букьхIебуахъи, гIябул кIибайбарес гIягIнилири. ГIевдухьлизи чумал уста жибарили, даг Масандилли сунела устадеш чедаахъес кьасбариб, амма илизибад селра бетхЬэур. Чумал баз гьалабра илала гьарбизурси ахIенри. УркIиагариубли, илини ши бархьбатес кьасбарилри. Ил секIал устас ханжултала кьадри бетахъниличибли баянбарес дигулри. Сунечи хьунул шакхIерикахъес ихтилат гьарахълибад бехIбихьибсири, амма...

– Ну бажардииркнила яра хIеркнила се авара цархIилтас! – иб Масандилли.

– ХIуни гъай бедибхIели сарра ну кьакьарикIуси, дила мурул.

– Мурт? Чинаб? Кумсиятли декIли гьигь абатур.

– ХIуни иличила бакьирив? – тIама ахъбариб муруй.

– ХIебакьира, амма балулра.

– ЦархIилтани бакьибу? – хьуна гъайличи лехIхIейхъули, суаликIулри ил.

– ХIебакьиб, амма илданира балули саби.

– ХIуни чинад балулри? Илдани чинад балули? Xly серикIусири, Кумсият!

– ХIунира иличила балулри, дила мурул.

– Сен тIирмухьван цIапIакунсири xIy?! Се дигулри набзибад хIед?

– ХIези нуни иличила гьаналра хIебуршаси, эгер Шарабла хьунуй гьимидухъахъи хIериалри.

– Илис се дигуси набзибад?

– Бархьаначи бурасли, хIечила илини набзи анталра xIeиб... хIуни илала ряхI, илала хIулби, илала куц чедаибси виадри, тамашаиради! ЦархIиллис вайси биъниличи адам илцадра дебали разиирни...

– Чиса вайси биубси? Набу?

– Сунела мурул Шарабли гIябул кIибайбарес виубли, хIуни ил барес хIейубхIели...

– Гьм! – цулби гIyppa кьяржардикIесаиб Масандилли. – Эгер наб дигули ахъасли, Шараблайчиб верхIнали чIумаси ханжал бирис!

Кумсият муруйчи гъяжриуб, амма ил тяйдииуб.

«ДекIти пикрумани бекI изахъусиван угьбикIули саби!» – кьяйчи гьимуркIулри Масандил.

Кумсият разили шипIряргIиб: ахирра-ахир илини муруйчи сунес дигусигъуна асарбариб!

 

*     *     *

ГIергъила бархIи савли гIевдухьлизи ацIибхIели, Масандил тамашайуб: гIевдухь гьарза-шалабиубсигъунари.

Масандилла уркIи биалли бамкьурлири. Ил селилра шалахIебиру или гьанарулри. Кьяшми курлизи кадатурли, ил убзала гIела гIянайчи кайиб, алавчарли хIеризур.

ГIевдухь хьунуй дяхIимцIалаван умубарилри.

Масандилла пикри хьунул карируси гIяналала мякьлабси улали сунечи битIакIиб. Ил гали бицIилри. Дагригу хьунул сунези га кадерхур рикIуси. Гьанна чинад дакIудиубти илди? ГIеладухълумив? Юх, илдачи мешули ахIен: халати ва чIумати – тяп чердикIибтигъунти! – га сари... Тамаша...

Устала xIep балуй шайчибси урца кIабатIличи бархьбизур. Сунес гьанбиркуливан, ил бацIбиубсири. Гьанна илра мегьла уцIлумани бицIилри...

– Угь, ца шукру, бажардириубра! – рахIятли рухIнарухъи, Кумсият убзала итил шайчи, муруйчи ряхIчили карииб.

Вацнани дуб бергунси кIабатIлизир Масандилли мегьла ва шанда бутIни хIердирулри: ханжал барес, мегьла дураб, хIябал журала шанданра гIягIнисири...

ГIевдухьлизи хьунул, ляжуби хIунтIендиахъубли, хIулби тамашали лямцIдикIахъули, тамай разили рухIнарухъни Масандиллис гIяхIхIебизур: Кумсиятли илис уста Шарабла хьунул гьанриркахъулри.

– ХIу сен хъяшаван пишряхъибсири? Се бетаурли?! Мурулла кьяркьси куцличи, децIагести дугьбачи хIерхIеили, гIyppa бархьли буралли, ил секIал пикрилизи касили, Кумсиятли дард агарси тIамаличил иб:

– Ну СултIайчила гъайрикIули ахIенра, амма Амир бихьибси мялгIунна кьалли тяп хIелагъуна тIабигIят саби.

Ил виштIал уршиличила гъайрикIулри. Илис муруй Амир сен саял кьиматлахIейрули сай или гьанарулри.

«Се хIяжатдеш лебли уршиличила гъайрикIуси гьанна иш? Нуни иличила хьарбиули хIейишагу!» – пикриикIулри Масандил, ва сабурлизивад хIевхъес шанда бутIни кIабатIлизир детсаддирулри.

– Гьанбиркуру ишбархIи савли гежба дуки букес Амирли даг севан чесибсирил?

Масандиллис ил гьанхIебиркур я гьанбикес хIебири: сай мякьлавли илгъуна ихтилат бетаурси ахIенри. Илини хьунуйс жаваб чархIебатур.

– Даг Амирли гежбачила бурибхIели, – даимриуб Кумсият, мурул гьимукIниличи пикри бяхIчихIейули, – xIy айзайчи гежба хIерликабатахIелли, ил пякьир гаша бубкIар или Тутум дукарряхIибсири. Амирлис рузила гъай децIагиб, амма антхIеиб. Гьайгьайрагу, иличила нуни хъумартурра. Савли, кьял бирзес азбарлизи уряхIрухъи, хIеррикIулрагу – гежба агара. ДуцIли хъули чаррулхъулра: Тутум русули сари, СултIан усули сай, Амир биалли бурушлав агара! Тутум чериргъахъулра, СултIан чгвиргъахъулра, ва хIябалра дарх умцIес дурадулхъулра. Шила дублаб кIел арла бегI гIинцла галгалиуб гежба кьарли бугулри, Амир биалли, арличи къакъбяхъили, гьанкIлизи вертурлири. Някъби, тяп хIуни кьяйдали,  михъирличи кадуцилри. Xlepa ишкьяйда...

