Снег

Автор:
Арбен Кардаш
Перевод:
Арбен Кардаш

Снег

 

Слишком сильные явления природы, климата, всех небесных стихий тревожат человека, вселяют в него страх. Человек старается сбежать, скрыться от их громогласного буйства, спастись. И лишь на снег никто не посмотрит колюче, никто не заговорит о нем холодно. Как бы природа ни выходила из себя, мы соглашаемся со снегопадом, потому что он тих и безголосен.

Мы всегда ждем снегопада.

— Почему запаздывает снег?

— Похоже, заблудился.

— Не хочет к нам... Чем-то мы провинились перед ним.

— Не беда, если просто провинились, возможно, мы грешны перед ним...

Даже когда нежданно, будто прохудилось небо, выпадает обильный белый снег, мы не обижаемся на него. Он заносит дороги и тропы, обрывает своей тяжестью провода, по которым идет свет в наши дома, прерывает нашу связь с большим миром, однако никогда мы не произнесем о снеге слово холодное, в сердцах, с досадой... Из небесных просторов снег привносит в наши сердца свет и какое-то иное тепло, непохожее на тепло, исчахшее в наших душах.

Снег идет — мы легко дышим и чувствуем, что обновляемся; наши мысли и желания озаряются; к нам как будто возвращаются пропавшие или ожидаемые годами желания.

Снег идет — душа поет, слагает стихи, танцует.

События, связанные со снегопадами, никогда не забываются: «Был тот год, когда выпали обильные снега...»

И нам кажется, что, если выпал снег, никакого важного события больше не происходит, так как ничего важнее, чем снегопад, быть не может. Возможно, потому все события, связанные со снегопадом, кажутся значительными, их нельзя забыть. Не стремись изобрести машину времени, посмотри на снег: он выпал или еще идет. Нет лучшей машины времени. Ей ничего не стоит увезти тебя и в прошедшие твои дни, и в дни грядущие.

На улице идет снег, ты смотришь и смотришь в окно... Не замечаешь, что он унес тебя в дали дальние, кинул в волны ушедшей жизни...

Прежде всего снег унесет нас в детство, напомнит дух родного дома, приблизит к его очагу, скромному, но остающемуся теплым даже без огня...

 

*     *     *

...Уже неделя, как в селе шел и шел снег.

Не слышен постоянно стоящий в ушах шум Большой реки. Спит Большая река, и словно испортились вечные часы этой долины или остановилось само время.

В эти суровые дни мальчик восьми лет после уроков не задерживаясь бежит домой. Нет, через некоторое время он может выйти покататься на санках и поиграть со сверстниками в снежки. Если и не осмелится спрыгнуть с плоской крыши дома в дворовый сугроб, то уж с крыши сарая с криком бросится вниз обязательно. И просьбу прабабушки, которую слышит каждый раз, когда выходит на улицу: «Сынок, приложив руку тебе к подбородку, очень прошу тебя, не прыгай с крыши», — он забудет. Уж он с лишком возьмет свою долю от той радостной благодати, что снизошла с неба.

Мальчик не просто так спешил домой после уроков, этот снег словно духовно возвысил его, сделал более ответственным. Мальчик старался обрадовать, подбодрить своими успехами в школе дедушку и его мать — свою прабабушку, которую звал старшей бабушкой.

Дедушка лежал на кровати у стены, он тяжело болел. Его голова и негустая борода были совсем белые. На очень худом лице выделялся только нос. Ему было тяжело дышать.

Когда мать мальчика и бабушка (иногда он называл ее младшей бабушкой) были заняты домашними делами, в его обязанности входило исполнение мелких поручений дедушки и старшей бабушки.

Но было еще одно, что волновало сердце мальчика. Когда пошел снег, как-то дедушка спросил у него:

— Старшая бабушка спит?

— Да.

— Милые белые снега, — проговорил дедушка. — Ваша чистота да донесет мой голос до Всевышнего: не дай мне умереть раньше матери...

Прабабушка лежала в постели под окном на полу, ближе к печи. Ей было сто лет. Из-под шерстяного одеяла с ситцевым покрывалом в крупных красных цветах выглядывали лишь ее уменьшившееся лицо и высохшие руки. Прежде всего в глаза бросались глубокие бесчисленные морщины. Можно было подумать, что она запуталась в собственных морщинах. В ее глазах не осталось света. Голова была повязана черным платком, а под ним было серое шутку*. Мальчик знал, что у нее на голове нет волос: два дня назад она попросила мать мальчика ножницами остричь ей волосы, бабушка же младшая опасной бритвой дедушки сбрила то, что еще оставалось от волос. Еще мальчик знал: прабабушка надевала шутку не потому, что стеснялась оголенной головы, а потому, что женщине, соблюдающей горские приличия, не пристало быть без шутку. До того, как выпал снег, она еще чувствовала себя неплохо, рассказывала сказки, голос у нее был еще живой. Мальчик помнил все ее сказки, легенды, были и небылицы, даже песни, но каждый раз, когда она вновь начинала рассказывать уже знакомое, он замечал что-то новое, какой-либо образ, черточку или незнакомое слово. Мальчик думал: «Как в ее памяти умещается столько людей, эпох, событий и слов?» Однажды он задал этот вопрос младшей бабушке. «Всевышний наделил ее этим даром, сынок». Мальчик не совсем понял ­услышанное, но он осознал, что прабабушка не похожа на других людей, что она особенная.

