Тысячи
литературных
произведений на59языках
народов РФ

Казимбек

Автор:
Фэхрэддин Гэрибсэс
Перевод:
Фэхрэддин Гэрибсэс

Казимбек

Драма в трех действиях

 

Действующие лица:

КАЗИМБЕК Александр Касимович, он же МАГОМЕДАЛИ, ученый, профессор, возраст его меняется от 20 до 68 лет

ГАДЖИ КАСИМ, его отец, 60 лет

МЕШДИ РЗА, изгнанник, 55 лет

ГЛЕН, миссионер, 50 лет

АНГЛИЧАНКА, 30 лет

ДОКТОР ФУКС, 50 лет

АЛЕКСАНДРА АНДРЕЕВНА, его жена, 40 лет

БЕРЕЗИН, студент, 18 лет

ЛОБАЧЕВСКИЙ, ученый, 50 лет

ГОСПОЖА ЮШКОВА, 40 лет

ЛЕВУШКА, 15 лет

ПРАСКОВЬЯ, жена Казимбека, 40 лет

ОЛЬГА, его дочь, 20 лет

САБЛУКОВ, ученый, 50 лет

ШАМИЛЬ, имам

Студенты, почтальоны, два англичанина, прислуга

Действие происходит в XIX веке.

 

ДЕЙСТВИЕ I

Картина 1

Астрахань. Бедно обставленная комната. В середине стол, три стула. Гаджи Касим тревожно ходит по комнате. В дверь стучат.

ГАДЖИ КАСИМ. Открыто, входите!

Входит Магомедали, отец обнимает его.

МАГОМЕДАЛИ. Отец! Свет моих глаз, отец! Я добрался из Дербента, чтобы тебя увидеть, отец. Яркая луна моих ночей, солнце моего каждого дня, отец!

ГАДЖИ КАСИМ. Магомедали, как долго я ждал тебя, сын мой! Ты принес в Астрахань дух моего родного Дербента, дух Нарын-Калы. Ты передал мне шепот каспийских волн! Мое сердце сжимается в комок. Как я скучаю по роднику Хан-булаг, по узким улочкам моего города и по родственникам, Магомедали.

МАГОМЕДАЛИ. Отец, отец, я больше не вернусь в Дербент, я останусь здесь, с тобой. В восемь лет я потерял мать, в моей судьбе только ты остался, и еще Дербент, мой родной город, пребывающий в тоске и печали. Я покинул родной очаг, но я был вынужден, отец.

ГАДЖИ КАСИМ. Сын, береги в душе Дербент, предать его забвению — самое большое предательство. Протяни руку бедным, помоги всем в беде, не дружи с обманом…

МАГОМЕДАЛИ. Отец, разве не обман разрушил наш дом? Ты, шейх-уль-ислам Дербента, сделал так много добрых дел для русского государства и был арестован генералом Ермоловым. Тебя обвинили в гнусном преступлении, изгнали в Астрахань. Этот обман потряс меня, вынудил усомниться в доброте, в справедливости страны, в которую я верил всей душой.

ГАДЖИ КАСИМ. Нет, сын мой, никакая сладкая и сильная ложь не может разрушить правду. Всегда смотри в глаза правде, потому что справедливость и истина слеплены из общего теста. Слово справедливости — горькое, сын, но оно — лекарство для человечества.

МАГОМЕДАЛИ. Отец, я горжусь тобой и готов сказать об этом всем и везде... Я готов кричать об этом.

ГАДЖИ КАСИМ. Сын, послушай меня. Если отцу скажут, что его сын умнее, чем он, отец будет гордиться. Не ты должен гордиться мной, а я хочу гордиться тобой. Поэтому я назвал тебя Магомедом, именем пророка.

МАГОМЕДАЛИ. Не могу поверить, что тебя, обвинив в шпионаже, послали сюда в изгнание.

ГАДЖИ КАСИМ. Ты знаешь, эмир Гамза отделил Дербент от Губы и мечтал стать правителем. Дербент спасла Тути Бике. Это все знают, сын мой. Осмотрись вокруг. Ты рожден для других великих дел. Я добавил к твоему святому имени «Али», чтобы ты был достойным сыном своего народа. Я всю свою сознательную жизнь взирал на Мекку, Медину, отдалился от политики, работал долгие годы на пользу государства. В конце концов я нахожусь в Астрахани, в деревянном доме для изгнанников. Здесь я влачу бессмысленные и бездарные дни вдали от родины, с англичанами, с русскими... Это ли было уготовано мне судьбой? Или изгнание было моим наказанием? Не знаю, но не хочу, чтобы и ты подвергся подобным пыткам. Дербент не простит тебе этого. Я не знаю, как и когда вернусь в Дербент, не знаю... Твоя грамотность намного выше моей, но учи русский язык, без него тебе будет трудно жить, ты это знаешь, Магомедали.

МАГОМЕДАЛИ. Отец, я часто в Дербенте молился о твоей судьбе, молился, чтобы тебя отпустили домой. Я знаю исламские науки. Поможет ли мне это в России? Пригодятся ли мне языки, которые я знаю? Здесь, в России, они, видимо, не нужны вовсе.

ГАДЖИ КАСИМ. Ты знаешь, здесь есть англичанин, который очень хочет изучить персидский язык. Я поговорю с ним, ты не останешься без работы. Главное — мы теперь вместе.

Вот, думаю, посещает ли кто-нибудь могилу Шерефнисе в праздничный день? Увядший цветок моей судьбы, Шерефнисе! Прости меня, я не могу дойти до твоей могилы. Прости бедного оклеветанного Гаджи Касима, прости!

Тишина. Оба вытирают слезы.

МАГОМЕДАЛИ. Отец, я вспомнил, ведь у меня есть подарок для тебя. (Достает узелок.) Я привез тебе горсть земли с подножия крепости Нарын-Кала. Я молился, чтобы Всевышний сберег тебя от всех бед. (Дает узелок отцу.)

ГАДЖИ КАСИМ. Магомедали, ты вернул мне потерянный мною мир. (Развязывает узелок, целует землю, поднимает над головой, затем бережно завязывает узелок.)

МАГОМЕДАЛИ. Отец, я пойду завтра же искать себе работу, иначе безработица утянет меня на дно. О Аллах, сколько церковных колоколов в этом городе! И ни разу я не услышал азана из мечети. Неужели я здесь смогу прожить? Я вызнал все тайны ислама, читаю Коран наизусть, а теперь я, не зная русского языка, дрожу в подоле чужого города. Здесь мои знания не нужны.

ГАДЖИ КАСИМ. Будь, сын мой, знающим и слышащим. Человек один, а религии разные. Бог един в любой религии, сын. Это как свет, как земля.

ГОЛОС ЗА КУЛИСАМИ. Гаджи, ай Гаджи, тебя вызывают, давай скорей идем.

ГАДЖИ КАСИМ. Магомедали, ты немного отдохни, я вернусь скоро.

Уходит.

МАГОМЕДАЛИ (один). Великий и родной Дербент, прощай. Прощай, мой родной город, мой синий Хазар. Я видел в твоих резвых волнах неистовый гнев и неимоверную радость. Я знаю, каждую ночь ты будешь мне сниться. Многие были влюблены в тебя, даже не видя твоих старинных стен и домов. Гомер и Страбон тебя не видели, но они боготворили тебя издалека. Мой нежный и родной Каспий, прощай! Дербент, ты привел в восторг Марко Поло. Здесь я буду принимать твои волны, которые ты будешь посылать мне с дербентских берегов. Я буду тосковать по родине днем и ночью. Прощай, великий город моей судьбы… Я теперь в печальном уголке изгнанников, в Астрахани.

Входят Гаджи Касим и Глен.

ГАДЖИ КАСИМ. Магомедали, познакомься — британский миссионер мистер Глен Макферсон.

ГЛЕН. Это ваш сын, сэр? Очень красивый, я очень рад, йес, йес! (Протягивает руку Магомедали.)

МАГОМЕДАЛИ (пожимая руку Глену, смотрит на отца). Я очень рад, сэр. Меня зовут Магомедали.

ГАДЖИ КАСИМ. Сын мой, Глен — для тебя как небесный дар. Он мечтает изучить персидский, турецкий, арабский языки, а ты должен изучать английский.

ГЛЕН. О, да, да, я хочу изучать персидский язык! Сэр Гаджи Касим, и я хотел бы скорее начать уроки. Учить его говорить по-английски — моя забота. Ваш сын будет читать Шекспира на его родном языке. А я научусь персидскому и турецкому языкам.

ГАДЖИ КАСИМ. Ну, сэр, он научит вас турецкому, персидскому, арабскому языкам, а вы учите его английскому. Он знает восточную мудрость, ислам, философию, медицину, но не знает западную науку, есть языковой барьер.

ГЛЕН. О, сэр Гаджи Касим, с пребольшим удовольствием! Я давно ждал такого подарка судьбы. Будьте уверены: как мы говорим с вами по-русски, так же ваш сын будет говорить по-английски.

ГАДЖИ КАСИМ. Надеюсь! (Поднимает руки вверх.) Да поможет вам Аллах! Может быть, Магомедали принесет в мою темную избитую душу добрый свет, и тогда исполнится мое желание!

ГЛЕН. Сэр, до встречи завтра. Я с нетерпением жду завтрашнего дня, сэр Гаджи Касим... Восточная поэзия, Саади, Хайям, Рудаки... Это станет главным делом моей жизни. Это потрясающее событие в моей жизни!

Уходит.

МАГОМЕДАЛИ. Отец, а что англичане делают в Астрахани, ведь они живут далеко отсюда? Здесь их много?

ГАДЖИ КАСИМ (тихо). Сын, англичане хитрый народ, не зря их называют лисами. У них в России есть свои интересы: государство, товары, имущество... боюсь сказать... постоянный политический интерес. Сын, ради Аллаха прошу, никогда не вмешивайся в скандальные политические интриги. Я верю в твое светлое будущее. Англичане здесь пропагандируют свою религию, распространяют религиозные книги среди мусульман, живущих в России. Глен — очень хитрая старая лиса. Не зря он изучает арабский, персидский, турецкий языки — он хочет, чтобы религиозная литература издавалась и на этих языках и распространялась среди наших соотечественников. Я, по правде говоря, не хотел бы, чтобы ты был рядом с ним, но что делать, ты должен выучить русский язык, а английский — это ключ к Европе, Америке…

МАГОМЕДАЛИ. Отец, когда я приехал сюда, увидел много церквей в городе, у меня уши заложило от колокольного звона. Как только звон затихал, я вспоминал знакомый голос азана, плывущий по Дербенту из минарета Джума-мечети в утренние часы. Воспоминания сжали мое сердце, на глаза навернулись слезы — слезы печали и тоски по родному Дербенту…

ГАДЖИ КАСИМ. Молодец, мой сын, таким тебя и хочу видеть. Можно ли забыть Дербент, воду родника Хан-булаг, волну Каспия, стены крепости Баят-капы? Нет, забыть невозможно. Дербент превратился в слезы в моей судьбе. Я терплю это горе, потому что должен вернуться туда, чтобы почтить память родных, спящих там на кладбище, молиться на их могиле.

МАГОМЕДАЛИ. Отец, эти слова осели крепко в моей памяти, я никогда не забуду твоего совета. А сейчас я хочу немного отдохнуть.

ГАДЖИ КАСИМ. Хорошо, я покажу тебе комнату, отдохни с дороги.

Выходят. Входит Глен, осматривается, приближается к краю сцены.

ГЛЕН. Видимо, в мои сети попала золотая рыбка. Этот парень станет прославленным человеком. Если бы этот сын мусульманина принял христианство, он заменил бы собой сотни миссионеров, таких как мы. Сделал бы больше, чем мы. Меня только этот вопрос интересует. Нет, надо держать ухо востро. Ему нужно раскрыть преимущества нашей религии, разбудить его от исламского опиумного сна. Откуда и где еще такой мусульманин попадет в наши руки?..

Да, если дела пойдут хорошо, то в будущем его можно будет пригласить и в Англию. Он может принести много пользы в деле создания связей с восточными странами, но это мечты, это дело будущего, а пока надо предпринять меры для воплощения этой мечты в жизнь.

Уходит. Входит Мешди Рза.

МЕШДИ РЗА. Ай, Гаджи Касим, где ты? Нет никого. Куда же он пропал?

Входит Гаджи Касим.

ГАДЖИ КАСИМ. Мешди Рза, ты меня искал? Ты знаешь, я хочу сообщить тебе радостную весть. Мой сын Магомедали приехал из Дербента. Я отвел его в комнату, чтобы он отдохнул. Что у вас там, как там наши?

МЕШДИ РЗА. Как всегда, вспоминают родину, переживают. Ведь у каждого дома есть мама, сестра, жена, дети. А что они могут? Проклинают Ермолова и Зубова…

ГАДЖИ КАСИМ. Я понимаю, понимаю, Мешди Рза, правда, не знаю, что и меня ждет. Мое сердце тонет в смутных сомнениях. Как будет жить мой сын Магомедали? Ведь он очень наивен, верит всем. Эта старая лиса Глен искал себе учителя арабского, персидского языков, приехал Магомедали, и я предложил ему обучить сына английскому. И завтра мой сын начинает давать ему уроки восточных языков. Да хранит Аллах всех, в том числе и моего сына. Все в руках Всевышнего и в его власти.