– ГIур се бетаурли? – супелти чихьдизахъурли, кьуризур Масандил.

– Нура тамашариублира, – иб хьунуй, цIа улкахъули. – Эгер савли гежба дуки бикес гьачамлис xIy виштIалири или Амирлизи СултIай бурибси виалри, СултIай ахIенну, хIятта хIуни бурибси виадилра, иличи илини пикри бяхIчихIеэсра асубири. Амма Тутумла дугьбани илис децIагахъилри: Тутум чи сари? Хьунул адамтала кьам! Сай биалли...

Муруйчи хIулби ахъдуцили, Кумсиятли сунела хатIа аргъиб: рурсили Амирличи барибси асарличила гъайрикIули, уста Шарабла хьунуйчила даг сунени барибси ихтилат ишбархIи бахъ дебали гIячихъли гьанбуршулри. Масандиллис биалли насихIятуни хIейгахъи, хаслира – хьунул адамтала. Илала хIулби демжурти гаван хIунтIендиуб. Някълизирти шанда бутIни илини кIабатIлизи лайдакIиб – хьуна гъай мучлахIедарни аргъахъиб. Ханжал барес сунела бекIлил пикри агарсиван, илини гъаб касиб бемжахъес цIализи къузалра хIебарили, кьутIбиресииб.

Кумсиятлис децIагиб, амма, уркIи къаркъаличи шуркабухъахъи, лехIкахъиб, пуша зумали кабяхIяхъиб. Дигаллира хIейгаллира, гъаб цIализи къузбарес чебуркъуб. Ил бумжниличил барх муруйчи Кумсиятла гьимира бумжусигъунари. ГIур хьунуй халаси  кьякь касиб, кумекбиресряхIиб. Илини чейгахъуси кьякьлиуб гъаб убилчебирес Масандил хIилхIи бажардииркулри. 

ИлхIели цай кьяшмачир халати калушунира шярхъдирули, гIевдухьлизи Тутум рухIнарухъун, нешличи вякьризур. Дубурланнайчи мешули ахIенти рурсила шиниш-рангти хIулбачи ва биштIаси къянкъличи пикри бяхIчиаили, Кумсиятлис хIейгули ахъиб. Илис сабабра лебри.

Кумсиятличи хъайчикайайчи Масандил дусра-сера шагьарзив хIерирули калунсири. Жагаси шагьарлан рурсиличи гIяшикьиубсири. Ил рурси сабабли къалмакъар дарили, туснакълизи викибсири. ГIур шилизи чариубсири. Хъайчикайэс вализурхIели илис рурси шери редес дигуси цалра неш ахIехъиб. Ил уркIиагариуб, шилизивад арукьес вализур. Амма илала талихI кахIебурхули уббухъун. Масандил мискьилладиирули, гьалмагъ рурсби гъайбикIухIели, илдачил рарсряхъили, Кумсиятли ца ити бурибсири: «ХIуша се дикIадаллира, цархIилти жагьилтачив илра вайси ахIен». Илди дугьби Масандилла нешличи, гIур – Масандилличи даиб. Уршиличи я карцIриубли, я дигай дихьили хIериалра, Кумсият илис шери рякьун... Мурт-саррил гьалмагъ рурсбази иличила дурибти дугьби мардарес ил гIямрула гIмру къайгънариркьулри. 

Шагьарлизир деркIибти дусмачила Масандилли хьунуйзи гьачамалра гьанхIебушиб. Илдачила багьес илалара иштяхI аги. Амма гьачам, мурулла хIева ицухIели, михъирла кисалабад кагъарлизи бергурси хьунул адамла жагаси сурат дурабикиб. Кумсият суратлизирсила шиниша хIулбачи тамашариуб. Сунези илди суалдикIутигъунтири: «Гьу, сегъунара ну? ГIяхIрилзулрав?» Илала диштIати хIунтIена кIунтIби, дямбизурси байхъу-гьаргси михъири гIяхIил хIер-хIердарес дигули хьалли, ил урузриуб, сурат бутIнадбариб, муруйзи дубхIехъиб.

Сурат бетахъниличи муруйра пикри бяхIчихIеиб. Ца шайчирад Кумсият иличи разилири: «ХIебиалли, илис суратла сегъуналра авара агара», – пикририкIулри ил, уркIи паргъатбирули. Амма, цархIил шайчибад муруй ил бекIлил хъумуртули xlepypгар ибси пикри уркIила башули, Масандилличи гьимили рирцIулри. Ил пикрили гьаман паргъатагаррири Кумсият, хаслира Тутум акIубли гIергъи.

ИтхIейчирад вецIал дус ардякьи диалра, Тутумличи xlep бархьбизалри, ит шиниша хIулбар гьанриркули, Кумсият зигаррулхъи. Гьанна рурси хабарра агарли гIевдухьлизир рагьарриубхIелира, илгъуна бетаур.

– Неш! СултIан гIялахажалииркьули сай, дурсра учIули ахIен, – иб Тутумли, нешличи вякьризурли, чеббикибси калуш цай кьяшли хахамбирули.

– Вададай-вабабай! ХIед се авара? ХIевчIалли, мавчIаб гьатIи! – сунесра хабарагарли нешли кьяркьли тIама дурабушиб.

Калуш хIебаргили, Тутумли цай кьяш чIябарличи кацIиб, нешличи тамашариуб: сен ил сунечи гьимрукIибси? Гьа, сунела кIана чебяхъили, калушунира шярхъдарили ракIниличи разиагарли рургар. Севан-биалра регIриубли яра дамгъаличилси палтарличил ил нешли дурарухъахъес хIералти. Амма ил илкьяйда шилизи дурарухъи хIериэсгу, хъулибад гIевдухьлизи хIябал ганзла гьунигу...

Дудешлира бурибсиличи пикри бяхIчииули ахIен: сунечи ил хIералра хIейзур.

Тутум гIела чарриэс ралризурхIели, нешли кьякь кабихьиб, кьяркьли гъайрухъниличи пашманриубхIеливан, тIама гIяшбарили, буриб:

– УчIес дигули ахIен! ХIед гIяхIдешлис учIуси хIейалли! – рурсилизи гъайрикIули, Кумсиятли муруйчи хIулби дулкIахъулри. – Сунес бируси гIяхIдеш аргъес хIейгули гIергъи, ил багьандан xIy кьакьарикIес селис гIягIниси, дила рурси? Вати, дигута виркьаб: дигалли къакъгьавли вашаб, дигалли бекIличи калзаб! Мучлалра майрид. ХIела къайгъибара, – иб илини, Масандилличи райгьарли хIеррикIули. Муруйзи ил «бухили укьян» рикIусигъунари.