После этого обильного снегопада люди стали чаще приходить проведать обоих — прабабушку и дедушку. Говоря о старшей бабушке, многие из них повторяли: «Старый мужчина все же...» «Может быть, они знают, что голова у прабабушки обрита, и потому так говорят?» — думал мальчик.

— Милая старшая мать, — сказал ей, входя в дом и подавая руку дедушке, сосед Букар. Когда выпадал снег, дядя Букар надевал белую лохматую овчинную папаху, сшитую им самим, а в прочее время носил купленную в магазине шапку-ушанку. — Что это значит, такой повидавший мир мужчина, как ты, лежит у теплой печи? Ну-ка вставай, сбрасывай снег с крыши, очисти двор! Все кругом занесено снегом...

— По твоей папахе видно, что снег пошел, — сказал дедушка.

«Что это значит? — опять задавался вопросом мальчик. — То он зовет прабабушку старшей матерью, то мужчиной. Почему так?»

Прабабушка медленно качнула головой на подушке. Она знала, что дядя Букар шутит. Хотя слов она могла и не понять, но смысл сказанного каким-то образом до неё доходил.

И дядя Букар понимал её.

— Значит, уже не можешь? — без тени шутки сказал он. — Сказки хоть рассказывай правнуку.

— Сказок... не осталось...— произнесла прабабушка очень тихо, прерывисто дыша.

— Куда же они делись? — удивился дядя Букар.

— Забрали... — ответила она, не отнимая правую руку от одеяла и приподняв палец к потолку.

Мальчик все понимал.

И дядя Букар молчал. Ему уже совсем не хотелось шутить. Он, став перед прабабушкой на колени, взял ее за обе руки:

— Эх, милая старшая мать, старшая мать...

— Сейчас... умирать... не хочу... — опять прерывисто, с трудом сказала бабушка. — Снег... Снег лежит... Будет трудно копать могилу...

— У тебя просто зимняя слабость. Сегодня-завтра наступит весна. Уйдут все болезни.

Сморщенные губы старшей бабушки тронула еле заметная улыбка. Мальчик понял, что она не верит дяде Букару.

— Почему ты сегодня не вышел сбрасывать снег с крыши? Теперь ты мужчина. Когда дома вырос сын, мать с бабушкой не должны подниматься на крышу.

Мальчик смутился, он не ожидал от дяди Букара подобных слов. Но надо было отвечать.

— Я же утром ухожу в школу...

— Еще до ухода в школу мужчина должен сбросить снег с крыши.

— Оставь в покое моего внука, — вступил в разговор дедушка. — Дома он мой помощник.

— Если ты хочешь иметь помощника, разве твоей старухе и дочери он не требуется? — Дядя Букар опять заговорил полушутливо.

— Он им тоже помогает, — вновь заступился за мальчика дедушка.

— Вы будете держаться друг за друга, я знаю... Пусть вашу ослицу сочтут ослом, — уступил дядя Букар. — Как твое самочувствие, дорогой дядя? Выглядишь не хуже, чем в прошлый раз. Хорошо.

Дедушка взглянул в угол, где лежала его мать.

— Спит?

— Как младенец спит, — ответил дядя Букар, не понимая, к чему клонит дедушка.

— Нет ничего хорошего, Букар. Жизнь кончилась. Смерть приходит и смотрит на меня из того окна. Я вижу ее лицо. Одно лишь желание осталось у меня, молю Всевышнего, чтобы оно исполнилось. Я не хочу умирать раньше матери... Каждый раз, просыпаясь, она смотрит на мою кровать. Она знает, что я болен, возможно, осознает и то, что я умираю, но она отгоняет от себя эту мысль, не впускает ее в свое сердце. Когда домой заходят мужчины, она засыпает, потому что знает: если приходят мужчины, сын еще пребывает в их ряду. Сын жив. Не хочу, чтобы она ушла из этого мира со скорбью в душе...

Дядя Букар, опустив голову, молчал. Печальный вид его, всегда бодрого и веселого, любителя песен, шутника, тревожил мальчика. «Почему он дедушке не говорит: “Наступит весна, болезни уйдут, все будет хорошо?” — проносится в голове мальчика. — Может быть, когда он так говорил прабабушке, эти слова одновременно адресовались и дедушке?..»