МЕШДИ РЗА. Правду говоришь, Гаджи Касим, воля всего в руках нашего Создателя. Повиноваться ему — наш мусульманский долг. А что мы еще можем? Словами утешаем себе душу. Если не поговорить, не поделиться мыслями, здесь можно умереть и без клейма изгнанника. И мы не сможем увидеть наших детей и родных…

Знаешь, вспомнил, у меня к тебе просьба. Напиши письмо мне домой. Что писать — ты хорошо знаешь. Я писать не умею. Жил в нищете и продавал холодную воду и дрова на базаре, и кормил семью. А теперь я стал «шпионом». Представьте только — «шпион». Эх, проклятая и ненавистная жизнь! Тьфу!

ГАДЖИ КАСИМ. Хорошо, напишу, Мешди Рза, отправишь сам, завтра утром твое письмо будет готово, придешь возьмешь…

МЕШДИ РЗА. Большое спасибо, Гаджи Касим, я в долгу не останусь, вот доберемся до Дербента…

ГАДЖИ КАСИМ. Ах, Мешди Рза, не смущай меня в моем возрасте. Хорошо, что тебя не слышат жители Дербента, а то они меня давно прокляли, издеваясь, что Гаджи пишет письма за деньги. Мы с тобой здесь делим судьбу изгнанника, вдвоем чуть легче…

МЕШДИ РЗА. Да поможет вам Аллах, пусть судьба претворит в жизнь твои светлые мечты! Желаю сыну счастья и большой славы. Я понимаю, ты беспокоишься о нем. Все пройдет, надеюсь, все будет хорошо.

Уходит. Свет гаснет.

 

Картина 2

В центре комнаты стоит стол. На столе книги. Сцену освещает неяркий свет. Входят Магомедали и Глен.

МАГОМЕДАЛИ. Ислам — не религия спора, сэр. Это религия справедливости. Я хочу развеять некоторые ваши сомнения в отношении ислама. Ислам — это чистая религия, потому что исторически сложилась последней и вобрала в себя самое лучшее из предыдущих религий. И еще, ведь у этой религии есть реальная платформа, исторические реалии, создатели.

ГЛЕН. Сэр, я согласен с вами, но можно ли сказать, что ангелы, мир, люди появились во имя пророка Магомеда?

МАГОМЕДАЛИ. Я готов проповедовать имя Магомеда всеми чувствами и умением, которое у меня есть. У каждого хадиса есть философия, глубокая философия, похожая на этот мир. Ислам — это великолепная, глубокая наука, философская наука. Эту науку все должны с уверенностью воспринимать, верить, а затем убеждать. Неужели суровые законы конфуцианства, невероятные ритуалы религии Брахмы, несокрушимые сокровища Зороастра, философия Иисуса, приучающая человека к будущему миру, не поражают, не приводят в трепет наш мир? (Пауза.) Вы, англичане, не можете понять огненные страсти Востока. Если Хазрати Иса пропагандировал жизнь, ниспосланную ему с неба, то Магомед разрушил незыблемую несправедливость, закостеневшую веками, за десять лет. Включил Арабский Восток в мировой процесс, открыл новые горизонты для развития.

ГЛЕН. Потрясающе, сэр, ваши знания действительно глубоки, я обожаю вас! Сегодня я принес вам «Персидские письма» Монтескье. Это произведение удовлетворит ваш интерес к французскому языку, уверен в этом. Давайте забудем все наши беседы о религии и будем сосредотачиваться только на литературе. Я уже хвалю ваше чтение стихов Байрона и Шекспира. Ну, сэр, завтра мы вновь продолжим наш урок.

Уходит.

МАГОМЕДАЛИ (опускается на стул). Я освоил английский язык, изучаю французский, о русском промолчу. Правду ли говорят миссионеры? Этот вопрос пронизывает мое сознание, как стрела. Может быть, я превратился в нерелигиозное существо? Я в тюрьме с окнами, дверьми, но бежать не могу. Я не раз, разозлившись, уходил отсюда, но какая-то сила тянет меня обратно. Я сам прихожу в свою тюрьму. Почему? Не знаю.

Входит Гаджи Касим.

ГАДЖИ КАСИМ. Магомедали, урок закончился? Я пришел посмотреть, чем вы занимаетесь. Ты выглядишь немного уставшим, ничего не произошло?

МАГОМЕДАЛИ. Отец, я не знаю, моя душа горит тайным пламенем. Я тоскую, сомневаюсь. Не могу понять, что со мной происходит. И еще, эти церковные звоны проникают в меня, сокрушают все мое существование, ведут меня за собой. Я отлично изучил ислам, проанализировал Талмуд, но мне чего-то не хватает, отец.

ГАДЖИ КАСИМ. Магомедали, послушай меня: ты мусульманин, так и останешься для иностранцев мусульманином. Еще одна вера — это продажа души. Освободись от силков Глена. Призываю на помощь хадисы, поучения ста двадцати четырех тысяч пророков. Будь разумен, сын, не иди на поводу у этой английской лисы. Во имя Создателя, сын, не поддавайся чужому мнению, ради моих седых волос, я не смогу стерпеть это горе. Клянусь двенадцатью имамами, что все твои сомнения напрасны…

МАГОМЕДАЛИ. Нет, отец, я не оборотень. Что бы ни произошло в моей судьбе, не считай меня предателем, отец, куда бы ни направила меня судьба. Никто не сможет поколебать Дербент в моем сердце. Никто, слышишь меня… Нет на свете такого сильного потрясения, чтобы вырвать из моей души любовь к моему Дербенту…

ГАДЖИ КАСИМ. Ну, я пойду. Я снова поручаю тебя великому и всемогущему Создателю, чтобы ты не свернул с истинного пути.

Уходит.

МАГОМЕДАЛИ (один). Мое желание и тяга к христианству заводят меня в глубь пустыни. Меня трясет от внутренней борьбы. Христианство, как ненаглядная красавица, зовет меня за собой. Вчера, когда я читал «Ночь разлуки» Физули, из глаза выкатилась слеза, и Глен это заметил. Как долго будут длиться эти страдания? Никто не знает о них, миссионеры даже не подозревают, что вдали светящаяся Библия манит меня к себе…

В раздумье выходит из комнаты. За кулисами звучат русские песни, раздается смех, крики. Входит Глен с англичанином и англичанкой.

ГЛЕН (радостно). Вы видите теперь мое мастерство? Мусульманин уже попал в наши сети, медленно теряет свою веру. Вчера урок провел уже неохотно. Прочитал стихотворение, прослезился, на душе у него камнем висит сомнение.

АНГЛИЧАНКА. Вы правы, сэр. Он сможет быть нашим религиозным братом? Он очень благородный и мудрый... я ведь могу в него влюбиться... Вы не боитесь?

ГЛЕН. Леди, если бы вы сделали это раньше… а теперь поздно. Магомедали оставил в Дербенте невесту по имени Гюльнар, он все еще не может ее забыть, полюбит ли он вас? Мы должны сосредоточить наши действия на одной цели, привлечь этого мусульманского ученого в наши ряды.

АНГЛИЧАНИН. Сэр, а что еще мы должны делать?

ГЛЕН. Поймите, он уже в наших руках. Общаясь с ним, надо все время рассказывать ему о Библии, о преимуществах христианства, чтобы он скорее принял нашу веру. До этого дня осталось совсем немного, вот увидите…

 

Картина 3

Та же комната, стоит стол.

ГАДЖИ КАСИМ (поднимает руки к небу). О великий Создатель! В чем была моя вина, я был в Дербенте обычным шейхом, призывал людей к молитве. Меня задержали, приклеили ярлык «шпион» и изгнали в Астрахань. Я даже не знаю, в чем моя вина и мой грех. Этого мне не сказал ни Зубов, ни Ермолов. Теперь я теряю и сына. Что мне делать, Аллах? В чем я провинился перед Тобой? Что я сделал, чем заслужил такое наказание? Я не могу найти пути спасения.

Входит взволнованный Мешди Рза.

МЕШДИ РЗА. Гаджи, боюсь даже сказать, Магомедали... стал христианином, теперь его зовут Александр Касимович Казимбек…

ГАДЖИ КАСИМ. О мой Создатель! Дьявол вошел в душу моего сына. Не дождался помощи имамов, и небо мне отказало в помощи. Мои молитвы не были услышаны. Мешди Рза, я пойду сейчас же убью эту лису Глена и других мерзких миссионеров.

Мешди Рза печально останавливает его.

МЕШДИ РЗА. Гаджи, о чем ты говоришь? Возьми себя в руки, остановись, подумай. Что мы сможем сделать? Знаю, что большая беда, но нужно искать другие пути. Ведь мы живем жизнью изгнанников, на что мы можем рассчитывать?..

ГАДЖИ КАСИМ. Если родной сын не слышит слова отца, почему небо должно слышать мои молитвы? О Аллах, мое место в аду! Я говорю «Ляиллаха Иллаллах», а слышу церковные колокола. Я не хочу видеть этого неверного. (Берет бумагу и пишет что-то.) Мешди Рза, ты тоже знай, будь в курсе, я пишу ему такое письмо. (Читает дрожащим голосом.) «О бессовестный сын! Сколько ты меня еще будешь терзать? Хочешь, чтобы я умер в сетях разлуки? Как мне пережить разлуку с тобой? Раньше я жил одной надеждой: положу голову на твои колени, отдам душу. Надежды испарились, все тщетно».

Кладет бумагу на стол и выходит, уводя Мешди Рзу. С шумом и криком входят Глен, два англичанина и англичанка.

ГЛЕН. Таким образом, мы смогли достичь главной цели. Это была наша самая важная победа. Поздравляю вас с этим событием. Теперь мы должны направить работу этого восточного ученого на благо Англии. Мы обязаны трудиться во имя великой Англии, и ничто другое нас не должно интересовать, господа.

Пауза. Входит Магомедали, переменивший имя.

КАЗИМБЕК. Сэр Глен, как хорошо, что вы все вместе.

ГЛЕН. Мы вас уважаем, Александр, сегодня наш самый счастливый день, и мы чувствуем себя на небесах от радости.

КАЗИМБЕК. А что мой отец? У него тоже счастливый день, и он тоже на небе от счастья? У него горе побольше, чем у меня, Глен. Вы можете представить, что такое для него одиночество в Дербенте на старости лет? Что он ответит людям, как объяснит, что его сын Магомедали стал Александром Касимовичем Казимбеком и поменял свою веру? И нужен ли городу такой шейх, который не смог уберечь сына от неверия? Ему скажут — хватит лицемерить, такой шейх нам не нужен, и будут правы. А это для моего отца смерти подобно.

ГЛЕН. Александр, у каждого в жизни должен быть свой путь, и это ваш путь, ваш выбор. Что здесь такого?..

КАЗИМБЕК. Вы не сможете понять Восток, Глен. Восток — это другой мир, где и музыка, и поэзия — это глубокая философия.

АНГЛИЧАНКА. Сэр Александр, вы много внимания уделяете вашим чувствам, можно узнать причину?

КАЗИМБЕК. Леди, у меня в Дербенте была возлюбленная Гюльнар. В последний день перед моим отъездом мы встретились у крепостной стены. Я обещал ей, что вернусь в Дербент. Но вижу, что это уже невозможно. Я обманул ее. Как я могу появиться в Дербенте? Что скажу людям? Нет, в Дербенте мне этого не простят. Нет, не простят…

ГЛЕН. Александр, может быть, вы немного преувеличиваете? Возможен и другой вариант.

КАЗИМБЕК. Может быть, для других и возможен, но для меня не может быть другого… Я обещаю вам, что всю оставшуюся жизнь посвящу Дербенту. В этом я даю себе клятву. Конечно, время покажет, время…

Англичанка аплодирует.

АНГЛИЧАНКА. Браво, сэр, я не знала, что вы прекрасный оратор, не знала.

КАЗИМБЕК. Не время для шуток, леди, извините…

Уходит.

ГЛЕН. Он не в духе, ничего, все пройдет.

АНГЛИЧАНКА. Я ничего плохого не имела в виду. Он действительно хорошо говорит. И речь его, и произношение приводят меня в восторг.

ГЛЕН. Будьте терпеливы. Не торопите события. Лучше сейчас с ним не говорить на тему религии. Вчера он горько заплакал, когда прочитал письмо отца, оставленное ему. Видимо, и ночью не спал. Все встанет на свои места, уверяю вас, и я верю в это. Немного терпения, господа…

Англичане уходят. Мешди Рза и Гаджи Касим печально выходят на сцену.

ГАДЖИ КАСИМ. Дьявол вошел в сердце моего сына, сам он не оставил бы старика одиноким, не отрекся бы от своей веры. Это дело злого дьявола.

МЕШДИ РЗА. Гаджи, и он страдает, сердце ведь не железное. Заканчивается наш срок изгнания, может…

ГАДЖИ КАСИМ. Что «может»? Пойми же ты, я должен вернуться в Дербент, а он останется здесь, среди англичан. Я виноват, виноват, я должен был увезти его в Дербент. Постараюсь свернуть его с этого пути, я должен встретиться с ним, сказать ему все, что думаю.