Селра аргъес хIериубли, Тутум аррякьун.

Гъаб кьутIбарили, Масандил къалабахIейкIули айзур, чарличи гъамиуб. Кумсият дурхIначи xlepэc хъули чарриуб.

 

Отец пророка

Отрывок из романа

 

                                                     Лачинцы говорят: «У человека нет выбора —
                                                     он должен оставаться человеком».

 

Лучше своя дочь

— В добрый час! — сказала Кумсият тихим грудным голосом.

Масандил почувствовал на затылке теплое дыхание жены, в следующее мгновение ее руки мягко опустились на плечи, и он в замешательстве остановился у дверей.

Жена часто говорила ему: «В добрый час!» Говорила, когда провожала за пределы аула, когда он шел в кузницу, что стояла на пригорке в трех шагах от сакли. Но не помнил, чтобы жена, провожая его, так близко подходила, так нежно прикасалась к нему. Не помнил, чтобы уже одиннадцать лет повторяемые и потому, казалось бы, стертые, как старые подковы, слова заключали в себе так много первородной чистоты и тепла. Хотелось повернуться, обнять ее, но мешали узелок с едой и топор в руках. Так ему казалось. На самом же деле в его сдержанности заключалось давнее привычное невнимание к Кумсият как женщине. Он считался с нею как с женой, как с матерью его детей, но мир ее забот был далек от него.

Кумсият не придавала этому значения — все мужья в Лачине сдержанны к женам. Масандил, как и другие, не ведает, что у нее, как и у любой женщины, бывают такие минуты, когда ничто так не дорого, как мужская, пусть и скупая, ласка, как мужское, пусть и молчаливое, внимание...

Выйдя за ворота, Масандил облегченно вздохнул и зашагал по узкой улочке, ведущей за аул. Он ступал легко. Сквозь подошвы тесных, еще не разношенных чарыков* чувствовал, как взбуг­рилась унавоженная за зиму улочка.
Аул кузнецов Лачин, притулившийся на макушке горы, пел десятками голосов петухов-зурначей. В маленьких окнах прилипших друг к другу двухэтажных саклей загорался желтый свет. Рядом надрывно заплакал чей-то ребенок — то ли привиделось что-то во сне, то ли впервые тесной показалась ему люлька.

Заскрипели старые ворота. Наверное, кто-то из мастеров с косами, подковами, серпами, гвоздями направляется в соседний аул на базар или, как Масандил, собрался в лес за древесным углем. А может, чья-то дочь, мучаясь бессонницей, пораньше пошла по воду к роднику...

Под серо-зеленым небом уже проступали силуэты далеких гор, плотной цепью окруживших аул.

На окраине аула из-за приоткрытых ворот выбежал щенок и, бойко тявкая неокрепшим голоском, погнался за Масандилом. Щенок был удивлен и оскорблен, что человек не пустился наутек. И теперь, сам ожидая подвоха, поджал хвост, хотя и продолжал наскакивать с прежним задором.

Масандил, не меняя налаженного шага и не оборачиваясь, добродушно сказал:

— Лай, сукин сын, лай! Сейчас не будешь лаять, когда ж потом из тебя собака получится?

Все радовало Масандила: и разноголосый хор петухов, и загорающиеся окна, и голос ребенка...

В свои сорок лет он заслужил звание уста, стал настоящим мастером. Это немало, если учесть, что многие всю жизнь работают в кузнице, делают то же, что и он, но признания такого не получают.

В семье был порядок. Дети живы и здоровы. Жена не чает в нем души. Уважительная домовитая женщина...

Нет-нет да и вспоминаются ему слова Кумсият, некогда сказанные соседке, жалующейся на мужа: «Если он твой муж, то живи с ним как жена: скорее пусть лицо земли изменится, чем лицо мужа».

Кумсият не изводила мужа упреками, не ссорилась с ним, не перечила.

Между тем Масандил был человек нелегкого характера.

...Когда родилась дочь, он трое суток не ночевал дома. Забросил работу, целыми днями пропадал то у родственников, то у друзей. Хоть и пил много, но хмель не брал его. Из головы не выходила поговорка, неизвестно когда родившаяся в народе: «Дочь что камень для чужой стены, сын — памятник отцу». Уж очень хотелось, чтобы первым был сын — наследник, продолжатель рода! Но что бы ни случилось, как бы ни ломала его жизнь, он никогда не делил боль с другими и тем, кто пытался посочувствовать, говорил: «Лучше своя дочь, чем чужой сын. А пью я потому, что работы нет».

Ему верили...

Никто, кроме жены, не знал, что три ночи он спал в кузнице на старой овчинной шубе, подложив под голову дубовый чурбан, изрезанный клинками, топорами, ножами. Он не сомневался — жена не подаст виду, не проговорится. Но и упрашивать она его не станет, пока все само собой не образуется. Иногда это злило его: «Я, что ли, буду ей кланяться? Достоинство свое оберегает?!»

«Да-а, — вспомнил Масандил, сворачивая на дорогу, ведущую к лесу, — суп она принесла на четвертый день».

Принесла, когда он уже наработался до пота — бездельничать Масандил не умел.

...Вошла в кузницу с дымящимся глиняным горшком в одной руке, с узелком — в другой. Остановилась возле наковальни. Как сейчас помнит: на лицо ее падал свет из окошка, косящегося из-под потолка. Обрамленное темным клетчатым платком скуластое лицо ее с застывшим на щеках легким румянцем, как всегда, было спокойно и неподвижно. Только глаза казались чужими: посеревшие зрачки на какой-то миг остановились на нем и скользнули в сторону...

Уже истекал второй год, как Масандил и Кумсият были женаты. Чуть ли не каждый день он сидел с ней лицом к лицу, видел ее и веселой, и грустной, бывало, просто не замечал, но никогда глаза ее не поражали его так, как сейчас. Взгляд ее проникал в душу, оседал там. Какой-то упорный и даже гордый по-своему взгляд. И тени подавленности не было в нем. Его всегда удивляло, как жена, казалось бы, в безвыходном положении умела держать себя — вызывала не жалость к себе, а уважение. Не унижаясь и унижая, она умела возвысить и возвышать.