— Иди, сынок, над Зеленым током дети хорошую дорожку накатали, — сказал дядя Букар. — Бери санки и катайся себе.

Мальчик посмотрел на дедушку, для него важно было, что он скажет.

— Иди, мой сын, иди.

Мальчик вышел на террасу, но не пошел кататься. Опять густо падали снежные хлопья. Над Зеленым током стоял ребячий гомон, но сегодня его не тянуло туда. Ему показалось, что он слышит шум Большой реки...

Время сдвинулось с места. В пустынном и побелевшем мире мальчику открывалась некая огромная тайна, только он еще не знал, какими словами назвать её. Но он был твердо уверен, что когда-нибудь все выяснится, все ему откроется. И эта уверенность была первым знаком того, что мальчик взрослеет.

Мальчик повернулся к Шалбуздагу, в синем сумрачном свете не потерявшему своих очертаний, похожему на белую сказочную громадину.

— Милый Шалбуздаг, исполни то, чего хочет дедушка...

Потом вернулись мать с бабушкой.

— Почему не идешь кататься? — спросила бабушка.

— Не хочу.

— Уроки приготовил? — обратилась к нему мать.

— Приготовлю. Когда уйдет дядя Букар.

Вечером в печке, куда бабушка подкладывала кизяки, вновь разгорался огонь. Распространялись запахи печеного в духовке картофеля и слоёного лаваша, подогреваемого на печи разломанными кусками. Прабабушку мать кормила молоком с мелко накрошенным в него хлебом. Кормила, как ребенка, чайной ложечкой.

— Да вырастет из твоего ребенка целый город, родная, — говорила прабабушка, шамкая беззубым ртом, делая большие паузы между словами. — Да снизойдет с него свет на тебя.

— Что ты хотел бы поесть, дорогой муж? — спрашивал бабушка у дедушки.

— Дай мне камбар**.

— Из мяты? Или из сурара***? Какой хочешь?

— Из сурара.

«Сурар — растение, которое собирают на склонах священного Шалбуздага...» — подумал мальчик, хорошо понимая, откуда идёт эта его мысль.

Бабушка наливала в миску простокваши и смешивала с нею несколько ложек камбара. Потом она помогала дедушке усесться, подкладывала за спину подушки и ставила перед ним миску с камбаром и ложку. Взять себя под мышки и посадить в изголовье постели он позволял только бабушке. И больше никому. Почему так, мальчик не знал.

Мальчик вынимал из духовки картофелины, две из них клал в сложенный кусок лаваша и с двух сторон сдавливал ладонями. Потом поднимал с одной стороны хлеб и раздавленные картофелины поливал ложкой подсоленного жидкого творога из банки.

Он знал, что сейчас скажет бабушка, но думал: «Вдруг в этот раз промолчит».

— Не забудь намазать масла, сынок-джан, — говорила бабушка, словно она выбрана в этом доме для напоминания о том, что печеную картошку надо сдабривать маслом. — Смотри, не будешь есть масло, уроки будут плохо запоминаться!

Мальчик не любил масла. Ему казалось, что масло пахнет — то ли коровой, то ли чем-то другим непонятным.

— Намажь, дедушкин герой, намажь масло! Кушать надо по-мужски. Будешь расти быстрее. — И дедушка был заодно с бабушкой...

Мальчик вспомнил мольбу дедушки, обращенную к снегу. Приподняв лаваш с другой стороны, он полной ложкой намазал картофель маслом... Подумал, что надо сделать так, чтобы бабушка больше не напоминала о масле. Он взрослел...

— Снег не тает? — спросила прабабушка.

— Тает, — ответила бабушка. — Завтра будет солнце...

Мальчик догадался: бабушка не шутит и старается, чтобы прабабушка приободрилась.

Потом мать стелила постели. Все спали в одной комнате. В остальных комнатах было холодно. Место мальчика было у второго окна, с другой стороны печки. Бабушка ложилась возле кровати, а мать — в ногах у старшей бабушки.

Бабушка зажгла керосиновую лампу и выключила свет.

Через некоторое время уснули и старшая бабушка, и бабушка, и мать.

Мальчик не мог заснуть. Он знал, что дедушка тоже не спит, потому что он часто вздыхал, дышал тяжело и было слышно, как он перебирал пальцами четки.

Мальчик никогда не думал, что дедушка может так ослабеть, но в эту зиму он совсем сдал.

А ведь был дедушка настоящим джигитом, приручал необъезженных жеребцов, подковывал лошадей, пахал, косил, уходил в горы пасти овец, охотился... Однажды он и своего внука повез на лошади к подножию Шалбуздага. Они собирали сурар. Хотя сбор сурара на косогорах и считался делом женщин, дедушка взял его на себя. Так любил он камбар из сурара... Дедушка читал большие тома... Дома, в бабушкином сундуке, хранились три толстенные книги: «Война и мир», «Капитал» и «Русско-лезгинский словарь». Он их никому не одалживал, а если кто просил, говорил: «Приходи к нам домой и читай».