МЕШДИ РЗА. Согласен, хорошая идея. Давай немного посидим здесь, он сам придет.

За кулисами звучат русские песни. Через некоторое время Магомедали входит в комнату, но боится приблизиться к отцу. Гаджи Касим встает.

ГАДЖИ КАСИМ. Ах, сынок, ты ведь не мусульманин, как я к тебе подойду? О неблагодарный сын…

КАЗИМБЕК. Отец, я не предатель, не считай меня предателем, отец…

ГАДЖИ КАСИМ. Нет, ты не предатель, ты неверующий кафир. В Дербенте меня так и назовут — «отец неверного». Молодец шейх, скажут, прекрасное воспитание твоего сына восхищает нас. Как только я вернусь в Дербент, я стану посмешищем и мишенью для язвительных укоров...

КАЗИМБЕК. Отец, я обещаю, что всю жизнь посвящу восхвалению Дербента. Я прославлю этот родной мне уголок земли на весь мир, поверь мне, отец…

ГАДЖИ КАСИМ. Хвала тебе и почтение, ты хорошо прославил меня, и сам прославился. Поздравляю! (С иронией.) Мои родственники из Дербента пишут, что они, услышав о твоем отречении, за пять дней ни разу не вышли из дома, соблюдали траур по тебе. Многие посетили наш дом, чтобы выразить соболезнования. Это твоя ученость, и это твой сыновий долг. Большое спасибо, Магомедали... нет, нет, я ошибся... Александр... Дьявол вошел в твою душу, не отпускает.

КАЗИМБЕК. Отец, я люблю тебя как раньше.

ГАДЖИ КАСИМ. Вернись в свою религию, будь человеком, пока не поздно, прошу тебя.

КАЗИМБЕК. Отец, меня никто не заставлял, ты знаешь…

ГАДЖИ КАСИМ. Послушай, были случаи, когда люди другой веры переходили в ислам, а мусульмане никогда не отступали от своих убеждений.

КАЗИМБЕК. Никто меня не заставил, я сам выбрал этот путь. Помнишь, в Дербенте ты говорил «Лаиллаха Иллаллах» в молитве в Джума-мечети, и все повторяли: «Бог один». Отец, я и сегодня говорю: «Лаиллаха Иллаллах». Всех людей — арабов, персов, русских, турок — создал Бог. Так почему же мусульмане, которых создал Бог, становятся врагами друг другу? Кто это сделал: Аллах, Бог или простые люди?

ГАДЖИ КАСИМ. Ты не имеешь права говорить эти слова, ты отвернулся от своего народа.

КАЗИМБЕК. Отец, смена веры не означает отвернуться от народа. Вспомни еще раз. Каждую пятницу ты в Джума-мечети говорил «Лаиллаха Иллалах», говорил, что русские принесли нам свободу. А что случилось? Мусульмане, отправленные Лютурали Беком в суд как свидетели, встали против него и назвали тебя врагом русских. При этом клялись на священной книге Коран. Разве не мусульмане писали многочисленные доносы на тебя? Отец, я не видел человека, который бы молился Аллаху больше, чем ты. А почему Аллах тебя наказал, и сегодня ты — «шпион»? В чем твоя вина?

ГАДЖИ КАСИМ. Христианские книги, церковные звоны опустошили твою голову, ты не в себе. Не понимаешь, что я попал сюда не из-за мусульман, а из-за политических интриг. Ты не знаешь политических афер, я стал жертвой политики. Когда ты поймешь это, увидишь, что мусульманские законы здесь ни при чем. Исправь свою ошибку, вернись к своему народу, прошу тебя.

Медлит, хочет приблизиться к сыну. Не выдержав, подходит к сыну, целует его, затем вытаскивает из сумочки узелок, достает родную землю и начинает ею тереть его лицо и руки.

КАЗИМБЕК. Я могу принести много пользы своему народу, отец. Ты скоро увидишь, ты услышишь об этом.

ГАДЖИ КАСИМ (Мешди Рзе). Друг, ты стал свидетелем всего этого. Осталось немного времени до возвращения в Дербент. (Сыну.) Счастливо оставаться, но знай, что в моей душе зияет еще одна рана, и эта рана — мой сын.

Гаджи и Мешди Рза уходят. Казимбек остается один, сидит на стуле и вытирает мокрые глаза.

 

Картина 4

В комнате за столом сидят британцы.

ГЛЕН. Леди и джентльмены, Александр решил уехать из Астрахани. Он отправил письмо наместнику Кавказа Ермолову с просьбой разрешить ему поездку в Петербург.

АНГЛИЧАНКА. Петербургских красавиц вспомнил, может…

ГЛЕН. Я думаю, что у тайных служб есть информация о его связях с нами, думаю, государство боится, что Александр уедет в Англию.

АНГЛИЧАНКА. Получается, что мы больше не увидим Александра?

ГЛЕН. Боюсь, что ваши слова могут быть пророческими. Россияне боятся этого молодого ученого, это нехороший знак…

АНГЛИЧАНКА. Давайте спросим у Александра. Скажет он нам об этом или нет?..

Входит Казимбек.

КАЗИМБЕК. Здравствуйте, господа. Я перестал получать письма, не знаю почему. Пришло одно письмо, не скрою от вас, меня хотят отправить в Омск. Оказывается, мой отец был прав. Здесь замешана политика. Министр внутренних дел Ланской боится, что я убегу за границу. Мне запретили ехать в Петербург…

ГЛЕН. Ведь ответ пришел неожиданно, откуда они знали, что ты мечтаешь поехать в Петербург?

КАЗИМБЕК. Я сам написал об этом Ермолову.

ГЛЕН. Есть ли распоряжение насчет тебя, или это просто слова?

КАЗИМБЕК. Я думал, что моя жизнь здесь станет легче, но ошибался. Вспоминаю слова моего отца: «Я стал жертвой политики». Видимо, для меня подготовлена такая же участь…

ГЛЕН. Александр, не хотел тебе говорить… я слышал вчера разговор в городской канцелярии. Князь Голицын донес до сведения императора, что ты опасен. Я слышал это своими ушами.

КАЗИМБЕК. Возможно, у меня много сомнений в душе. Почему для них стал опасен дербентский ученый? Мне кажется, что это только начало…

ГЛЕН. Александр, что бы ни произошло после этого, я выражаю тебе свою признательность. Потому что ты научил меня арабскому, турецкому языку. Большое спасибо!

КАЗИМБЕК. Во всяком случае, мне ясно, что начинаются мои черные дни. Не каждого посылают вместо Петербурга в снежную Сибирь.

ГЛЕН. У Голицына есть опыт в подлых делах, от него можно ожидать всего.

КАЗИМБЕК. Господа, оставьте меня, сердце сжимается, мне нужно побыть в одиночестве, завтра встретимся, не обижайтесь…

ГЛЕН. Да, сэр. Мы уходим.

Жестом поднимает всех. Англичане уходят.

КАЗИМБЕК. Где Петербург, а где Сибирь? Почему они боятся меня? Словно я смогу сбежать из Петербурга в Лондон! Кто выдумал план моего побега? Почему человек должен бежать из своей страны? И еще это имя — Нессельроде. Это какой Нессельроде? Мне кажется, я читал о нем в книге, которую принес мне Глен... он открыто ненавидит русских. Теперь этот оборотень боится, что я могу убежать в Англию. Я хотел бежать к свободе. Ратует за безопасность России? Лицемер! Я хотел вырваться на свободу, но оковы стали еще крепче. Кому я нужен в Сибири? Этого ли я хотел? Не могу забыть слова отца. Завтра обязательно пойду в муниципальную администрацию. Я плохо разбираюсь в таких делах.

За кулисами звучит русская речь, русские песни, купеческие голоса, кто-то играет на пианино.

 

ДЕЙСТВИЕ II

Картина 1

Город Казань. Комната в доме доктора Фукса. Казимбек лежит в постели. К нему наклоняется Александра Андреевна Фукс. Больной открывает глаза.

ГОСПОЖА ФУКС. Вы больны, вам нужны комфорт и спокойствие.

КАЗИМБЕК. Пожалуйста, говорите по-английски, я русского не знаю .

ГОСПОЖА ФУКС (удивленно). По-английски? Есть ли у вас родственники в Казани? Мы сообщим, пусть приедут, вы больны, температура растет.

КАЗИМБЕК. Я должен ехать в Омск. В Казани у меня никого нет. Дайте мне немного воды, если это возможно. А что случилось с женщиной и ребенком, ехавшими со мной в поезде? Они замерзали…

ГОСПОЖА ФУКС. Вы не должны волноваться, Александр, если я не ошибаюсь, вас так зовут, я поручила их отвезти в теплую комнату.

КАЗИМБЕК. Простите, я ничего не помню. Кто вы?

ГОСПОЖА ФУКС. Я жена доктора Фукса. Живу в Казани. Я попросила мужа поместить вас в больницу, вам нужно лечение, чтобы вы смогли продолжить свой путь.

КАЗИМБЕК. Я благодарен вам, сударыня, ваше благородство, как свет, сверкает в темноте... (Теряет сознание.)

Входит доктор Фукс. 

Казимбек открывает глаза.

Кто вы?

ДОКТОР ФУКС. Я доктор Фукс. Ректор Казанского университета. Моя жена ехала с вами из Астрахани. Ваш английский акцент удивил ее. К тому же у нее нежное сердце. Она пишет стихи, очень любит восточную поэзию. И стихи пишет под псевдонимом «Гюльнар».

КАЗИМБЕК (встрепенувшись). Что? Как, как? Гюльнар... да, да…

ДОКТОР ФУКС. Что с вами? Успокойтесь, вы резко переменились. (Считает пульс больного.)

КАЗИМБЕК. Нет, нет, доктор, не беспокойтесь. Имя моей невесты в Дербенте тоже было Гюльнар…

ДОКТОР ФУКС. Что вы собираетесь делать в Омске? В нашем университете нужны такие люди, как вы. Мы ищем таких ученых днем с огнем, не можем найти. Мы готовим переводчиков с восточных языков…

КАЗИМБЕК (с сожалением). Боюсь, доктор, что это невозможно. Я направляюсь в Омск по указанию господина Нессельроде. К тому же я плохо знаю русский язык.

ДОКТОР ФУКС. Нет проблем, преподавание поведете на восточных языках. Да и русский язык вам будет выучить не трудно в вашем возрасте. Не беспокойтесь. Другие вопросы я решу. Я сам поговорю с Петербургом, а вы скорее выздоравливайте.

Уходит.

КАЗИМБЕК (один). Сколько хороших людей в мире! Семья Фукса стала светлым лучом в моей судьбе, смогу ли я жить в окружении этого света? Не знаю… Тревожно. Как там отец?..

Входит госпожа Фукс.

ГОСПОЖА ФУКС. О, Александр, вы гораздо лучше выглядите…

КАЗИМБЕК. Большое спасибо, сударыня, не знаю, как вас благодарить и смогу ли…

ГОСПОЖА ФУКС. Александр, перестаньте, разве мы не люди?.. Взгляните, я принесла вам книги…

КАЗИМБЕК. Очень рад, сударыня. Это лучшее лекарство для меня, книги укрепляют меня, как бальзам. (Улыбается.)

ГОСПОЖА ФУКС. Я сама очень люблю читать, и мне кажется, что и вы…

КАЗИМБЕК. Вы точно угадали, я тоже безумно люблю читать.

ГОСПОЖА ФУКС. Очень хорошо, будем читать книги и анализировать. Мой муж написал письмо в Петербург, попросил оставить вас в Казани. Это было бы замечательным назначением. Думаю, так и будет. Я верю в это.

КАЗИМБЕК. Я искренне благодарен вам и доктору, вы первые добрые люди, с которыми я столкнулся в моей жизни.

ГОСПОЖА ФУКС. Ну ладно, не стану вас больше беспокоить, отдохните, скоро я принесу вам чай.

КАЗИМБЕК. Пожалуйста, леди, дайте мне карандаш и бумагу, если это возможно.

ГОСПОЖА ФУКС. Вы хотите писать, значит, идете на поправку, у вас хорошее настроение, ваша пневмония проходит.

Уходит.

КАЗИМБЕК (один). Доктор Фукс хочет оставить меня в Казани. По правде, я и сам не хочу ехать в Омск. Хорошо, если бы он справился с этим Нессельроде… Было бы отлично…

Входит госпожа Фукс, в одной руке — бумага и карандаш, в другой — чашка с чаем.

ГОСПОЖА ФУКС. Александр, прошу вас, сначала выпейте чаю…

КАЗИМБЕК. Большое спасибо, сударыня, я доставил вам беспокойство.

ГОСПОЖА ФУКС. Нет, мне приятно, я так долго мечтала встретиться с восточным ученым. Это случилось. Ну, отдыхайте.