...Но вот она отвернулась, сделала шаг к стене, поставила на чурбан горшок с узелком и так же молча, как вошла, собралась уйти, но в это самое время он невпопад ударил молотком по болванке. На звук нервно подпрыгнувшего на наковальне молотка она обернулась, глянула на руки — и поняла его. Руки его, казалось, ничем особенно не выделялись, были такие же, как и у других кузнецов: темные от постоянного соседства с огнем и угловато-костистые от ежедневной тяжелой работы. Но она знала их хорошо и по ним почти безошибочно определяла его настроение. И сейчас — левая с клещами, правая с молотком, уже покоящимся на наковальне, — застыли в ожидании, как это бывало, когда он решался предпринять что-то важное. Две толстые взбухшие жилы на правой руке подрагивали, что свидетельствовало о начавших одолевать его сомнениях. Как он, так и жена знали — ничего хорошего это не предвещает.

Его подмывало отрубить: «Лучше бы кусок железа родила — хоть на подкову пригодился бы!» — но он промолчал: она, кажется, и так поняла его. И он, уклоняясь от ее пронизывающего взгляда, с мрачным остервенением стал колотить болванку. И, как ни странно, под стук молотка, словно во сне, слышал ее удаляющиеся шаги. Не в силах поднять на нее глаза, он все яростней бил молотком. Пот катился градом, заедал глаза, все тяжелее поднималась рука, остыла и посерела болванка, все сильнее сопротивляясь молотку, но Масандил, весь напрягшись и надувшись, как мехи, пыхтел и продолжал ковать. Ковал и ковал, пока немеющая рука не выронила молоток.

Какое-то время он сидел как пришибленный, опустошенный, словно остановившиеся мехи.

Вдруг вновь увидел перед собой скуластое лицо жены с посеревшими глазами.

— Чего тебе? — спросил он и встрепенулся: на месте, где он только что видел жену, мельтешило множество золотистых пылинок, просвечиваемых лучом солнца, пробившимся в окошко.

Он оглядел кузницу, забитую точильными, большим и маленьким, колесами на деревянных ножках, ящиком с древесным углем, каменным корытом с водой, кузнечными мехами, наковальней и тисками, молотками и кувалдами... Все было на месте, даже латаные-перелатанные отцовские мехи, валяющиеся в углу под плотным слоем пыли. Но не было жены!

Свихнулся, что ли?!

Рядом что-то зажужжало. Повернувшись, он увидел, как в прозрачном луче света резвилась большая муха с просвечивающимися боками. Отлетев, она закружилась над дымящим горшком.

Он погрозил ей, нехотя встал и, покачиваясь на отсиженных ногах, проковылял к горшку. Осторожно подняв, перенес чурбан к месту сидения, опустил ноги в земляную выемку, сел, развязал узелок, в котором были кукурузный чурек, соль, перец и его «усатая» ложка**. Стал есть суп.

Обычно такой суп (с почками, с печенкой, с грудинкой) варили редко — когда резали барана или бычка.

Где достала жена почки, печень, грудинку? Да еще кукурузный чурек испекла...

Когда голод унялся, легче стало и на душе.

И обида на жену остыла, подобно раскаленному металлу, опущенному в корыто с водой.

И муха не мешала ему, хотя и с не меньшим, чем раньше, усердием жужжала над ухом.

И жена его словно растворилась в луче света, струившемся из окошка живым потоком солнечной воды...

Наевшись, он вытер рот, усы и кашлянул в кулак, как обычно делал, когда приходил в хорошее расположение духа.

Как выяснилось потом, он не ошибся в догадках.

Сочувствующим соседкам жена говорила: «“Лучше своя дочь, чем чужой сын”, — так сказал мой муж. Так думаю я».

И как бы в подтверждение этих слов она от его имени (Масандил никогда сам не резал никакой живности) попросила соседа зарезать барана и раздарила аульчанам мясо... Рождение дочери в ауле еще никто так не отмечал.

И пошел по аулу хабар***, какой хороший человек, какой достойный отец, какой внимательный муж у Кумсият...

Так случалось нередко — шла по аулу добрая слава о нем, а о заслугах жены никто и не подозревал. Ему бы обнять Кумсият, расцеловать, но он держался отчужденно до тех пор, пока взаимоотношения с женой сами собой не налаживались. Как говорят лачинцы: «Сказанное слово — серебро, несказанное — золото...»

Потом жена, словно больше не желая испытывать его терпение, родила двух сыновей. Потом — еще двух дочерей. Но дочери умерли, не дожив и до месяца. Смерть их Масандил неожиданно для себя переживал тяжело, хотя и не показывал виду. Долго не мог забыть слова врача, сказанные о последнем ребенке: «Можно было бы и спасти ее, обратись за помощью вовремя...»

Как бы то ни было, смерть детей, казалось, жена перенесла легче, чем он. Может, потому что она не чувствовала своей вины перед ними?

А может, она давала ему возможность сгладить свою вину и потешить себя сознанием своего превосходства над нею?

Нет, не жена досталась ему, а клад...

 

А Кумсият была довольна

За последними саклями дорога в лес, словно обломившись о выступ огромного камня-останца, резко пошла под уклон.

Уже совсем рассвело, открылись дали, и солнечным лучам недолго оставалось томиться за вершинами восточного хребта — в ту сторону уводила Масандила дорога.

За лесом начинался большой мир — шоссе, автобусная остановка возле бетонного моста через шумливую реку и в конце пути — город, куда две недели назад собирался перебраться Масандил.

...Поздно ночью, когда в углу заскреблась мышь и на­рушила натянувшуюся между мужем и женой тишину, Масандил сказал как о давно решенном и потому не подлежащем обсуждению:

— В город будем переезжать.

— В добрый час! — сказала жена, как обычно, и замолкла. Потом спросила: — Когда?

— Когда скажу.

— Тебя что-то беспокоит?

— Ты-то откуда знаешь?! — процедил муж неприязнен­ным голосом, в котором скрывалась досада на себя.

— Сердцем чую, — умиротворяюще прошептала Кумсият, расслабленно держа ладонь на руке мужа и прислушиваясь, как беспокойно, в такт ударам сердца, пульсирует в жилах кровь.