Особенно часто во дворе появлялся учитель Рамазан и спрашивал разные слова:

— Очень прошу, посмотри-ка, как там будет по-лезгински «чижик»?

Открыв словарь на перилах веранды, дедушка искал нужное слово и отвечал:

— Жижих.

Дедушка был и портным... Фотография, где он снят вместе со своими товарищами после окончания швейных курсов в Пятигорске, вставлена в рамку и висит в гостевой комнате... Дедушка, еще молодой, полный сил... орлиный облик горца... В молодые годы большинству мужчин села он шил брюки, пиджаки, рубашки, черкески. Денег ни у кого не брал, говорил: «Материал — твой, работа — моя».

Как-то его друг Гани, охотник покрасоваться и пощеголять, да еще председатель колхоза, возьми и скажи ему: «Сшей мне новые брюки, денег я тебе дам, сколько запросишь». На это дедушка ответил так, что все село потом смеялось над Гани. Внук в то время еще не ходил в школу, про происшедшее между друзьями узнал гораздо позже, когда подрос. Но тогда вышло так, будто дедушка, хотя и не был в том виноват, опять насолил председателю. А ведь примирился с ним до этого с большим трудом.

Каждый раз, когда приходили гости, дедушка и внука звал в гостевую комнату, заставлял со всеми поздороваться за руку, угощал со скатерти чем-нибудь, что нравилось мальчику.

— Сынок, — сказал как-то мальчику один из гостей, незаметно выйдя за ним на веранду, — я дам тебе рубль, вот, бери. — Он сунул мальчику в нагрудный карман рубашки смятый рубль. — Когда дедушка позовет тебя в комнату, скажи дедушке Гани: «У твоих штанов есть низ?»

Мальчику показалось, что это совсем неплохо — пошутить за один рубль, он знал, что дедушка и его друзья любят шутки.

Мальчика позвали в комнату, и дедушка ему сказал:

— Поздоровайся с гостями, пожми им руки, мой сокол.

Когда очередь дошла до Гани, держа его руку, мальчик спросил:

— У твоих штанов есть низ?

Хохот поднялся, точно гора рухнула!

Облившийся потом Гани весь покраснел, посмотрел на дедушку, и в глазах его вспыхнуло пламя.

И увидел мальчик, что дедушка не смеется.

Дедушка, опустившись на корточки, взял внука за плечи:

— Ты оскорбил гостя, мой сын. Скажи-ка, что там случилось.

Откуда мальчик мог знать, что когда-то Гани попросил дедушку сшить ему брюки и упомянул про деньги, а дедушка у него спросил: «Штаны делать с низом или без?» Хотя дедушка пошутил, Гани обиделся не на шутку. Председатель несколько лет не разговаривал с дедушкой. Но не в характере дедушки было терять друзей. Он пытался умилостивить Гани, подарив ему новые брюки, выказывая другие знаки внимания, однако тот никак не соглашался пойти на мировую. Наконец дедушка решился подарить ему книгу «Капитал», и лишь после этого Гани простил друга. Принял от него новые брюки, отозвался и на прочие знаки внимания...

...Теперь мальчик в постели, глядя на лампу, вспоминал тот случай и раздумывал. Гани был одним из тех, кто часто навещал дедушку после того, как он слег. Каждый раз при его появлении мальчик стеснялся и уходил из дома. Заметив это, Гани как-то сказал ему:

— А ты парень совестливый. Мужчина... Что было, забудь. Иди-ка сюда, рассказывай, как учишься. Учитель Рамазан хорошо обходится с тобой?..

Гани погладил мальчика по голове, что ему не понравилось. «Если я мужчина, зачем гладить меня по голове? — подумал он. — Жалеет меня...» Но он не показал, что у него было в душе, и ответил:

— Учитель Рамазан обходится со мной неплохо... Иногда он просит, чтобы я выписывал из словаря дедушки переводы на лезгинский язык некоторых русских слов и приносил ему...

...В лампе на полке стало прыгать пламя. Мальчик понял, что кончился керосин. Сейчас свет совсем погаснет. Дедушка, кажется, наконец-то заснул — четки уже не стучат. На печке, в которой еще тлеет огонь, чайник издает шипящий звук. «Похоже на то, когда издали слышишь шум Большой реки», — пронеслось в голове мальчика, и от этой мысли в сердце у него пробудилась светлая радость. Он закрыл глаза и представил себе, как за окном всё: село, Шалбуздаг, поля, Большая река — околдовано снегом. Ему казалось, что с закрытыми глазами он видит все кругом. Умиротворенный этой картиной, он заснул.

Утром мальчик проснулся, когда поднимались мать и бабушка.

Прабабушка и дедушка еще спали. Бабушка подошла к изголовью сначала одного, потом другой, посмотрела и прислушалась к их дыханию.