КАЗИМБЕК (хочет встать, но не может). Видимо, я еще очень слаб, но отцу надо отправить письмо. (Пишет, положив лист на табуретку, стоящую рядом с кроватью. За сценой звучит текст письма, играет фортепиано.) «Я утешаю себя тем, что у меня есть такой отец, как ты. Я принес тебе немало страданий, и до конца жизни это горе тебя не покинет. Я хорошо знаю, что за все мои грехи с меня спросят на том свете. Ошибка — минутное дело, а наказание — пожизненное страдание. Я хотел бы учиться мудрости у тебя. Ты все потерял, но не счел себя несчастным. Горе, которое я принес тебе, будет всю жизнь преследовать меня, и каждую неудачу я буду связывать именно с этим. Мой дорогой отец! Я хотел отвлечь народ от лживых речей муллы, от легенд и сказок, которые мулла выдумывает на похоронах и мавлидах. Русское правительство отправляет меня в Сибирь. Боятся, что мой народ, узнав, что я поменял имя и веру, поднимет восстание. Но, отец, ты знаешь, как я связан с Дербентом. Именно поэтому меня посылают так далеко. Этот город для меня — колыбель матери, колыбель судьбы. Я предал свою мать родной земле в Дербенте. Сейчас там остается мой брат, хоть у нас разные матери, мы — братья. Не говори обо мне ему плохо, отец. Я верю в твою мудрость. Моя цель — прославить Дербент и мой азербайджанский народ во всем мире. Я хочу представить человечеству Низами, Физули, Хагани. Я мечтаю написать расширенную историю Дербента. Несмотря на все происходящее, я знаю, что народ очень любит тебя. Общество должно проснуться, народ должен подняться до знаний, до мудрости... Наш народ обладает такими прекрасными качествами, как мужество, героизм, мудрость, гостеприимство. Мы должны полагаться на российское государство, в былом все увидели судьбу Мухаммед-шаха, Фаталишаха, Надир-шаха. Мы еще принесем много жертв на пути достижения нашей цели».

 

Картина 2

Комната в доме Фукса. Доктор пишет за столом. Входит Казимбек.

КАЗИМБЕК. Здравствуйте, доктор, я не помешал вам?

ДОКТОР ФУКС. Конечно нет, Александр Касимович, замечательный наш лектор, садитесь, что нового, все ли хорошо? Как проходят первые дни в университете, не сложно ли вам?

КАЗИМБЕК. Доктор, я еще никогда так не радовался, что знаю языки. Эти молодые глаза, глядящие на тебя в аудитории, они — твоя судьба, твои дела, твое счастье. Я начал с турецкого языка, прочитал арабские стихи студентам, говорил о жемчужине персидской поэзии — о Фирдоуси. Мне кажется, что многие меня не поняли, но я верю, что скоро поймут.

ДОКТОР ФУКС. Очень хорошо, Александр, а как дела с русским языком?

КАЗИМБЕК. Все свободное время плаваю в море русской литературы. В этом путешествии меня сопровождает ваша жена, Александра Андреевна. Я читаю все книги, которые она приносит.

ДОКТОР ФУКС. Очень хорошо, Александр, пока вы останетесь здесь, потом подумаем, что делать. Вы уже знаете пристрастие моей жены к восточной поэзии. Для нее вы — просто находка. Шутка ли? Ученый, который знает три восточных языка, в нашем доме.

КАЗИМБЕК. Доктор, я хочу составить программу занятий, готовить учебники.

ДОКТОР ФУКС. Эту работу я вам и поручаю. Кроме вас, кто сможет это сделать? Думаю, никто.

Входит госпожа Фукс.

ГОСПОЖА ФУКС. Что вы делаете? Может быть, вы говорите о восточной поэзии без меня? Александр, разве это справедливо?

КАЗИМБЕК. Нет, сударыня, мы говорили об университетских делах, доктор спрашивал о первых лекциях и занятиях.

ГОСПОЖА ФУКС. Тогда разговоры о прекрасном, значит, еще впереди.

ДОКТОР ФУКС. Александра Андреевна обожает восточные стихи, и даже, я говорил вам об этом, сама стихи пишет.

КАЗИМБЕК. Прекрасно, о восточной поэзии создано много легенд и мифов, но реальная поэзия Востока сильнее их в несколько раз.

ДОКТОР ФУКС. Мы возлагали надежду на профессора Эрдмана, но никто не смог подготовить нам востоковеда. Где же талантливые сыновья России? Англичане хотят захватить весь Восток, а что мы делаем? Почему узды правления должны быть в их руках?

КАЗИМБЕК. Вы правы, доктор. История, природа, экономический интерес приблизили Россию к Востоку. Россия находится между Европой и Азией. Все дороги, соединяющие Запад с Востоком, должны пройти через Россию.

ДОКТОР ФУКС. Вот именно, Александр Касимович, я тоже так думаю. Ну, я оставляю вас.

Уходит.

ГОСПОЖА ФУКС. Александр, вы прочли повесть «Бедная Лиза»?

КАЗИМБЕК. Да, сударыня, и она очень меня впечатлила. Я начал читать «Бахчисарайский фонтан». Какой ужас, что в прошлом я был лишен этого чтения! Наконец, вчера я впервые посмел прочитать лекцию о Фирдоуси на русском языке. В университете как будто шторм поднялся. А дома по вашей подсказке читаю Карамзина и Пушкина.

ГОСПОЖА ФУКС. Для такого ученого, как вы, выучить в совершенстве русский язык будет легко, все будет в порядке, вы еще будете писать стихи на русском языке.

КАЗИМБЕК. С вашей помощью, сударыня, я смогу добиться этого.

Входит студент Илья Березин.

БЕРЕЗИН. Здравствуйте, Александр Касимович, приветствую вас, сударыня! Я попробовал перевести газель Физули, которую вы нам прочитали, на русский язык, взгляните, пожалуйста.

Протягивает лист бумаги. Казимбек читает и передает госпоже Фукс.

КАЗИМБЕК. Мне кажется, что лучше меня это может оценить госпожа Фукс.

ГОСПОЖА ФУКС. Прелестно! Физули на русском языке. Какое волшебство, право! Красота… «В ночной разлуке сердце тает…»

БЕРЕЗИН. Большое спасибо, сударыня. Это мой первый опыт. Мне поручил этот перевод сам Александр Касимович, я очень старался…

КАЗИМБЕК. Березин, у тебя получится, восточные стихи зазвучат на русском. Русские читатели смогут прочесть бессмертные восточные шедевры. Я уверен, что они будут пьяны от их волшебной магии.

ГОСПОЖА ФУКС. Браво, Александр, вы прирожденный оратор!

БЕРЕЗИН. Сударыня, вы удивились бы еще больше, если бы услышали, как Александр Касимович читает лекцию на турецком языке.

КАЗИМБЕК. Так уж сильно не преувеличивайте, Березин, я пока плохо говорю по-русски, но учусь. Мне в этом помогает Александра Андреевна.

БЕРЕЗИН. Александр Касимович, мы с нетерпением ждем ваших лекций, многие даже приходят слушать вас с других факультетов.

КАЗИМБЕК. Березин, мы еще многое сделаем!

ГОСПОЖА ФУКС. Ваши оптимистические мысли мне очень нравятся, Александр.

КАЗИМБЕК. Мы все должны быть оптимистами, сударыня, у нас нет другого пути, время требует от нас новых дел. Эту миссию я должен выполнять во имя будущего своего народа, родного Дербента. Путь назад мне отрезан. Горе моей родины — мое горе, а счастье родины — мое счастье. И никто не сможет изменить моих убеждений.

БЕРЕЗИН. Мы готовы помогать вам в этом, Александр Касимович, можете нам поверить.

КАЗИМБЕК. Большое спасибо, Березин, большое спасибо. Будь верен науке.

БЕРЕЗИН. Хорошо, Александр Касимович, спасибо, я пойду.

КАЗИМБЕК. С Богом, Березин, попомни мои слова: нас ждут великие дела.

ГОСПОЖА ФУКС. Я тоже желаю вам успехов в этих священных делах, и вы можете рассчитывать и на мою помощь, Александр.

КАЗИМБЕК. Благодарю, сударыня, вы уже так много сделали для меня.

 

Картина 3

Учебный кабинет в университете. Казимбек ходит по сцене.

КАЗИМБЕК (один). Ритм жизни не ослабевает. Время идет, вот доктора Фукса сменил Лобачевский. Семья доктора спасла меня. Забыть их равно предательству. Выступление Лобачевского было отличным. Это и есть план будущего русской науки. Возможно, в кресле ректора нужен столь жесткий руководитель, как Лобачевский. С первого взгляда Лобачевский показался мне только организатором. Но он мудрый и глубокий человек. Очень любит шахматы и много сделал для математики…

Входит Лобачевский.

ЛОБАЧЕВСКИЙ. Казимбек, здравствуй! Не стоит забывать, что иногда простые солдаты бывают умнее генерала. Что случилось, игра ждет нас?

КАЗИМБЕК. Привет, Николай Иванович, добро пожаловать. Игра нас действительно ждет.

Приглашает его за стол.

ЛОБАЧЕВСКИЙ. Знаешь, Казимбек, мне кажется, что «Теория вероятностей» появилась после изобретения игры в нарды. Твои уроки игры в нарды мне понравились, большое спасибо. Но сегодня мы будем играть в шахматы и повторять азербайджанский язык.

КАЗИМБЕК. Помню, Николай Иванович: вы задаете вопрос на турецком, а я отвечаю по-французски.

ЛОБАЧЕВСКИЙ. Казимбек, вы еще должны мне прочесть отрывок «Шахнаме», а затем Физули…

КАЗИМБЕК. «В ночной тоске горит душа…»

ЛОБАЧЕВСКИЙ (задумчиво). Казимбек, это не стих, это боль, горе, печаль. Это боль всего человечества, а не одного поэта. А еще крик, который может поднять мертвых.

КАЗИМБЕК. Правда, Николай Иванович, именно в этом и заключается величие Физули.

ЛОБАЧЕВСКИЙ. Только для чтения Физули стоит изучать азербайджанский язык.

Расставляет шахматные фигуры.

КАЗИМБЕК. Я уже много лет не могу насытиться волшебством стихов Физули.

ЛОБАЧЕВСКИЙ. Магия азербайджанского стиха исходит из его органической связи с музыкой.

КАЗИМБЕК. Вы заговорили о музыке, и я вспомнил, что в долгу перед вами. Я обещал, что найду и привезу кяманчу. Будьте уверены, я найду ее. Вы, наверное, не слышали звук кяманчи. Среди прибывших в Казань торговцев бывают порой виртуозы игры на этом волшебном инструменте. Знаете, наш народ, независимо от основного дела своей жизни, любит заниматься музыкой и поэзией. В детстве я мечтал научиться играть на кяманче, но отец не позволил. Он не любил кяманчу. А, по-моему, кяманча — это большой удивительный мир, Николай Иванович!

ЛОБАЧЕВСКИЙ (в раздумье). Верю, Казимбек, верю.

КАЗИМБЕК. Николай Иванович, не обращайте внимания на эту ложь о вас в прессе. Остроградский из зависти превратился в вулкан, не знает, что он делает.

ЛОБАЧЕВСКИЙ. Спасибо за поддержку, Казимбек, твои слова — бальзам для меня. И если бы сейчас у меня была расхваленная тобой кяманча, сыграл бы на ней и успокоился. Остроградский? Будет ли развиваться наука, когда в кресле Академии наук сидят такие ослы? Беда в том, что Остроградский не один, многие с ним согласны. Это и есть наша наука.

КАЗИМБЕК. Однако не стоит обращать на них внимания.

ЛОБАЧЕВСКИЙ. Я не читаю прессу, Казимбек, работаю над «Теорией параллельных линий».

КАЗИМБЕК. Очень хорошо, Николай Иванович, вы гордость русской науки. Эти россказни не могут ввести читателя в заблуждение.

ЛОБАЧЕВСКИЙ. Спасибо, друг, спасибо. Ну, будь здоров. Встретимся.

Уходит.

КАЗИМБЕК (один). Вот корифей русской науки, а сколько черных клеветников ополчилось против него! Встретит ли меня российское общество с открытой душой? Не знаю, вряд ли. С какой стати? Лобачевский — прекрасный человек. Нельзя забывать и о Фуксе. При каждой встрече он повторяет: «Хорошо, когда вещь новая, а друг старый». Надо бы зайти к ним, проведать. При встрече со мной их душа открывается, как Каспийское море.

В комнату спешно входит Березин.

БЕРЕЗИН. Александр Касимович, в университете царит паника, в Казани обнаружена чума. Говорят, что болезнь завезли из Саратова и Астрахани. Николай Иванович зовет вас на совет.

КАЗИМБЕК. Еще один удар судьбы! День ото дня проходит все труднее. Пойдем, Березин, пойдем!

Выходят. Звучит медленная музыка. Через некоторое время Лобачевский и Казимбек возвращаются.

ЛОБАЧЕВСКИЙ. Что мы должны сделать, Казимбек? Преподаватели не сказали ни слова, побоялись взять на себя ответственность. Но я спрашиваю тебя: что делать? В Казани закрыты все школы, есть приказ правительства — закрыть университет.

КАЗИМБЕК. Этого, Николай Иванович, нельзя допустить. Ведь это означает остановить движение науки.