То, что жена понимала его без слов, лишь коснувшись руки, ему было неприятно, как и все то, в чем она оказывалась проницательней его. Конечно, главой семьи, хозяином положения в доме был он, и в этом ни жена и никто другой не сомневался. И все равно Кумсият имела над ним неведомую власть, силу которой он, в глубине души, постичь не мог и тем более признать.

Так было и на этот раз.

Ему хотелось помолчать, но, чтобы еще раз убедить ее и еще раз самому утвердиться в единоначалии, он повторил:

— В городе будем жить. Ашрапи давно зовет. — Масандил вспомнил о младшем брате, который работал в городе. — Но не ему ведь («И не тебе!» — подумал он) решать.

Он замолчал.

— Жить где будем? У брата? — спросила жена.

— Найду где, — ответил Масандил и подумал: «Ишь ты! Уже ей в город не терпится. Что-то раньше, когда Ашрапи предлагал, никакого желания не выказывала. Наоборот, город “сумасшедшим ульем” называла. Что удивляться? У женщин всегда так: утром одно, вечером другое».

Мышь продолжала скрестись, как бы заодно с ним подковыривая жену.

— Дети будут рады, — тем же задумчивым тоном сказала она.

— Ты что? Уже сказала им?!

— Как могла, когда сама только слышу об этом? Разве когда-нибудь без твоего ведома...

Она была права. Ни слова не сказав, он обнял ее.

Кажется, и мышь перестала скрестись.

В притаившейся тишине Масандил услышал, как широко и мощно дышала во дворе корова, жуя свою жвачку. В этом чувствовалось что-то древнее, располагающее к простодушию и откровенности. Вздохнув, Масандил улегся на спину и заговорил:

— Теперь, Кумсият, наши дела в ауле не дела.

— Как?

— А так. Было время, когда горец без кинжала не считался горцем. Кинжал, правда, нужен был ему не как довесок к черкеске и не для защиты, как это думаете вы, жен-щи-ны...

— А для чего же?

— Кинжал носят всю жизнь, а нужда в нем на час.

Он говорил медленно и не любил, когда его перебивали или торопили.

Жена выдержала паузу.

— Каким бы сильным ни был противник, — продолжал он, — вынимать кинжал первым считалось трусостью, позором. Мужчина мог погибнуть от руки другого, не прибегнув к помощи кинжала, висящего на поясе: чем жить без чести, лучше с честью умереть! Вассалам, вакалам!****

— Зачем тогда мужчине кинжал?

— Зачем, говоришь? Вовсе не для того, чтобы грозиться, как это вы, женщины, думаете. И не для войны. Ведь сама знаешь, лачинцы никогда не делали ни ружей, ни пи­столетов, хотя могли мастерить их не хуже других... Ну а зачем им кинжал нужен был? Во-первых, на случай, если больное животное мучалось, чтобы заколоть его и облегчить ему конец. Во-вторых, на случай, когда надо было указать, куда и по какой дороге углубился в лес: если зарубка слева — иди налево, справа — направо... В-третьих, на случай встречи со зверем... Но, а если еще точнее сказать, и во-первых, и во-вторых, и в-третьих, — для того чтобы защищать таких болтливых женщин, как ты!

Жена по голосу поняла, что муж хоть и говорит жестко, но не сердится на нее. Поэтому она с не­скрываемым удивлением спросила:

— Женщин защищать?

— Вот именно!

— Вададая-вабабай!***** — искренне, но тихо (чтобы случайно не оскорбить мужа) засмеялась она. — Родилась среди кинжальных дел мастеров, живу всю жизнь среди них, но об этом слышу впервые.

— Ничего удивительного: вам всегда кажется, что вы все знаете. Между тем для мужчины, как раньше, так и теперь, нет ничего обидней, когда задевают честь женщины. Почему? Да потому что женщина прежде всего мать, потом сестра, потом жена. Когда речь шла о чести женщины, мужчина, не задумываясь, пускал в ход кинжал.

— Поэтому-то я и спокойна за себя, — не то в шутку, не то всерьез сказала жена, обнимая мужа.

— И никто не осуждал его за печальный конец, — все так же сосредоточенно продолжал он, стараясь как бы потактичней освободиться из объятий жены. — Позор мужчины для аула не так страшен, как позор женщины.

— Ты, конечно, вправе ругать меня, но я что-то не помню, чтобы кто-нибудь так отнесся к жен­щине.

— Как не помнишь? Забыла, как все мужчины аула поднялись с кинжалами, когда парень из соседнего аула умыкнул дочь Шарабовых? Что было бы, если б не вернули!

— Все равно ведь парень забрал ее.

— Не забрал, а сама захотела жить с ним. Это разные вещи. Желание женщины священно для мужчины.

— Как бы не так, — заметила нерешительно она.

— Что ты сказала? — с враждебной напряженностью спросил он, отодвигаясь от жены.

— Малакай ведь никто из мужчин не помог, — сказала она, вспомнив о девушке из аула, которая неделей раньше вернулась из заключения.

— Это особый случай, Кумсият. Все произошло тогда так мгновенно, что мы только успели увидеть Идриса, который валился на землю с торчащим из живота кинжалом. А у Малакай лишь платок мелькнул за углом сакли...

— Вы, мужчины, осуждали, конечно, бедную.

— Наоборот, Идрис не по-мужски поступил: сорвать на глазах у аульчан платок с головы девушки на выданье — это уж слишком! Кто женится потом на такой девушке?

— Раз так, то почему вы, мужчины аула, не пошли в милицию и не освободили Малакай? Она ведь, бедная, восемь лет отсидела от первого до последнего дня.

— Потому и не пошли, что закон для всех одинаков — как для мужчин, так и для женщин: убил человека — отвечай, — сказал он и удивился своему желанию увидеть Малакай: что стало с нею за восемь лет, узнает он ее или нет?

— Все равно жалко Малакай: под тридцать, наверное, ей, кто теперь на ней женится, какая у нее может быть жизнь? Все только косятся на нее. Избегают ее. Теплого слова никто не скажет...

— Да-а, — сказал он, думая о своем.

— Вообще-то ничего такого не случилось бы, если бы и тогда, как сейчас, запрещали мужчинам носить кинжалы. Может, я и не права, но мне кажется, что не надо было делать эти кинжалы ни раньше, ни теперь.