— Спи, рано еще, — сказала мать сыну. — До школы еще много времени.

Мальчик знал, что мать пойдет сбрасывать снег с крыши.

— Я пойду с тобой, — сказал он.

— Не надо, — ответила мать. — Спи.

— Я руш, почему ты запрещаешь ему, пусть идет, — приказала бабушка. — Иди, — обратилась она к мальчику, — подними на крышу йирф**** и грабли.

Еще не совсем рассвело, было сумрачно. Но казалось, что от вновь выпавшего снега исходит свет. В селе уже поднялись на крыши. Дядя Букар тоже сбрасывал снег с крыши своего дома.

— Маншалла! Молодец! — сказал он мальчику. — Теперь ты стал настоящим мужчиной.

Мальчик попробовал, как дядя Букар, упирая тыльной стороной граблей, сдвигать снег к краю крыши. Но, сделав три шага, остановился: двигать дальше спрессовавшийся снег у него не хватило сил.

— С краю, поменьше бери, — сказала мать, делая то же самое деревянной лопатой.

— Мама, — мальчик не удержался от запавшего в сердце вопроса, — почему вчера старшую бабушку дядя Букар назвал старым мужчиной?

— Очень старых женщин так зовут, сынок. Как же иначе назвать старушку, которая в доме, по хозяйству уже не может выполнять положенных женщине обязанностей?

— И бабушку, и тебя, когда наступит время, так будут называть?

— Когда доживем до возраста старшей бабушки — да.

День открывался все больше, и все больше поднималось на крыши людей. Они бодро перекликались, передавали друг другу новости. Но в мире, где выпал такой обильный снег, какая еще могла быть новость?

Особенно звонко раздавались голоса молодых девушек.

— В роднике Каркун бежит вода?

— Нет, замерз.

— А как родник Лахам?

— Вода течет с мизинец. Сходи на родник Алпан.

— По какой дороге лучше идти?

— Иди по нижней дороге. Верхняя дорога заледенела. Вчера Пери-ханум упала, кувшин у нее лопнул.

— Хорошо, что кувшин лопнул, а не сама, — вставляет свое дядя Букар.

День все яснее, а небо видится похожим на синий лед. Безветренно, но мороз свирепствует. По свежему снегу проложат новые узкие тропинки сначала девушки и женщины, идущие за водой, потом дети, спешащие в школу.

Мальчик разгорячился, щеки у него заалели, он не чувствует мороза. Он окрылен, думает о том, что помощь, оказанная сегодня маме, обрадует дедушку. Дедушка будет им доволен.

Когда они спустились с крыши и вошли домой, дедушка плакал. Он плакал, вздрагивая, как обиженный ребенок, из глаз ручьем текли слезы. Бабушка, приставив палец к губам, стояла молча, покачивала головой.

Мать поняла, мальчик ничего не понимал.

— Бабушка, что случилось? — спросил он дрожащим голосом, с непонятно откуда вкравшейся в него тревогой.

— Твой дедушка осиротел, — сказала бабушка. — Старшая бабушка скончалась.

— Слава тебе, Всевышний, слава! — Перестав плакать, дедушка ладонями иссохших слабых рук вытер свои впавшие глаза. — Теперь забирай и меня. Я готов.

— Иди, оповести народ, — сказала бабушка матери. Потом она повернулась к внуку: — А ты хочешь — иди в школу, хочешь — к тёте. Возвращайся вечером. Поешь сначала и выходи.

Мальчик пошел в школу.

Сегодня учитель Рамазан у него ничего не спросил. И домашнюю работу не проверил, и не поинтересовался, как поживает дедушка. Но похвалил мальчика перед всеми, рассказав, что он помог матери сбрасывать снег с крыши, призвал всех брать с него пример. Почему учитель делает именно так, мальчик понимал. Со вчерашнего дня он еще немного повзрослел.

Когда он вернулся из школы, прабабушку уносили на кладбище. Мужчины в шубах и папахах, молодые, старые и не очень, длинной вереницей, впереди которой на плечах несли гур с прабабушкой, направлялись в сторону Яблоневого сада. Кладбище находилось в колхозном саду.

Мальчик пошел и стал в конце веранды.

Следом за мужчинами шли женщины, но мальчик знал, что они не спустятся в сад, а останутся на Зеленом току и будут смотреть издали. Никто не оплакивал прабабушку. Мальчику казалось: в восприятии взрослых кончина прабабушки, выпадение снега или густой туман, поднимающийся вверх по Большой реке, — всё одинаково и равнозначно. В глубине души ему было жаль бабушку.