ЛОБАЧЕВСКИЙ. Если мы не сможем обеспечить безопасность преподавателей, придется закрыть вуз. У нас нет другого выхода.

КАЗИМБЕК. Надо переселить преподавателей с семьями в здание университета. Объявите чрезвычайную ситуацию, ни один человек не должен отлучаться из университета.

ЛОБАЧЕВСКИЙ. Я согласен с тобой, пусть так будет.

КАЗИМБЕК. Николай Иванович, чума охватила большую часть населения Казани, и университет может оказаться в опасности, если не будут предприняты неотложные меры. И еще: найдутся люди, которые будут пытаться использовать ситуацию для своей пользы. Помните, когда приезжал Николай I, губернатор пропустил вас вперед. Сам император присвоил вам дворянский чин.

ЛОБАЧЕВСКИЙ. Казимбек, видишь, события развиваются не в мою пользу, а в пользу Остроградского. Проклятие дьявола!

КАЗИМБЕК. Николай Иванович, я человек, верящий в будущее. Я верю, что этот храм науки вырастит много знаменитых ученых, ваш талант заложил основу для этого.

ЛОБАЧЕВСКИЙ. Большое спасибо, Казимбек, ты человек восточный и понимаешь эти вопросы правильно. А наши ученые спят в ухе у слона и дальше своего носа ничего не видят. Они нацелены только на Европу. Ах, Россия, Россия, бедная моя родина!

КАЗИМБЕК. Николай Иванович, я знаю, что вы даже продали подарок императора, чтобы прокормить семью, потому что у вас финансовые трудности.

ЛОБАЧЕВСКИЙ (тихо подходит к нему и заглядывает в глаза). Ты как луч проникаешь в сердце человека. Ты облучаешь сердце. Но не зря, а ради блага. За это я благодарен тебе. Но хотелось бы, чтобы этот разговор остался сугубо между нами. (Тихо.) Если узнают, что я продал подарок императора, меня сгноят.

КАЗИМБЕК. Нет, нет, Николай Иванович, проклятье дьявола, я никогда не раскрою вашу тайну, будьте уверены.

ЛОБАЧЕВСКИЙ. На этом мрачном свете моя надежда только на тебя и на Бога. Среди этого страшного мира появляется то, что заставляет надеяться на Бога. Ну, я пойду, нужно отдать распоряжения.

КАЗИМБЕК. Мы вместе преодолеем все эти трудности, Николай Иванович!

 

Картина 4

За кулисами слышен шум. Казимбек и Лобачевский входят в комнату, одежда на них обгорела, лица — черные, закопченные.

КАЗИМБЕК. Николай Иванович, немного потерпите. (Усаживает Лобачевского на стул.) Сейчас мы вам поможем. (В сторону двери.) Березин, ты где?

Входит Березин.

БЕРЕЗИН. Слушаю вас, Александр Касимович. (Видит Лобачевского.) Николай Иванович, что это такое? Александр Касимович и вы…

КАЗИМБЕК. Быстро найди двух студентов и приведи сюда, Николая Ивановича срочно нужно доставить в больницу.

БЕРЕЗИН Я мигом, я сейчас.

Выбегает.

ЛОБАЧЕВСКИЙ. Казимбек, вам удалось спасти библиотеку или нет? Учебники целы? А жертвы есть?

КАЗИМБЕК. Николай Иванович, не беспокойтесь, мы весь книжный фонд вытащили и отвезли в местечко Арс. Хотя… половина учебников сгорела. К счастью, никто не пострадал.

Входят Березин и четыре студента. Они уводят Лобачевского.

КАЗИМБЕК. Половина Казани сгорела. Хорошо, что спасли библиотеку, это очень важно для науки. Лобачевский спас русскую науку во второй раз после вспышки чумы. К сожалению, мой дом тоже сгорел. И книги мои сгорели. Сейчас нужно искать деньги, чтобы заново собирать книги. Этот пожар нанес всем нам серьезный урон. Хорошо, что мне удалось сохранить копию перевода «Гюлистан», долгие годы труда, слава богу.

Входит Березин.

БЕРЕЗИН. Александр Касимович, мы отвезли ректора в больницу. Врач сказал, что ничего особо опасного нет, но все же оставил Николая Ивановича в больнице.

КАЗИМБЕК. Его нужно беречь, Березин! Таких талантливых людей в русской науке очень мало. Он ведет ее, русскую науку, вперед, открывает новые горизонты, повышает авторитет России в Европе. И сейчас его дом и все вещи сгорели. Хорошо, что семья его была в университете.

БЕРЕЗИН. Мы знаем, Александр Касимович, что Лобачевский — сердце университета, студенты его очень любят.

Оба выходят. Казимбек возвращается в комнату письмом в руках.

КАЗИМБЕК. Письмо с родины. (Прижимает к груди.) Не отдам этот листок бумаги никому, пусть хоть весь мир ополчится на меня… этот лист бумаги добрался до меня из Дербента.

Вскрывает конверт. Текст письма звучит за кулисами голосом Казимбека.

«Разлука с тобой потрясла меня, Магомедали. Не знаю, это к добру или к худу. Но что мне делать, в любом случае ты мой сын. Учение брата Абдулсаттара идет хорошо, он читает много книг. В Дербенте происходят народные волнения, народ живет бедно. Я не смог найти книгу «Дарбенднаме», которую ты просил, отправлю ее тебе, когда найду. Гаджи Касим. Дербент».

Казимбек вытирает слезы. В комнату входит Лобачевский с перевязанной рукой.

ЛОБАЧЕВСКИЙ. Казимбек, ты скучал без меня? (Обнимаются.)

КАЗИМБЕК. Николай Иванович, вы, наверное, сбежали из больницы?

ЛОБАЧЕВСКИЙ. Конечно, сбежал. Там, в четырех стенах, что бы я мог сделать?

КАЗИМБЕК. Хорошо, что ваша семья была в безопасности, хорошо, что мы сохранили книжный фонд… но мои книги превратились в пепел.

ЛОБАЧЕВСКИЙ. Не тужи, рукописи остались, книги найдешь. У меня отличная для тебя новость: мой друг, немецкий ученый Гумбольдт, прибыл в Казань и хочет встретиться с тобой.

КАЗИМБЕК. Николай Иванович, ведь я не знаю немецкого.

ЛОБАЧЕВСКИЙ. По моей информации, ты знаешь немецкий, и русский язык выучил отлично. Ты знаешь шесть языков, теперь, кажется, примешься за китайский. (Смеется.)

КАЗИМБЕК. Я начал писать историю Крыма: «Семь путешественников».

ЛОБАЧЕВСКИЙ. Успеха тебе! Но ты должен встретить и проводить Гумбольдта, завтра он будет здесь.

КАЗИМБЕК. Николай Иванович, я исполню вашу просьбу. Но — только для вас, а то не стал бы…

ЛОБАЧЕВСКИЙ. Ну ладно, договорились.

Выходит.

КАЗИМБЕК (один). Напишу Дорну, объясню, что всей душой рвусь в Петербург. В Казани жарко варится мозг человека. Полковник по имени Тедди снова заинтересовался моей здесь работой. Чего они от меня хотят? Не знаю. Книга «Грамматика турецко-татарского языка», возможно, кому-то не понравилась? Но ведь пособие хорошо восприняли в министерстве. Тогда что за тайна?

Уходит. На сцену, держа в руке газету, выходит Березин с несколькими студентами.

БЕРЕЗИН. Посмотрите, что пишут! «После тщательного изучения первого шага в области изучения азиатских языков в России можно с большой радостью сказать, что эта работа принесла пользу нашей родине. Это означает единство науки и жизни, это произведение — необходимость, которую ожидала Россия». Друзья, за этот труд Александр Касимович удостоен Демидовской премии.

Голоса студентов: «Браво, Александр Касимович!»

ЛОБАЧЕВСКИЙ (выходит на сцену с перевязанной рукой). Березин, что за шум, может, ты деньги выиграл?

БЕРЕЗИН. Николай Иванович, вот тут написано, что Александр Касимович удостоен премии Демидова.

ЛОБАЧЕВСКИЙ. Знаю, Березин, знаю, то ли еще будет! Этот восточный ученый сделает многое для российской науки. А сам Казимбек где?

БЕРЕЗИН. Наверное, еще не знает. Это яркая победа, Николай Иванович, жаль, что во время пожара книга сгорела.

ЛОБАЧЕВСКИЙ. Самые известные в мире ученые-востоковеды высоко оценили работу Казимбека. Это большая победа и для нашего университета, и для наших друзей, и для студентов.

БЕРЕЗИН. У Казимбека, Николай Иванович, есть еще один выдающийся трактат. Но пока он никому об этом не говорит. Я видел у него на столе, думаю, это рукопись истории Дербента.

ЛОБАЧЕВСКИЙ. Казимбек неутомимо и успешно работает. Его вдохновение не иссякает. Его трудолюбие должно быть примером для вас, Березин. К наукам должно относиться так, как он — с усердием и преданностью. Этого требует от нас Россия.

БЕРЕЗИН. Благодаря труду Казимбека мы проанализировали восточную поэзию, ее мудрость, перевели на русский язык. Но я не могу понять, почему до сих пор никто не интересовался великой поэзией Востока?

ЛОБАЧЕВСКИЙ. Россия всегда восхищалась Западом, у нас не знают восточных поэтов, ученых. С приходом Казимбека в Казань на русском языке зазвучали произведения Ширази, Фирдоуси, Физули. Эта работа удивила всех. Это, безусловно, прогресс для нас. Роль Казимбека в этом деле огромна.

БЕРЕЗИН. Вы правы, Николай Иванович, я тоже так думаю, но не решался об этом говорить.

ЛОБАЧЕВСКИЙ. Это так, Березин, так.

Входит Казимбек.

КАЗИМБЕК. Здравствуйте, господа, что тут у вас происходит?

БЕРЕЗИН. А вы, Александр Касимович, ничего еще не знаете? Тогда танцуйте лезгинку — получите радостную весть!

КАЗИМБЕК. Что за новость, Березин? Может быть, пришло письмо от отца?

БЕРЕЗИН. Нет, нет, Александр Касимович, это другая новость.

КАЗИМБЕК. Вы меня заинтриговали, не знаю, что и сказать, о чем думать.

БЕРЕЗИН (показывает газету). Ваша «Грамматика», Александр Касимович, награждена премией Демидова. Поздравляю вас.

Обнимает.

ЛОБАЧЕВСКИЙ (обнимает его). Да, Казимбек, наконец-то ты получил достойную оценку своего труда! Это твоя первая награда, надеюсь, их будет еще очень много …

КАЗИМБЕК. Николай Иванович, сердце мое радостно бьется. Большое спасибо, друзья. В этой радости есть и ваша заслуга.

ЛОБАЧЕВСКИЙ. Казимбек, желаем тебе успехов, я знаю, что ты начал новый труд.

КАЗИМБЕК. Да, пишу теперь о родном Дербенте, Николай Иванович. Знаю, что должен сначала изучить историю нашего древнего города. Написать историю Дербента я обещал отцу. Возможно, закончив эту работу, я смою часть моей вины перед отцом и городом, взрастившим меня. Отец очень любит Дербент, и эта любовь передалась мне. Очень жаль, что у Дербента нет пока полной истории!

ЛОБАЧЕВСКИЙ. Удачи тебе, Казимбек!

БЕРЕЗИН. Александр Касимович, а завтра будут лекции?

КАЗИМБЕК. Конечно, будут, Березин.

БЕРЕЗИН. Прекрасно, Александр Касимович, надеюсь, вы не откажете студентам других факультетов присутствовать на ваших лекциях? Очень просят.

КАЗИМБЕК. Наоборот, Березин, чем больше людей слушают тебя, тем вдохновеннее ты говоришь, тем большее наслаждение сам получаешь от лекции!

БЕРЕЗИН. Спасибо, Александр Касимович, я без вашего согласия пригласил их. Хорошо, что вы не отказали и я оказался на высоте.

Березин и студенты уходят.

ЛОБАЧЕВСКИЙ. Казимбек, у меня кое-какие дела в университете, а затем — встретимся.

Уходит.

КАЗИМБЕК (один). Бог мой, что это значит? Неужели российские высшие круги согласны с тем, что я делаю, и отказываются контролировать меня? Или это очередной коварный ход? Не знаю. В письме Дорну я просил позволения приехать в Петербург. Все архивные документы по истории Дербента там, в Петербурге. Я обязательно должен туда попасть, во что бы то ни стало. Мне понадобится Петербургская библиотека. И еще, мне так надоела Казань, душа остыла. Сердце рвется в Петербург. «Дербентнаме» станет моим шедевром, только бы добраться до императорской библиотеки. Я думаю, что отец после этого будет хоть немного доволен мной…

Уходит.

 

Картина 5

БЕРЕЗИН (один). Да, Александр Касимович придет, а у меня есть для него письмо из Петербурга, но больше всего он радуется письмам из Дербента.

Входит Казимбек.

КАЗИМБЕК. Добрый день, Березин, какие новости?

БЕРЕЗИН. Александр Касимович, пришло письмо из Петербургской академии, вас просят перевести письмо Тохтамыша на русский язык.