— Как это «не надо было»? А в войну?.. Забыла, как аульчан мобилизовали в Орджоникидзе, чтобы наладить на заводе производство клинков? Кинжалы фронту нужны были, как и винтовки...

— Сейчас ведь нет войны. Если будет, тогда, конечно...

— Все равно кинжалы больше не понадобятся, — упавшим голосом сказал он.

— Почему?

— Время их прошло. Теперь ведь бомбы и ракеты всякие...

— Не дай Аллах! Отец с войны не вернулся. Дядя. Сестра с голоду померла. Сколько детей осиротело... Да и отец бедной Малакай жив был бы. Кто только выдумал их, эти проклятые войны!

— Подлые люди еще не перевелись в другом мире, Кумсият...

— Ты и теперь на оборонный завод пойдешь работать? — спросила она, вспомнив о том, что в молодости муж работал в городе на оборонном заводе.

— Зачем? Где?

— Ну, в городе, куда переезжаем.

— Там нет таких заводов.

— И слава Аллаху! Везде бы перевелись они...

— Что-то вдруг тебе город нравиться стал! — заворчал он, сердясь на некстати заблеявшего во дворе козленка.

— Что тебе нравится, то и мне, — сказала она, с трудом подавляя волнение: наконец наступил тот самый удобный момент, которого она ждала на протяжении всего разговора. Боясь упустить его, она как бы между прочим, будто речь шла о чем-то незначительном, добавила: — Только одно меня немного беспокоит...

— Что?

Он повернулся на бок, чтобы разглядеть лицо жены. Но в ночной тьме лицо ее едва различалось. Даже звезд в окошке не было видно. Зато опять заскреблась мышь.

— Может, об этом и не стоило говорить, но я боюсь, что наш отъезд будет воспринят как бегство из аула, — проговорила она.

Под окном всхрапнула лошадь, и это вывело Масандила из себя. Он неприязненно откинул одеяло, сел и спросил:

— Почему ты так говоришь? Что я, человека убил? Чужую жену совратил? Дом обокрал?

За резким тоном он все еще пытался скрыть то, что уже стало явным для обоих.

— Такой причиной отъезд можно было бы и объяснить, — подала голос она.

Он встал, подошел к окну. Смутно вырезалась во тьме голова лошади и выше — край забора.

— Что-о? Есть причина посерьезней?

— Не знаю. Может, да, а может, и нет.

— Ты что мне душу выматываешь?!

Она повернулась к окну, сказала:

— Сама мучаюсь, Масандил, хотя, может, и нет причин для этого. Кто-кто, но я знаю, какой ты уста. Но ты второй раз не смог рассечь этот злополучный гвоздь и вскоре после этого покидаешь аул... не знаю, как тебе объяснить... Словом, аульчане считают, что ты смирился с поражением, признался в своем бессилии.

«Каков клинок — таков уста», — говорят лачинцы. Если кузнец хочет заслужить у аульчан уважение, то он должен сделать такой клинок, чтобы им, не повредив лезвия, можно было рассечь гвоздь, лежащий на чурбане. Не каждому кузнецу такое под силу. Отец Масандила был одним из непревзойденных в ауле уста. Славы отца жаждал и сын. Несколько дней назад он уже второй раз пытался доказать свое мастерство, но клинок только царапнул гвоздь, затупив лезвие. У Масандила опустились руки, и теперь, вспомнив об испытании, он рассердился:

— Не хочу я никому ничего доказывать! Вассалам, вакалам!

— Но ты дал слово,

— Кому?

— Сам себе.

— Когда?

Кумсият тяжело вздохнула и не отозвалась.

Лошадь мотнула головой и переступила с ноги на ногу.

— Ты слышала? — Голос Масандила стал угрожающим.

— Не слышала, но знаю.

— Другие слышали?

— Не слышали, но знают.

— Откуда знаешь? Откуда знают? Что ты мелешь?

— Да, Масандил. И сам ты это знаешь.

— Ты что от меня хочешь?

— Я бы не стала говорить об этом, если бы не жена Шараба.

— Ей-то что надо?

— Наоборот, она так обрадовалась, что тебе не удался кинжал. Ведь ее муж давно уста... Правда, она мне прямо ничего не сказала, но если бы ты только посмотрел на нее, заглянул в глаза, поговорил бы с ней... Никогда не думала, что человек может так радоваться неудаче другого...

— Вот как! — живо отреагировал Масандил. — Если только захочу, такой клинок выкую, что хваленый кинжал ее мужа разрублю им, как липовую палку!

Лошадь опять помотала головой и вздохнула, будто уставший человек.

«Можно подумать — тяжелые мысли в голове!» — сердился на лошадь Масандил.

А Кумсият была довольна собой и походила на человека, который поднес горящую спичку к хворосту, отошел и, потирая от удовольствия руки, поглядывает, как огонь сам по себе разгорается.

 

Разве он мужчина?

На другой день утром, войдя в кузницу, Масандил не сразу понял, что произошло. Будто просторней стало в кузнице. И светлее.

Но даже чистое, вымытое Кумсият окошко не радовало его. Опустив ноги в земляное углубление, он привычно сел на набитую кусками войлока, шерсти и других отходов подушку. Видно, жена старательно взбила ее — она была не такой жесткой, как обычно.

Перед горном, вокруг наковальни не было ни пылинки. Напротив пустовало место жены с таким же, как и у него, земляным углублением, но с подушкой из разноцветных лоскутьев.

Масандил посмеивался: «К чему ей пестрая подушка? Не девчонка ведь!»

Дело было в бережливости жены: ни один лоскут от платья или рубашки, ни одну нитку из старых джурабов или клочок шерсти от овчинной шубы она не выбрасывала бездумно.

Справа от ее сиденья взгляд Масандила выхватил старое почерневшее сито, до краев заполненное древесным углем. А еще вчера жена говорила, что уголь кончился. Наверное, остатки, хотя и не похоже: уголь крупный и плотный, будто отобранный. Значит, был запас.

Взгляд его скользнул по консервной банке с желтым порошком, стоящей слева от него, ближе к горну.

Жена собрала порошок из-под точильных колес. Получался он из отходов точки и употреблялся при сварке железа со сталью...

Как она, взрослая женщина, мать троих детей, не может понять: ни взбитой подушкой, ни чистотой и порядком в кузнице не заставить его взяться за безнадежное дело. Глупый народ эти женщины!