А с другой стороны, думал он, может быть, когда покойника хоронят, для него начинается новая жизнь. В одной из сказок прабабушки недруги бросают Шарвили в глубокую яму и накрывают сверху огромной глыбой. Но Шарвили попадает в страну, где люди счастливы тем, что не знают вражды, предательства, обмана, искренни и чистосердечны в отношениях друг с другом. «Может быть, и прабабушка знает дорогу в ту страну, — думает мальчик. — Иначе откуда она знала бы столько сказок, столько всего интересного? Потому никто и не оплакивает ее...»

Вереница мужчин скрылась из глаз. Женщины стояли, образовав ряд, и смотрели с высоты в Яблоневый сад.

Неожиданная мысль о том, что в опустевшем доме дедушка одиноко лежит в постели, встревожила мальчика. Он поспешил к дедушке.

— Ты был в школе? — спросил дедушка. Казалось, что в его глазах горит какой-то непонятный свет.

— Да.

— Ушла наша старшая бабушка, — сказал дедушка. — Это закон жизни, мой сын, Всевышний так установил. Ты не переживай. Ты мужчина. В нашем доме теперь ты мужчина, мой сын.

«В нашем доме ты мужчина, дедушка», — хотел сказать мальчик, но ничего не сказал. Он сел на краю кровати и взял иссохшую, бессильную, вялую руку дедушки.

Но дедушка будто услышал слова, которые он не произнес.

— Я теперь ничто, мой сын... Я не сумел проводить свою мать в последний путь... Ты надолго никуда не уходи. Будь на месте. Завтра не ходи ни в школу, ни к тёте...

Последних слов дедушки мальчик не понял, но кивнул головой в шапке-ушанке:

— Хорошо, дедушка.

Дедушка взял свисающее ушко шапки, слабо потряс его и сказал:

— Сними шапку, придвинь голову сюда, — и поцеловал его в челку.

Глаза мальчика наполнились слезами, чтобы не показывать их дедушке, он повернулся к окну. Он не знал, что глаза дедушки тоже полны слез.

За окном опять пошел снег, мир опять объял густо падающие большие хлопья.

Потом дом заполнился людьми. В комнате с печкой собрались мужчины, в другой комнате тоже быстро установили печку, чтобы там могли собираться женщины.

— Парень, ты что тут делаешь? — спросил дядя Букар. — Иди к нам.

— Дедушка мне сказал, чтобы я находился здесь.

— Тогда садись рядом со мной. — Дядя Букар взял мальчика за плечо и прижал к себе. Они вдвоем сидели у окна, на том месте, где спал мальчик.

Мужчины говорили мало. Обронят слово-другое и надолго замолчат. Потом мулла, дедушка Нурмагомед с длинной белой бородой, начал читать молитву. Его чистый и мелодичный голос потряс сердце мальчика, в его душе усиливалось горе, но он терпел. Как остальные мужчины, и он сидел, опустив голову на грудь. Молитва не кончалась. Мальчику стало казаться, что она походит на шум Большой реки. Наконец он, забывшись, сладко уснул...

Утром мальчика разбудил громкий крик матери. Мать плакала, склонившись над кроватью дедушки, и тряслась всем телом.

— Отец! Отец-джан! Проснись!

Бабушка оттащила ее назад:

— Успокойся, я руш*****. Не сходи с ума... Его заветное желание исполнилось... Мы ему уже не нужны...

Мальчик сдержал рыдания, подступившие к горлу. Он оставался там, где заснул сидя и в одежде, и был укрыт шубой. Накрывшись с головой, не издавая ни звука, он несколько минут боролся с рыданиями, крепко зажмурив глаза и закрыв рот. Немного успокоившись, он подумал: «Как бабушка может так владеть собой? Неужели у нее такое крепкое сердце? Ни слезинки не выпало из ее глаз. Похожа на настоящего мужчину. Наверное, она достигла уровня старого мужчины».

Неожиданно с мальчика слетела шуба, ее сдернула бабушка.

— Вставай, я знаю, что ты не спишь.

Уже на ногах были родственницы, которые пришли из соседних сёл на похороны прабабушки и остались ночевать. Все были чем-то заняты, на мальчика никто не обращал внимания. Никто не казался слишком взволнованным, как будто все знали, что дедушка сегодня умрет, и считали это правомерным.

Мальчик вышел на веранду. Кругом все было в свежем снегу. Только начинало светать. На небе ни облачка. Мальчик подумал: «И сегодня будет солнечно, а вечером, возможно, опять пойдет снег» — и сам удивился своей мысли, ведь он никогда не думал о том, изменится или нет погода, какой она будет завтра. Ему было все равно, какой будет погода, думать об этом было заботой взрослых. Но сегодня он опять чуть повзрослел.

Взяв йирф в сарае перед домом, он поднялся на крышу. Дяди Букара еще не было видно, и на другие крыши еще никто не поднимался. Мальчик понимал: прежде чем во дворе соберутся люди, ему надо будет сбросить с крыши весь густой снег. Он начал убирать снег с краю. Он хотел забыть о происшедшем, но ему это не удавалось. Не мог он не думать о дедушке: «Может быть, он не умер, а просто спит...» Выходя из дома, он видел упавшие у кровати четки и осознавал всю бесполезность своих мыслей.