Протягивает письмо.

КАЗИМБЕК. Да, это уйгурский язык, Березин.

БЕРЕЗИН. Господин профессор, есть еще одно письмо. Академия просит вас написать отзыв на книгу «Гануни-Гудси», автор ее, по-моему, ваш земляк, Бакиханов.

КАЗИМБЕК (с интересом). Бакиханов? Аббас-Гулу-ага Бакиханов! (Берет и просматривает книгу.) Березин, это персидская грамматика. Я знаю Бакиханова, но заочно. Очень жаль, знаменитая личность, Березин. Он и военный, и историк, и поэт. Три славные ипостаси, три славные судьбы. Я напишу положительный отзыв на этот труд. Завтра отправишь.

БЕРЕЗИН. Хорошо, Александр Касимович.

Уходит.

КАЗИМБЕК (один). Сегодня сердце мое похоже на штормовое море. В голове моей — опять катастрофа. Эти бедствия никогда не окончатся, никогда. И караван печали движется ко мне…

Входит Лобачевский.

ЛОБАЧЕВСКИЙ. Казимбек, здравствуй, почему ты так грустен? Каждая твоя книга становится большим событием в русской науке, они переводятся на иностранные языки. Это большая гордость и для нас. А вот настроение твое мне совершенно не нравится. Может, сыграем в нарды?

КАЗИМБЕК. Беспокоюсь, Николай Иванович, давно не было писем из Дербента. Не случилось ли чего-нибудь?

ЛОБАЧЕВСКИЙ. Не переживай, Казимбек, все уляжется. Скажи-ка лучше, какой ответ ты получил из Петербурга?

КАЗИМБЕК. Пока нет ответа, Николай Иванович, почему-то задерживается.

ЛОБАЧЕВСКИЙ. Знаешь, друг мой, в России только западных ученых возвышают до небес и боготворят, и мечтают поучиться у них. Я думал сегодня о том, что в наших станицах и на хуторах подрастают таланты, не имеющие возможности получить образование и развивать науку.

КАЗИМБЕК. Вы правы, Николай Иванович, вчера один хуторской парень принес мне свою работу. Его предложения были оригинальны, аргументированы и последовательны. Но выглядел он как человек бедный. Людям приходится добывать хлеб, им не до науки. Это факт, от этого никуда не уйдешь.

ЛОБАЧЕВСКИЙ. Казимбек, у меня к тебе просьба, подготовь выступление о будущем востоковедения.

КАЗИМБЕК. Вы же знаете, Николай Иванович, я всегда готов.

ЛОБАЧЕВСКИЙ. Если у тебя ко мне есть просьбы, говори, ни в чем тебе не откажу. Мы оба варимся в одном печальном котле.

Уходит. Входит Березин с письмом.

БЕРЕЗИН. Господин профессор, письмо из Дербента.

КАЗИМБЕК (радостно). Спасибо, Березин, спасибо тебе.

Березин уходит.

КАЗИМБЕК (вскрывает конверт, садится на стул, читает; за кулисами звучит текст письма голосом Казимбека).

«Отец наш, Гаджи Касим, умер. Я знаю, что, услышав эту весть, твоя душа повергнется в тоскливый мрак. Отец поручил мне не прерывать отношения с тобой, ведь мы братья…»

Казимбек падает на колени. Текст письма продолжает звучать за сценой его голосом.

«Магомедали, отец так и не смог найти книгу, которую ты просил, так и умер. Дербентский народ оказал нашему отцу уважение и почет. Большое спасибо всем. Похороны были организованы строго по шариату, и тело подняли из Джума-мечети. Много было людей из Губы. Мы похоронили отца на кладбище Кирхляр, рядом с его первой женой Шарафнисой. Дорогой брат, у меня больше нет никого, кроме тебя, в этом мире. Брат Абдулсаттар. Дербент. 1838 год».

Казимбек вытирает слезы. Встает.

Отец, да сжалится над тобой Аллах! Бог один, и теперь я повторяю это, когда ты нашел свое вечное пребывание на месте истины. У всех есть Бог. Твое завещание я исполню, вызову брата в Казань, он не останется в одиночестве. В этом может быть уверен твой дух, отец. Пусть волны Каспия донесут до тебя шепотом эти слова, пусть родная земля скажет тебе о них. Та земля, которая никогда не покорялась врагу!

Но сердце мое неспокойно, сможет ли оно нести бремя страданий, которые я принес тебе, отец? Смогу ли я жить с этими чувствами? Но ты останешься в моем сердце, отец. Никто не заменит мне тебя. Твоя смерть во много раз умножила мою любовь к родному Дербенту. Прощай, отец!

Вытирает глаза. Звучит грустная музыка на кяманче. Уходит.

 

Картина 6

Та же комната. На стене портрет царя. Березин рассматривает бумаги на столе.

БЕРЕЗИН (один). Последнее письмо, полученное профессором, было печальным. Умер отец Александра Касимовича. Говорят, что остался брат, он приедет в Казань. Он так же знает турецкий и персидский языки. Хорошо бы, он был похож на профессора… (В дверь стучат.) Открыто. Кто там? Входите!

ЮШКОВА (входит с мальчиком-подростком). Я Юшкова Пелагея Ильинична. Мне нужен Казимбек.

БЕРЕЗИН. Леди, пожалуйста, проходите. Сейчас я позову профессора, подождите.

Выходит. Женщина осматривает комнату, у мальчика удивленный вид. Входят Казимбек и Березин.

КАЗИМБЕК. Добро пожаловать, сударыня, чем могу помочь?

ЮШКОВА. Господин профессор, я Юшкова, меня послал к вам Лобачевский.

КАЗИМБЕК. Лобачевский?

ЮШКОВА. Николай Иванович был дружен с моим отцом, вот рекомендательное письмо от него. (Протягивает письмо.)

КАЗИМБЕК. Пожалуйста, сударыня, слушаю вас.

ЮШКОВА. Я сестра бывшего губернатора Казани Николая Ильича Толстого. Мы из Ясной Поляны под Тулой. Его дети остались без родителей и перешли на мое попечение. Имея графский титул, оказались в нищете. Мусин-Пушкин, наш родственник, послал меня к Лобачевскому, а он посоветовал мне вас. Этот юноша — сын моего брата, он хочет изучать восточные языки.

КАЗИМБЕК. Сколько лет мальчику?

ЮШКОВА. Скоро будет пятнадцать…

КАЗИМБЕК. Сударыня, он еще молод для обучения в университете…

ЮШКОВА. Я знаю, профессор, я хочу, чтобы вы подготовили его к университету.

КАЗИМБЕК. Но я, увы, не даю уроков за пределами университета.

ЮШКОВА. Я знаю и это, профессор, поэтому и обратилась к Лобачевскому. Думаю, никто, кроме вас, не сможет его подготовить.

КАЗИМБЕК. На нашем факультете много преподавателей восточных языков, хотите, я поговорю…

ЮШКОВА. Профессор, если возможно, только вы…

КАЗИМБЕК (думает, потом как будто что-то ищет). Сударыня, вам чай или…

ЮШКОВА. Не волнуйтесь, профессор, я хотела бы, чтобы вы проверили его знания... его имя Лева.

КАЗИМБЕК (подходит к мальчику). Ну, тебе пятнадцать лет. Почему ты выбрал восточные языки?

ЛЕВУШКА. Не знаю, вокруг все говорят о Востоке.

Профессор улыбается.

КАЗИМБЕК. Скажи мне, какие из стран Востока ты знаешь?

ЛЕВУШКА. Турция.

КАЗИМБЕК. А еще?

ЛЕВУШКА. Китай.

КАЗИМБЕК. Ты знаешь значение твоего имени «Лев» на турецком языке? Аслан значит «лев». А что ты читал о Востоке?

ЛЕВУШКА. «Тысяча и одна ночь» на французском языке…

КАЗИМБЕК. Хорошо, леди, если бы не Лобачевский, я бы не взялся за это дело. Мы проведем уроки турецкого и арабского языков с мальчиком, я назначу время и сообщу вам.

ЮШКОВА. Профессор, но мы не договорились о плате за уроки.

КАЗИМБЕК. Нет-нет, там, где Лобачевский, остальное — излишне.

ЮШКОВА. Большое вам спасибо, профессор. Левушка оправдает ваши надежды. Увидите, у фамилии Толстой — светлое будущее.

Юшкова и Левушка уходят.

КАЗИМБЕК. Семья Толстых разорена. Если бы не Лобачевский, не стал бы давать мальчику уроки…

Почему из Петербурга нет новостей? Так долго работает почта? Я потерял отца. Вызвал сюда брата и устроил его преподавателем. А ответа из Петербурга все нет и нет. Мне всегда хотелось переехать в Петербург, работать там…

Входит Березин.

БЕРЕЗИН. Здравствуйте, Александр Касимович!

КАЗИМБЕК. Здравствуй, Березин, какие новости?

БЕРЕЗИН. Профессор, а правда, что вы хотите переехать в Петербург?

КАЗИМБЕК. Может ли мыслящий человек, Березин, занимающийся наукой, отказаться от Петербурга? Чаша моря, корабли над водой. Белые ночи, порты, мосты, императорская библиотека…

БЕРЕЗИН. Конечно, профессор… но для студентов это полная неожиданность.

КАЗИМБЕК. Березин, в университете создан научный фундамент по восточным языкам, и вы уже можете заниматься самостоятельно, у вас есть опыт в этом направлении.

БЕРЕЗИН. Спасибо, профессор, но мы будем скучать без вас…

КАЗИМБЕК. Мой друг, не думай, что это так легко. Собрался — и уехал в Петербург, так не бывает. На это необходимо специальное разрешение.

БЕРЕЗИН. Конечно, конечно. Ах, Петербург, конечно, все мы мечтали поехать в этот город. Это я к слову…

КАЗИМБЕК. Работайте. Занимайтесь наукой, принесите пользу своему народу. Ты сможешь стать талантливым ученым, Березин.

БЕРЕЗИН. Мы вооружаемся вашими уроками, профессор.

КАЗИМБЕК. И это правильно, Березин, успехов вам всем.

БЕРЕЗИН. Спасибо, Александр Касимович!

Входит Лобачевский.

ЛОБАЧЕВСКИЙ (грустно). Здравствуйте. Все наши здесь, оказывается. Казимбек, я очень доволен твоим братом, он молодец. А знаешь ли ты Мирзу Джафара Топчубашова?

КАЗИМБЕК. Я, Николай Иванович, не встречался с ним никогда, но знаю заочно. Это мой земляк, профессор персидских языков. Почему вы спрашиваете?

ЛОБАЧЕВСКИЙ. Значит, так… дело в том, что он выходит на пенсию… Тебя назначили вместо него, вот приказ… (Передает бумагу.)

КАЗИМБЕК (радостно). Николай Иванович! (Проглядывает приказ.) Наконец-то мое желание исполнилось, хоть чуточку мне повезло в этом жестоком мире.

ЛОБАЧЕВСКИЙ (обнимает Казимбека). Поздравляю, хоть ты и оставляешь меня одного. Знаю, что Казань не Петербург. Это естественно, что ты рвешься туда. Поверь, что твой уход будет для нас тяжелой потерей. Я не как профессор университета, а как друг буду прощаться с тобой, мне очень жаль…

КАЗИМБЕК. Николай Иванович, я считаю вас самым близким человеком. Где бы я ни был, я буду писать вам письма. А на мое место предлагаю выпускника Илью Березина. Это был бы правильный выбор для университета.

ЛОБАЧЕВСКИЙ. За откровенный разговор спасибо. Березин действительно достоин этого места. Мы решим это на научном совете. Главное, твоя мечта сбылась. Но… знаешь… хочу сказать тебе… никто не будет так грустить по тебе здесь, как я. (Вздыхает.) Ты стал сердечным моим другом. Знаю, сын Востока, знаю, что ученый должен оставаться ученым, покорять новые вершины. Я желаю тебе успехов в этом деле. Уверен, ты сможешь принести больше пользы русской науке в Петербурге. Но помни, что в Казани у тебя есть друг. (Обнимает Казимбека, звучит печальная музыка на кяманче.)

 

ДЕЙСТВИЕ III

Картина 1

Санкт-Петербург. Дом Казимбека. Прасковья читает газету. Казимбек занимается бумагами.

КАЗИМБЕК. Ну что, Прасковья, как петербургский воздух, детям нравится?

ПРАСКОВЬЯ. Ольга очень внимательно смотрела на Неву, а Александр-маленький… он глядел, но ничего не понимал.

КАЗИМБЕК. Знаешь, Петербург столько лет был в моем сердце, но оказался красивее и ярче, чем я представлял. Петергоф, дворец Меншикова... русские гении не зря всей душой стремились попасть в этот город.

ПРАСКОВЬЯ. Александр, как идут твои дела? Я не говорю об университете.

КАЗИМБЕК. Да, да, я назначен инспектором по пансионатам, но будет ли у меня время писать? Смогу ли я закончить «Дербенднаме»?

ПРАСКОВЬЯ. Я готова помогать тебе во всем, ты знаешь это.