— Слава Аллаху, успела! — облегченно вздохнула Кумсият, появившись перед мужем и садясь на свое место.

Масандил перебирал на большом деревянном подносе, обгрызенном по краям мышами, куски железа и стали и недоумевал: ему казалось, что сталь разных сортов у него давно кончилась. Впрочем, может, и нет: он не помнил, где что лежит. Куски железа и стали валялись возле горна. Но даже мысль о том, что жена собрала все это в поднос и этим как бы пригласила к работе, была неприятна ему, как был неприятен сейчас ее приход, ее возбужденный тон, ее довольное, полное какой-то тайной гордости лицо с ярче обычного выступившим румянцем и со сверкающим взглядом больших глаз.

— Ты что это, как девчонка... — начал было он, но жена, будто не расслышав его, перебила:

— Не знаю, как у Султана, но у чертенка Амира точно твой характер!

Она говорила о младшем сыне, которого муж, как ей казалось, недолюбливал.

Он, чтобы запастись терпением, стал перекладывать из руки в руку кусок стали.

— Помнишь, как вчера Амир вызвался помочь пасти козленка?

Муж не помнил, потому что при нем никто не говорил о козленке, но промолчал, отводя взгляд от жены. Не раз замечал он, что женщины нередко выдают желаемое за действительное, не могут коротко и ясно говорить: любят, чтобы им поддакивали, переспрашивали, показывали, как ты заинтересован их рассказом, хотя тебе до этого дела нет.

— Так вот, — продолжила жена, — Тутум посмеялась над Амиром: ты, дескать, еще мал, пока тебя разбудишь, козленок с голоду помрет. Амир обиделся, но промолчал. Утром спускаюсь доить корову, а козленка во дворе нет. Поднимаюсь в комнату: Тутум спит, Султан спит, а Амира нет. Бужу Тутум, бужу Султана и айда искать. За аулом, под двуствольной яблоней, козленок пощипывает травку, а Амир сидит рядом и спит, досматривает сон. Руки, точно как ты, держит на груди. Вот так...

Она скрестила руки на груди. Он ощетинил обожженные усы:

— Ну и что?

— Сама удивляюсь, — сказала она, разжигая огонь в горне. — Если бы Султан сказал, если бы даже ты сказал Амиру, что он еще мал для этого, может, и не обиделся бы. Но слова Тутум задели его как мужчину, и он...

Она подняла глаза на мужа и поняла, что перестаралась: говоря о дочери, она слишком явно намекала на вчерашний разговор о жене Шараба, слишком явно было ее нетерпение видеть мужа кующим злополучный клинок!

Глаза Масандила стали похожи на раскаленные угли. Он с пренебрежением отбросил кусок стали на поднос, будто отбрасывал от себя и все то, что сказала жена. И тут же как ни в чем не бывало принялся чинить лемех, который недели две спокойно валялся среди всякой всячины.

На душу Кумсият лег камень, хотя она не подала виду. Украдкой посматривая на мужа, она раздувала мехи до тех пор, пока засунутая в угли часть лемеха не накалилась до светлой желтизны. Казалось, вместе с пламенем и леме­хом накалялась и обида на мужа. Потом помогала ковать лемех, опуская молот на его раскаленную часть так, что муж едва успевал переворачивать его на наковальне. Но стоило вспомнить, как старалась она, чтобы муж сегодня мог приступить к выковке клинка, — обида вновь начинала саднить острой раной.

Она, как и любая жена мастера, хорошо знала, что качество клинка зависит от стальной части, которой огибается железная болванка. А выковывается эта стальная пластинка весьма сложным способом. Для чего в первую очередь необходимо иметь сталь трех сортов: так называемая «альхана» — самая крепкая сталь, «антушка» — крепкая сталь, «дугалала» — мягкая сталь. В мягкой стали у Масандила не было недостатка, но «альхану» и «антушку» ему еще надо было достать, а тут они под рукой! Не станет же объяснять, как выпросила она у дедушки эти куски стали, а у соседей уголь... Впрочем, узнай он об этом — не миновать бы скандала. Он не любил, чтобы жена просила у других...

В кузницу вошла Тутум в больших галошах на босу ногу, в материнском коричневом платке, наспех накинутом на голову, и в длинном ситцевом платье. На ее белом личике привлекали внимание редкие для горянки зеленоватые глаза и маленький носик.

Кумсият не любила, когда кто-нибудь расспрашивал о лице дочери. А мужу это нравилось, хотя сам он никогда об этом не говорил. Но разве Кумсият обманешь!

До их свадьбы Масандил некоторое время жил в городе, работал на заводе, там и женился на городской де­вушке, а потом не то избил, не то из-за жены покалечил кого-то, отсидел и вернулся домой холостяком. Родители безуспешно сватали ему то одну, то другую девушку. Он пришел в такое отчаяние, что готов был бежать из аула. Но счастье повернулось к нему лицом. Как-то Кумсият, когда подруги дружно ругали Масандила, из чувства противоречия сказала, что и он человек, и притом не хуже многих аульских парней. Это дошло до его матери, а потом и до непутевого жениха. Кумсият вышла замуж за Масандила, хотя симпатий особых к нему, равно как и к другим парням, не испытывала: ей просто по-человечески было жаль его. И теперь делала все, чтобы изо дня в день оправдывать сказанные когда-то ею слова.

Он никогда не вспоминал о городской жизни, о первой жене. Да и Кумсият делала вид, что равнодушна к его прошлому.

Но однажды, когда собралась стирать рубашку мужа, из нагрудного кармана выпала цветная фотокарточка девушки, завернутая в тонкий картон. Кумсият поразили зеленоватые глаза, которые так и вопрошали: «Ну как, нравлюсь я тебе?» Маленький носик и маленькие малиновые губы придавали ее лицу детскость, и казалось, что де­вушка не только знала об этом, но и гордилась, как бы предвосхищая, что она всегда останется такой молоденькой и привлекательной. Особенно поразила Кумсият бесстыдно приоткрытая грудь, которую она хотела разглядеть повнимательней, но не могла, стесняясь, будто сама обнажалась перед посторонним. Задетая за живое, она поняла, что это городская жена Масандила...