Он уже очистил от снега небольшую часть крыши, когда появился дядя Букар с граблями, но поднялся не на свою крышу, а пришел к нему.

— Дай-ка и я помогу тебе, — сказал он, глядя из-под своей белой лохматой папахи в глаза мальчику.

Больше он ничего не сказал, граблями в сильных руках сгребая к краю крыши и сбрасывая снег. Сегодня он не шутил и не говорил слова, ободряющие мальчика.

И на другие крыши поднялись люди.

«Увидев дядю Букара на нашей крыше, многие догадаются, что дедушка умер, — подумал мальчик. — Потому что он и не шутит, и не перебрасывается словами с теми, кто на других крышах».

На востоке небо осветилось алыми лучами. Но солнце еще не взошло. Большая река не шумела. О том, что время не остановилось, свидетельствовали лишь лучи, постепенно густеющие на краю неба.

— Здесь и оставь лопату, — сказал дядя Букар. — Мы пойдем к нам, перекусим и вернемся.

— Не хочу.

— Так не бывает. У всех у нас умерли дедушки. Ты сегодня весь день будешь на ногах. Нельзя не поесть, сынок. Пойдем...

— Но когда ты сбросишь снег со своей крыши?

— Позавтракаем, потом сброшу.

Мальчик пошел следом за ним...

День прошел быстро. Двор, как и вчера, заполнился людьми. Дедушку унесли на кладбище. Мальчику никто ничего не говорил. Вместе со взрослыми мужчинами, в их веренице, он пошел на кладбище. Но когда он попытался подставить руку (плечо не дотягивалось) под гур******с дедушкой, дядя Букар спокойно сказал:

— Отойди... Подставишь плечо, когда меня будут нести.

Мальчик был доволен своей выдержкой и спокойствием. Был рад, что смог вести себя, как взрослый мужчина. Он сдерживался и тогда, когда дедушку опускали в могилу. Впервые в жизни он заглянул внутрь могилы. Двое молодых мужчин укладывали дедушку, облачённого в саван, на правом боку в лакане*******, вырытом на дне могилы. Потом, когда в могилу стали опускать плоские камни, мальчик отошел назад. Он узнал, что тело дедушки накрывают камнями. Когда те двое вышли из могилы, мужчины стали по очереди бросать туда землю. Каждый из них минуту работал лопатой, потом отходил, положив лопату на землю, другой поднимал ее и тоже бросал в могилу землю.

— Бери, тоже брось, ты обязан, — сказал дядя Букар, положив лопату на землю.

Для мальчика оставалось тайной, почему лопаты кладут на землю, а не передают из рук в руки. Он несколько раз бросил мелкие и крупные комья твердой земли в уже наполняющуюся могилу.

Над ямой образовался продолговатый холм. На двух его концах поставили по плоскому камню. Сделав ложбинку на могильном холме, мулла Нурмагомед хотел было полить туда из кувшинчика, но вода не пошла — она замерзла. Дядя Букар сломал лед ручкой лопаты и отдал кувшинчик мулле. Нурмагомед полил в узкую ложбинку воду, потом повязал камень в изголовье белым лоскутом ткани. После этого он сел у изголовья могилы и начал читать молитву.

От молитвы у мальчика опять к горлу стал подкатываться ком обиды и скорби. Он старался, закрыв глаза, крепко зажать рот и сдержать вырывающиеся рыдания, что ему удавалось плохо. Заметив это, дядя Букар прижал мальчика к себе. Мальчик дрожал под его крепкой рукой.

— И такое бывает, сынок. Держись, — сказал он шепотом, чтобы не мешать молитве. — Ну-ка, брошу тебе на спину два комочка земли с могилы, тебе полегчает, отойдут твои горести.

Мальчик ничего не сказал, он боролся с подступающими рыданиями. От ледяных крошек земли, брошенных за шиворот, он задрожал еще сильнее. Из мальчика вырвался крик. Вздрагивая, он заплакал навзрыд. Но никто ему ничего не сказал. Молитва продолжалась. Все стояли, продрогнув, втянув головы в плечи, засунув руки в карманы, уставившись глазами в землю.

Мальчик убежал с кладбища. Ему было стыдно, что он не сумел заглушить рыдания. Он не смог бы подняться на Зеленый ток, там стояли женщины. Он пробежал по всему огромному Яблоневому саду, по нетронутому снегу, не разбирая дороги, и, оказавшись в таком месте, где его никто не видел, упал ничком и досыта наплакался.

Успокоившись, он почувствовал себя совершенно опустошенным. Не было ни единой мысли, ни ощущения, ни воспоминания. Словно внутри него, как и снаружи, лежал толстый слой снега.