КАЗИМБЕК. Спасибо, я и надеюсь на твою помощь, как же? В этом городе у меня нет ни одного знакомого, кроме Топчубашова и Дорна. (В дверь стучат.) Не заперто, входите.

Идет к двери. Почтальон принес газеты. Казимбек просматривает почту, Прасковья — газеты.

ПРАСКОВЬЯ. Трезвонят о войне, сеют тревогу и волнения в политических кругах. Пусть Бог избавит нас от этого, зачем нам война? Нам нужна спокойная работа у себя дома.

КАЗИМБЕК. Да и в университете такие разговоры ходят. Об этом шла речь и на встрече с редактором журнала «Современник», Некрасовым. Некрасов — настоящий русский поэт, я бы сказал, народный поэт. После Пушкина — он первый, по-моему. Некрасов меня приятно удивил… Стихи его очень близки мне. Жаль, если будет война, все может разрушиться….

ПРАСКОВЬЯ (подходит к Казимбеку). Александр, боюсь сказать тебе, но сердце мое чует что-то недоброе... что-то может случиться. Я вижу ужасные сны. Если со мной что-то случится... поручаю детей тебе.

КАЗИМБЕК. Что за разговоры, Прасковья, разве ты веришь снам? (Держит ее руки.) Мы будем вместе. Не беспокойся, твоя беременность пройдет хорошо. Я точно знаю это. Тебе нельзя волноваться, успокойся.

ПРАСКОВЬЯ. Александр, не считай эти мысли странными, Ольга уже все понимает, она не оставит тебя одиноким.

КАЗИМБЕК. Прасковья, я тебя совсем не понимаю. Разве я для этого рвался в Петербург? Я хочу исполнить свою мечту. Все будет хорошо, вот увидишь. Нельзя так, поверь мне…

ПРАСКОВЬЯ. Хорошо, пусть будет так, как ты сказал, но я говорю, что думаю…

Входит Ольга.

ОЛЬГА. Как прекрасен город Петербург, мамочка! Нельзя равнодушно любоваться его фонтанами, парками… Просто чудо!

ПРАСКОВЬЯ. Да, моя голубушка, город очень красив. А чем занимается Александр?

ОЛЬГА. Мама, он играет в своей комнате.

ПРАСКОВЬЯ. Ну, моя голубушка, иди к брату.

Ольга выходит.

КАЗИМБЕК. Прасковья, Россия усыновила меня. Родина — это мать. Мать бывает родной и не родной. А родина? Бывают ведь сироты, имеющие и мать, и отца. Может, я из их числа? Я знаю, другой Отчизны не бывает. Я тоже называю Россию не мачехой, а второй родиной, после Дербента…

ПРАСКОВЬЯ. Александр, ты достойный сын России, ты должен это доказать.

КАЗИМБЕК. В этом я полагаюсь только на тебя и на своих друзей.

ПРАСКОВЬЯ. Конечно, конечно… Ну, я побежала к Александру.

Выходит.

КАЗИМБЕК (один). Слова Прасковьи меня разочаровали. Нет, я не верю в плохое, все должно быть хорошо. Мало ли судьба меня испытывала? Двадцать пять лет Россия считает меня родным сыном, но родной Дербент греет сердце и горит в нем ярким пламенем. И отец, и мать переселились в лучший мир. Я, как Хагани, как Физули, вдали от родины. На самом деле, это ужасно. Да, Физули сказал точно:«Сколько бы обид я не претерпел на родине, она у меня одна, одна, одна…».

Выходит.

 

Картина 2

Комната Казимбека.

ОЛЬГА (стоит, опустив голову). Мама, мамочка, где ты, моя голубка? Где ты задержалась так поздно? Я тебя жду… (Плачет.)

КАЗИМБЕК. Ольга, дочка, ты уже взрослая, все понимаешь. Прасковья потеряла сознание и пока не приходит в себя. Врачи не обнадеживают, говорю тебе об этом откровенно.

В дверь стучат. Прислуга передает письмо и уходит.

КАЗИМБЕК (просматривает письмо). Боже, опять я наказан! За что, почему, что я сделал тебе, небо? Какой за мной грех?! Прасковья, зачем ты покинула нас, не сдержала своих слов… а ведь обещала быть мне всегда опорой… (Обнимает дочь, плачут. Ольга уходит с заплаканными глазами. Казимбек останавливается перед портретом Прасковьи.) Прасковья, ты ведь была моей правой рукой. Ты отрубила мне руку, отрубила надежду. Мой отец правильно говорил, что дом без жены — это как водяная мельница без воды. Почему моя мельница пересохла? Двое детей остались без матери. Россия, Россия, ты мне стала матерью и отцом, зачем ты лишила моих детей матери? За что?

Медленно, с опущенной головой садится на стул. Входит Саблуков.

САБЛУКОВ. Профессор, дай Бог вам здоровья, трагедия стала неожиданностью для всех нас.

КАЗИМБЕК. Большое спасибо, Саблуков, эта смерть стала для меня ударом судьбы в спину. Не знаю, смогу ли стать Александру и Ольге отцом и матерью, у них больше никого нет…

САБЛУКОВ. Мы поможем вам, профессор, не беспокойтесь.

КАЗИМБЕК. Похороны уже завтра.

САБЛУКОВ. Все коллеги по работе знают, профессор, мы разделяем ваше горе.

Уходит.

КАЗИМБЕК. Прасковья была ниспослана мне небом, а я не смог ее сберечь. Мог ли я что-либо сделать? Мое сердце колотится снова и снова, все ли я сделал, все ли предпринял, чтобы она осталась жива? Эта боль будет меня преследовать всю жизнь…

Россия! Ты приняла меня за сына, но в моей бедной судьбе появился новый остров скорби. Сколько было страданий на тернистом пути из Дербента, сколько будет потерь еще впереди? Будут ли у меня дни печальнее, чем эти?

За кулисами звучит грустная музыка, Ольга входит в комнату и обнимает отца.

ОЛЬГА. Отец, мы остались одни. Александр все время плачет, ищет маму, что ему ответить, отец? (Казимбек обнимает Ольгу, глаза его слезятся.)

КАЗИМБЕК. Моя умная дочь, ты уже взрослый человек. Александр маленький, не все понимает. Ты должна успокоить его… Ольга, в этом городе у нас почти никого нет. Поэтому будь немного сдержанней, это наше горе, наше... Эту печаль мы должны пережить…

ОЛЬГА. Отец, я боюсь, очень боюсь. Как я смогу жить без матери в этом огромном городе?

КАЗИМБЕК. Не бойся, дочка, я с тобой, мы всегда будем вместе. Поедем на кладбище, посмотрим на последний приют Прасковьи…

 

Картина 3

Комната Казимбека. На стене фото Прасковьи.

КАЗИМБЕК (один). Вчера сообщили, что имам Шамиль хотел встретиться со мной. Пристав Руновский также написал мне об этом. Правда, это было бы хорошо. Я завершу работу впечатлением увиденного собственными глазами.

Стук в дверь и голос: «Господин профессор, ваши гости прибыли, вы их примете?»

КАЗИМБЕК. Пусть войдут.

Входят Шамиль и переводчик. Шамиль здоровается с Казимбеком по-арабски.

ШАМИЛЬ. Когда я был еще Гунибе, читал ваши статьи об исламе, о пророке. (Переводчик отступает в глубь комнаты.) Мне сказали, что вы живете в Петербурге. Вот я и решил посетить вас.

КАЗИМБЕК. И прекрасно сделали, шейх. Мне эта встреча нужна была как вода, как воздух. Пожалуйста, расскажите о своей жизни.

ШАМИЛЬ. Моя жизнь? Я был единственным сыном моих родителей. (Шамиль поднимает палец вверх и покручивает им.) Единственным! Они меня очень любили. Моя мама до утра наблюдала, как я сплю. (Пауза. Шамиль вытирает слезы.) Когда я родился, меня назвали именем Али. Да, Мирза, это имя часто встречается в Дагестане. Когда заболел, мне поменяли имя и назвали Шамиль, поменяли жилой дом, потому что я был единственным ребенком. Правда, у отца были и дочери, но мы говорим о мужчинах, ты сам знаешь, что в наших краях дочь считается невестой другого. Скажу и то, что по просьбе мамы меня впоследствии звали Шамиль Али — мама очень боялась гнева святого Али.

КАЗИМБЕК. Шейх, ваш рассказ унес меня в родной Дербент, к царству гигантских камней. А помогла ли вам перемена имени?

ШАМИЛЬ (перебирает четки). Я не знаю, Мирза, но я выздоровел. И еще, лицо мамы посветлело, она больше не плакала.

КАЗИМБЕК. Я сын дербентского шейха Гаджи Касима. (Шамиль встает.)

ШАМИЛЬ (с удивлением). Гаджи Касима? Я знал вашего отца и деда. А почему вы приехали в Петербург, Мирза?

КАЗИМБЕК. Это воля судьбы, шейх. Она косвенными путями выбросила меня на берег Невы, как волна Каспия. Чтобы написать историю Дербента, я прибыл в этот город. И вот труд мой, «Дербенднаме», закончен. Я исполнил то, что обещал отцу…

ШАМИЛЬ. Я читал ваши книги, Мирза. Я ищу работу «Мизануш шэрани», но не могу найти. Я прочитал множество сочинений религиозных философов на арабском языке.

КАЗИМБЕК. Вы интересуетесь суфизмом, шейх? Кстати говоря, суфизм в Дербенте прослеживается с ранних исламских времен.

ШАМИЛЬ. Мирза, знают ли русские причину солнечного затмения? Они верят в Бога?

КАЗИМБЕК. Шейх, наука идет вперед. Ученые доказали, что Земля вращается, а солнце — нет.

ШАМИЛЬ. Мирза, как можно узнать это, ведь мы видим, как движется солнце?

КАЗИМБЕК. Шейх, это можно доказать с помощью астрономических карт и вычислений.

ШАМИЛЬ. Ну, не спорю. Мирза, вы известный ученый. Я давно думал написать вам письмо. И оно должно было начаться так: «Человеку, которого я не видел, но пусть он всегда здравствует и живет в этом мире».

КАЗИМБЕК. Шейх, все люди в мире будут завидовать мне, ведь я принял вас и говорил с вами. Ваше имя уже перешагнуло все границы.

ШАМИЛЬ. Мирза, я полюбил этот город, его людей. Но я должен покинуть его. Это разлука будет мучить меня, особенно после встречи с вами. В Калуге, возможно, нет таких ученых, библиотек. Мирза, у меня будет к вам необычная просьба.

КАЗИМБЕК. Пожалуйста, шейх, я готов!

ШАМИЛЬ. Дайте мне несколько книг из вашей библиотеки, чтобы было чем скрасить мое одиночество в Калуге. Но я обещаю, что прочитаю и верну. Еще раз благодарю вас за приглашение на балет «Пери». Я видел этот балет. Но (смеется) танец султана там совсем не убедителен, нет, султаны не танцуют.

КАЗИМБЕК. А, вы говорите про ту сцену… согласен с вами, Шейх.

Шамиль встает, прощается.

ШАМИЛЬ. Мирза, завтра я уезжаю. Эта встреча с вами оставила неизгладимый след в моем сердце, и это навсегда останется во мне.

КАЗИМБЕК. Шейх, спасибо, что вспомнили меня. Вы самый дорогой мой гость из Дагестана, мы можем теперь переписываться.

ШАМИЛЬ. Да, Мирза, вы известный человек, я это понял сразу.

КАЗИМБЕК. Спасибо, шейх, я всегда рад вам.

Шамиль и переводчик уходят.

Шамиль хоть и фанатичный имам, но начитанный человек. Ошибаются те, кто в Петербурге считают его безграмотным горцем, ох как ошибаются! Шамиль — ученый, религиозный ученый. Он отлично знает тонкости суфизма. Эта встреча оставила хорошее впечатление, она станет материалом для книги «Шамиль и мюридизм».

В дверь стучат, почтальон приносит газеты. Казимбек просматривает их. Швыряет. За кулисами слышны голоса.

ПЕРВЫЙ ГОЛОС. Профессор Востока вновь упоминает имя разбойника Пугачева…

ВТОРОЙ ГОЛОС. Произведения Казимбека пропагандируют мусульманство, он — восточный шпион…

ТРЕТИЙ ГОЛОС. Научное творчество Казимбека — это не что иное, как анахронизм…

Казимбек стоит посреди сцены и держится за голову. Входит Ольга, видит отца и газеты на полу.

ОЛЬГА. Отец, что случилось, болит голова? (Поднимает одну газету, просмотрев, кидает.) И что ж это такое? Отец, ни один ученый не верит газетам, все это ложь и глупость. Не думай, папочка.

Казимбек садится на стул, вытирает пот со лба.

КАЗИМБЕК. Сколько можно терпеть эту несправедливость? Особенно мне неприятны слова моего бывшего студента Березина. Я ведь возился с ним, отвечал на каждый его вопрос часами. Попросил Лобачевского оставить его в университете. И вот его уважение? Это низко, бессовестно и мерзко!