Муж не подал виду, что фотокарточка исчезла. Это радовало ее: значит, думала Кумсият, ему все равно. Но, с другой стороны, иногда ей казалось, что он не может забыть о первой жене, — тогда муж становился ей ненавистен. Мысль эта особенно тревожила ее с тех пор, как родилась Тутум. Она чем-то напоминала девушку с фотокарточки, и после того как Масандил, на четвертую или пятую неделю со дня рождения, впервые взглянув на дочь, как-то растерялся, а потом, словно вспомнив что-то, засиял, она все поняла. Смятению ее не было предела, но ни муж и никто другой в ауле не знал, скольких изнуряющих душу усилий и невыплаканных слез стоило ей сдержи­вать себя.

Прошло десять лет, и боль воспоминаний уже не так остро тревожила Кумсият, хотя Тутум нет-нет да и напоминала ей о девушке с фотокарточки.

Так было и на этот раз.

— Мама! Султан не слушается — не учит уроки, — сказала Тутум, глядя на мать и в то же время на ощупь ища босой ногой слетевшую галошу.

— Вададай-вабабай! Тебе-то какое дело? Пусть не учит! — неожиданно для самой себя резко сказала мать, впившись взглядом в лицо дочери.

Не смея оторвать глаза от матери и не найдя галоши, Тутум опустила ногу на земляной пол и замерла, не понимая причины такого ответа. Мелькнула мысль: мать сердится из-за того, что она впопыхах пришла в ее платке и галошах. Мать терпеть не могла неряшливости, особенно когда это касалось ее, Тутум. «Неважно, что девочка носит. Важно, чтобы она была опрятная и чистенькая», — говорила она. Но ведь Тутум не в аул вышла — три шага до кузницы. Другие девочки в чем попало по аулу ходят — и ничего, а ей...

Хоть бы отец поддержал Тутум, но он даже не взглянул на нее. Напрасно она пожаловалась...

Кумсият отложила молоток, повернулась к дочери (Тутум стояла на одной ноге, большим пальцем правой ноги чесала левую) и, как бы оправдываясь перед ней за свою горячность, перевела разговор на сына:

— Учиться не хочет! Будто одолжение делает! — говорила она, то и дело бросая взгляды на мужа. — Зачем делать добро, когда тебя не понимают и не хотят понять? Пусть делает что хочет: ходит задом наперед, становится на голову, ломает, бросает (что сын должен был «ломать» и «бросать», она не поясняла), раз ему так нравится, раз ему так хорошо. А ты, доченька, не обращай на него внимания, занимайся своим делом, — закончила она, исподтишка глянув на мужа: вот так, мол, тебе — получай!

Масандил по-прежнему молчал. Кто-кто, а он знал, что она только внешне кажется такой суровой, на деле же отходчива и незлобива.

Пока он точил лемех на колесе, жена пошла домой и, найдя Султана сидящим за учебником, а Тутум — по-хозяйски хлопочущей у очага, вернулась в кузницу. Мысль о том, что в конечном счете как сын, так и муж сделают то, чего она (ради них же самих!) добивается, рассосала ее обиду, она преобразилась.

Масандил отложил лемех и, не глядя на жену, проговорил:

— Отнесешь завтра.

— Куда?

— В колхоз.

— Может, сегодня же?

Голос жены выдавал ее благодушно-игривое настроение, в какое она приходила не так часто.

Он скривил усы, но не глянул на жену, деловито взял части сломанного серпа и задумался.

— Боишься? — спросила вдруг она тем же голосом, в котором был припрятан вызов.

— Кого?

По тому, как на руках взбухли ветвистые жилы, она поняла, что вопросом своим не на шутку озадачила мужа.

— Меня.

— С чего ты взяла?

— Почему Шараб может бояться своей жены, а ты нет?

— Сдался он тебе! Да и жена его...

— Ты разве не слышал?

— О чем?

— Что на годекане****** вчера случилось.

— Не слышал и слышать не хочу.

— Весь аул об этом говорит.

— Я хабары не собираю, — сказал он, с трудом подавляя вспыхнувшее любопытство и прилаживая к кускам серпа железную пластинку.

— А-а, — произнесла она, проверяя щипцами, не потух ли огонь в горне, — ты же вчера не выходил из дому — с кунаком сидел. А то бы сам мне рассказал.

Он покачал головой: «Ну и бестолковый же народ эти женщины! Можно подумать, что я хожу на годекан лишь за тем, чтобы потом рассказывать ей аульские хабары».

— Так вот, — сказала она, доставая щипцами из-под угля шлак, — сидят мужчины на годекане и, как обычно, хабарничают. В самый интересный момент к годекану подходит жена Шараба и делает мужу знак. Шараб, недослушав рассказ, встает и идет к жене. Подвыпивший Диванхана говорит: «Ты бы дослушал рассказ, уста Шараб. Жены, что ли, боишься?..» — «Боюсь», — отвечает ему Шараб не то в шутку, не то всерьез. Диванхана смеется и говорит: «Разве ты мужчина после этого?» А Шараб не удивляется, не возмущается, а спокойно отвечает: «Жена говорит, что да». Диванхана еще пуще смеется и говорит: «Слышите, что он сказал: жена говорит то, жена говорит это! А ты что говоришь, уста Шараб? Слова поперек ей не можешь сказать. Жены боишься!» А Шараб все так же спокойно отвечает: «Что это ты так удивляешься, Диванхана? Кто мне кушать готовит? Жена. Кто стирает? Жена. Кто в делах помогает? Жена. Кто ночью... — Кумсият отвела глаза от мужа и продолжила: — Если, Диванхана, ты будешь делать для меня все то же, что и моя жена, то я и тебя буду бояться».

Масандил засмеялся коротким смешком, скривил вправо нижнюю губу и прикусил край усов, что обычно делал, когда сдерживал себя.

Кумсият с удовлетворением отметила, что за весь день муж впервые раскованно глянул на нее — темная горечь, приставшая, словно ржавчина, к его душе, растаяла.

Но ни в этот день, ни на следующий Масандил даже не пытался взяться за выковку клинка.

 

* Чарыки — самодельная обувь из сыромятной кожи.

** «Усатая» ложка — сплюснутая деревянная ложка, предназначенная для усатых.

*** Хабар — весть.

**** Вассалам, вакалам — и кончено дело.

***** Вададай-вабабай — ой-ой-ой.

******** Годекан — место, где собираются мужчины аула.

Рейтинг@Mail.ru