— Вставай, сынок, надо идти. — От слов дяди Букара мальчик вздрогнул. Сильные мужские руки подняли и поставили его на ноги.

Мальчик опустил голову.

— Когда умер мой дедушка, я тоже плакал. Этого дела не надо стыдиться... Пойдем.

День клонился к вечеру. Сначала по склону Красной горы полосами сошли вниз облака, затем часть их поползла к Шалбуздагу. Потом опять пошел снег.

Вечером, когда люди в доме стали расходиться, мальчик опять заснул у печки. Бабушка набросила на него овчинную шубу. Ему приснился случай, который произошел с дедушкой на охоте.

По косогору, покрытому густым слоем снега, бежит заяц. За ним гонится лиса. Заяц стремится к дедушке. Дедушка смотрит удивленно: «Разве они не видят меня? Или ослепли, что ли, от снега?» Нет, они видят. Обессиленный от бега заяц бросился на руки дедушки. Дедушка выстрелил в воздух. Лиса исчезла ...

За окном всю ночь шел снег...

«Трудно быть мужчиной, — вот первая мысль, которая пришла в голову мальчику, когда он утром проснулся. — Для мужчин не должно быть легких дел...»

В жизни мальчика эта зима выдалась самой снежной. Потому она и не забылась никогда.

Снега, которые были потом, в следующие зимы, он не запомнил. Они приходили и уходили...

А снег шёл и шёл...

 

*     *     *

У мужчины, из окна городской квартиры окидывающего взглядом мир, где через много лет опять выпал густой снег, в глазах смешались радость и светлая печаль. Обилие и чистота снега унесли его в родное село тех далеких лет...

Большие снега, выпавшие, когда умерли прабабушка и дедушка, он никогда не забывал... От тех снегов он будто повзрослел, они научили его тому, как важно быть человеком и мужчиной...

«Приложив руку тебе к подбородку, очень прошу тебя, милое дитя, не прыгай с крыши», — говорит прабабушка. Он сквозь снег слышит её тихий, чистый и мягкий голос.

«Приложив руку тебе к подбородку, очень прошу тебя...» Тот, кто смотрит в окно, повзрослевшим узнал, что такими словами говорили герои Гомера. Тогда он вместе с радостью почувствовал и гордость.

Зайца, который на охоте бросился дедушке в объятия, он принес домой и позаботился о нем. Потом, когда прошли зимние холода, отпустил зайца на волю. После этого случая дедушка перестал ходить на охоту, а ружье подарил дяде Букару...

«В сердце человека в любой ситуации должна быть доброта, — сказал дедушка. — Вот такой урок задал мне заяц...»

«А может, снег?..» — хотел бы спросить его сейчас тот, кто стоял у окна. И был уверен, что получит ответ: «Снег тоже...»

«Нелегкое дело быть мужчиной, — подумал стоящий у окна. — Ответственное дело. Мужчина не должен искать легких путей, он должен идти по тому пути, какой открывается перед ним...»

Он теперь знал, почему дедушка позволял только бабушке (не позволяя этого даже своей дочери) брать его под мышки, чтобы посадить в изголовье кровати. Бабушка считалась его половиной, она была для него им самим, и получалось, что он сам садится в изголовье и тем самым сохраняет своё достоинство.

Он теперь понимал, почему мужчины на кладбище не передавали лопаты из рук в руки, а бросали на землю. Это означало, что нельзя передавать друг другу горе, оно не должно идти по цепочке, должно прерываться, чтобы не опутать всех собою. Брошенная на землю лопата как бы очищалась от него...

За окном идет снег...

Тому, кто смотрит в окно, кажется, что за занавесью падающего снега находится Шалбуздаг, который слышит людские молитвы, течет Большая река, на голых деревьях Яблоневого сада собираются снежные хлопья, на Зеленом току с гомоном катаются дети, на склоне Красной горы собираются облака... Там, в ауле, кто-то рассказывает сказки, оставшиеся после прабабушки... Там между снежинками парят души прабабушки, дедушки, бабушки, матери... Возможно, они подлетают и к этому окну, потом улетают обратно...

Снег не только очищает человека, от снега человек взрослеет и набирается ума-разума. Снег напоминает нам о том, правильно ли мы пишем свою жизнь, как бы обязывая писать ее только набело...

Снег идет...

Идет...

Идет...

 

* Шутку — женский головной убор, надеваемый под платок, чтобы закрыть волосы.

** Камбар — соленые в нарезанном или толченном виде съедобные травы (сурар и мята), употребляемые с простоквашей.

*** Сурар — высокогорное луковичное растение с острым вкусом.

**** Йирф — деревянная лопата для скидывания снега с плоской крыши.

***** Я руш — букв.: эй, девушка (дочка). Обычно старшие женщины так обращаются к младшим.

****** Гур — носилки, на которых везут покойника на кладбище.

******* Лакан — углубление на дне могилы.

Рейтинг@Mail.ru