ОЛЬГА (пытается успокоить отца). Среди тех, кто сочиняет эти пасквили, нет ни одного ученого. Их пишут жалкие газетчики. Они просто зарабатывают на хлеб такими дешевыми материалами.

КАЗИМБЕК. Ничего страшного, я тоже выскажу свою точку зрения, обязательно выскажу. Пусть березины, дмитриевы, сидоровы знают, что Казимбека интересует только наука. Справедливость для него превыше всего, и так будет всегда.

 

Картина 4

Комната Казимбека. Сцена освещается. Входят Казимбек и Ольга.

КАЗИМБЕК. Доченька, тебе понравилась опера?

ОЛЬГА. Опера понравилась… Но люди… они не умеют вести себя… ругались, кричали. Похоже, они пришли не оперу смотреть…

КАЗИМБЕК. «Зельмира» — известная опера Россини, дочка. В зале был Чернышевский и другие известные люди.

ОЛЬГА. А царь?

КАЗИМБЕК. Да... царь пригласил меня в свою ложу. Спросил сперва у Саблукова: кто этот бородатый мужчина? Ему сказали, что я — профессор-востоковед, потому он и позвал меня.

ОЛЬГА. Почему же мы не дождались конца и вернулись с половины оперы?

КАЗИМБЕК. Знаешь, Ольга, в жизни бывают такие ситуации, когда необходимо немедленно покинуть то или иное место и уйти во избежание неприятностей.

Входит Саблуков.

САБЛУКОВ. Здравствуйте, Казимбек! Как дела, как настроение? Госпожа Ольга, как ваша учеба?

КАЗИМБЕК. Спасибо, Саблуков. Ольга завтра рано утром уезжает к своему дяде. (Повернувшись к Ольге.) Иди, дочка, собирайся, завтра отправляешься в Казань.

Ольга выходит.

САБЛУКОВ. Профессор, что произошло, почему вы отправляете дочь в Казань?

КАЗИМБЕК. Вспомните нашу встречу с царем в театре. Царь спросил сначала имя девушки. Потом поинтересовался, почему я не позволяю ездить ей на вечера и балы, ведь она весьма привлекательна и красива. Нет, Саблуков, я знаю, что делаю, я знаю отношение царя к женщинам. Поэтому я ответил, что девушка заболела туберкулезом, что в Казани, у дяди, она будет лечиться.

САБЛУКОВ. Воля ваша, профессор, возможно, вы поступаете верно. Царь, оказывается, прочитал все ваши работы по Востоку. Вы заметили, сколь уместные вопросы он задавал вам? Но, когда речь зашла о переводе Корана, царь думал, что это ваш перевод… Казимбек… мы живем в таком обществе, которое может и меня, и вас обвинить в политическом шпионаже и заточить в тюрьму.

КАЗИМБЕК. Я знаю это, Саблуков. Но между нами есть разница. Я мусульманин, принявший христианство. Царь, конечно, будет считать меня мусульманским шпионом. Он ведь спросил: «Ты мусульманин или христианин?» Я меж двух огней, Саблуков. Ученый, уехавший из Дербента, поменявший ислам на христианство… Есть ли выход из этого тупика? В такой стране, как Россия, цари должны быть грамотными, Саблуков, грамотными.

САБЛУКОВ. Все это так, Александр Касимович, но кто нас будет слушать, кто даст нам право говорить? Грибоедов назвал это «Горем от ума».

КАЗИМБЕК. Все мои работы связаны с Востоком. Поэтому они их тщательно проверяют, ищут лазейку для наказания. Хотят найти хоть какой-то предлог, но пока не нашли... Это возмущает тех, кто занимается лженаукой...

САБЛУКОВ. Наука в России стала практически рынком: все покупается и продается.

КАЗИМБЕК. Вы хорошо сказали. Я видел несколько рукописей в азиатской библиотеке Лондона. И не поверил глазам своим. Спросил: как это произошло? Сказали, что купили. Что им обещали еще продать рукописи. Я ничего не ответил, но подумал: «Руки отрубить надо этаким врагам российской науки, чтобы не занимались непристойными сделками».

САБЛУКОВ. Профессор, я не понимаю, куда катится жизнь в России? Каким может быть будущее общества, не знающего цену такому ученому, как вы?

КАЗИМБЕК. Эх, Саблуков, я состарился, многое осталось незаконченным, а все, что смогу завершить, будет для меня великим делом, и я сочту себя счастливым.

САБЛУКОВ. Профессор, почему-то Петербург мне кажется тесным, душным. А с вами мы поговорили по душам. Ну, желаю вам успехов.

Выходит. Входит Ольга.

ОЛЬГА. Отец, я все приготовила, завтра — поезд. Еду к дяде, как ты велел.

КАЗИМБЕК. Ну, дочка, с Богом. Александр пусть остается со мной. Через некоторое время верну тебя обратно в Петербург. А пока поезжай в Казань. Иди теперь, отдохни. (Ольга выходит. Казимбек прикладывает руку к груди.) И сердце что-то колет… после шестидесяти лет это нехороший признак. Кажется, все мои дела останутся незавершенными. Нужно торопиться. Ольга останется с Абдулсаттаром, а Александр уже подрос. Но сердце... это нехороший признак, нужно торопиться.

Медленно уходит со сцены.

 

Картина 5

Комната Казимбека в Петербурге. Посередине сцены — кровать.

КАЗИМБЕК (лежа на кровати). Кажется, последний мой час близок. (Поднимает руки вверх.) Отец, ты, о чудо, и мать, вы здесь! Пришли меня проведать? А это что, Баят-капы? Нарын-Кала — знакомые камни с метками от стрел. Это же наш родной дом! Как долго я возвращался в свой родной дом, в родной Дербент! Как надолго я задержался в пути…

Входит врач.

ОЛЬГА. Отец, отец, открой глаза, не пугай меня, сейчас тебя осмотрит врач.

КАЗИМБЕК. Ольга, что это, разве и ты в Дербенте? Как хорошо, мы все вместе…

ОЛЬГА. Доктор, вот уже пятый день он бредит, думает, что в Дербенте.

Врач садится рядом с больным, держа руку Казимбека, проверяет пульс, бросает таблетку в стакан воды и дает ему выпить. Потом что-то шепчет Ольге и уходит. Она остается с отцом одна.

ОЛЬГА. Отец, тебе стало легче? Лекарство подействовало?

КАЗИМБЕК. Ольга, где Александр? А где Прасковья, Прасковья где…?

Входит Саблуков. Подходит к профессору, держит его за руку.

САБЛУКОВ. Профессор, вы обязательно вылечитесь, я верю в это. Вас ожидают большие свершения, профессор.

КАЗИМБЕК (смеется). При смерти мужчине не нужны успокоительные речи, Саблуков. Смерть — это правда, поэтому она не страшна. Дороги, ведущие в вечность, проходят через горы страданий. Если жизнь достигнет вечности, то это не страшно. Конечно, было бы хорошо, если бы мы смогли спасти свою жизнь от смерти, но…

САБЛУКОВ. Нет, профессор, ваши книги ждут вас.

КАЗИМБЕК. Я, Саблуков, больше не поднимусь с этой кровати. Смерть не страшна, страшен суд последующих поколений. Как они примут то, что ты сделал? Нужно жить так, чтобы будущие поколения не приговорили тебя, хоть и заочно, к распятию. Я немало сделал для Российской империи…

САБЛУКОВ. Вы прожили прекрасную жизнь, Александр Касимович, каждая ваша книга — памятник восточной науки.

КАЗИМБЕК. Я всегда думал о своих упущенных без дела днях. Мой отъезд из Астрахани в Казань. Пустые и бессмысленные дни. Сколько было прошений, чтобы я попал в Петербург. Кто только не был помехой на моем пути (крутит рукой в воздухе) — и Ермолов, и Ланской, и Голицын, еще и еще другие…

САБЛУКОВ. Профессор, ваша память доказывает, что вы еще сможете многое сделать для российской науки. Не говорите о смерти, Казимбек!

КАЗИМБЕК. Я никогда не жаловался на память. Меня интересуют мои неоконченные работы. Через век Восток станет проблемой для всех народов. А Россия не поддержала мои благие идеи. Россия в будущем может остаться на периферии мировой политики в отношении Востока. Запомните мое слово.

Ольга дает знак оставить больного в покое. Казимбек медленно закрывает глаза. Ему слышится голос матери, поющей колыбельную: «Баю-баюшки-баю, спи, сыночек, как в раю». Казимбек просыпается в постели.

Это мама, ее голос, только она сможет мне помочь. А может, это сон. Нет, нет. Она пришла меня спасти. Мама…

МАГОМЕДАЛИ. Мама, не пой мне колыбельную, я не хочу спать, мама. Боюсь, что я не проснусь, если засну, мама. Пожалуйста, спой мне другую песню. Помнишь, как ты пела, когда мы с тобой шли на родник Шихсалах?

ГОЛОС ГАДЖИ КАСИМА (за кулисами). Шарафниса, кого ты держишь за руку, немедленно отпусти, это не наш сын, он чужой. Не помнишь, как он опозорил нас в Дербенте?

МАГОМЕДАЛИ. Отец, и ты здесь? Я — не предатель… Я — ваш сын, я ваша кровь, ваша… Я люблю вас и люблю мой Дербент. Я люблю Дербент, отец. Боже, откуда этот яркий свет? Может, это моя мечта? (Поднимает руки вверх.) Кто там стоит? О, какая смешная! Ты осталась такой же молодой, Гюльнар? Почему ты не смотришь на меня? Да, Мирза стареет... богиня моего сердца, Гюльнар. Ради всего на свете, не отворачивайся от меня. (Руками сжимает одеяло.)

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС (за кулисами). Прощай, Магомедали, я уже не твоя, ты меня обманул, ты предал меня, прощай.

МАГОМЕДАЛИ. Гюльнар… это ее голос. Я никогда не был предателем…

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Не предатель, говоришь? Тогда подними мой платочек, и я поверю…

МАГОМЕДАЛИ (в сторону, откуда слышен голос). Платок поднял. Ой, мои ноги мне не подчиняются. Гюльнар, прости меня, не уходи, остановись, я боюсь. Мне холодно. Да, это крепость Нарын-Кала, свидетель нашей любви, там всегда прохладно. Эта крепость окружила меня седыми камнями, ветер дует со всех сторон. Кажется, на Каспии шторм. Гюльнар, кто эти люди, которые появляются в дымке рядом с тобой?..

ГОЛОС ГАДЖИ КАСИМА. Вон из Дербента! Ты осквернил этот город, почему явился сюда?

МАГОМЕДАЛИ (вздрагивая). Отец, у меня темнеет в глазах, я больше ничего не вижу. Что это за свет в тумане? Боже, что это за свет? А кто эти люди? Или это Баят-Капы? Нет, нет, я их не знаю, они чужие.

Садится и держится за край кровати.

ОЛЬГА (печально подходит к отцу). Отец, поспи, отдохни немного. (Держит руку отца.) Ты ведь вообще не спал? Теперь и Александр должен прийти.

КАЗИМБЕК (смотрит на Ольгу). Ольга, дочка, кроме как вас увидеть у меня нет других дел на этом свете. А где Александр? Я хочу его увидеть!

ОЛЬГА. Александр в пути, он скоро будет.

КАЗИМБЕК. Этот трудный путь я начал с родного Дербента. А теперь, в старости, мне кажется, что я нахожусь у подножия крепости, где мы, дети, когда-то играли.

ОЛЬГА. Отец, что ты говоришь, это Петербург, понимаешь — Петербург!

КАЗИМБЕК. Петербург? Нет, я хочу видеть Дербент. Хочу прогуляться по его узким переулочкам, выйти на вечернюю улицу, поговорить. Если бы я мог пойти сейчас на родник Шихсалах, пить воду…

ОЛЬГА. Отец, все это у тебя от температуры, поспи немного, прошу тебя…

КАЗИМБЕК. Дочка, врачи говорили, что мне петербургский климат не подходит. Я ездил лечиться в Вятку, но это не помогло. (Пауза.) Шестьдесят восемь лет я прожил в этом мире. Я жил с любовью к Дербенту. Я создал труд, прославивший имя этого города. Но мне не посчастливилось спать непробудным сном на кладбище Кирхляр. Многие мои мечты остались так и не исполненными... (Опять слышит голоса.) О, эти голоса, откуда они берутся? (Встает, держась за сердце, пытается идти.) Опять эти голоса. Почему народ собрался сюда? Кто умер? Я... умер? Я никого тут не знаю. (Поднимает руки вверх.) Вот там стояла Гюльнар. Моя Гюльнар. Рядом стояла Прасковья. Почему Прасковья отошла так далеко? Подъезжаю, Прасковья, больше у меня нет дел, иду к тебе. Если бы я мог увидеть мой Дербент... (Ложится на кровать лицом вниз, рукой проводит по стене.) На этих камнях были выцарапаны имена, и где-то здесь было мое имя, где оно? Как холодны эти камни, величественные камни моего великого Дербента! Я пришел к вам наконец, я пришел, мой Дербент, привет, мой родной город, я пришел навечно, прими меня, я твой сын…

Звучит печальная музыка. Слышен звук кяманчи.

 

Занавес.

 

Рейтинг@Mail.ru