Холм золы

Автор:
Хаджисмель Аджибеков
Перевод:
Петр Чекалов

Холм золы

 

Словно волны морские, не затихая ни на миг, переливаются в человеке мысли, чувства, воспоминания. Порой они сливаются в единый, мощный, пульсирующий в венах гул. И знаете, что это напоминает, дорогие мои братья и сестры? Мелодию Зули Ерижевой* «Когда мой любимый приходит ко мне», которую она божественно выводит на своей гармони.

Вот она раскрывает свой переливчатый инструмент, легкой зарницей проносится пальцами по клавишам, и пространство наполняется весенней музыкой возвратившихся птиц, плывущей поверх плещущей листвой зелени лесов. И где-то в дальней дали звук замирает на мгновенье, потом разворачивается и проносится обратно, легким дуновением задевая и волнуя верхушки деревьев. Мелодия становится тише, тише, кажется, она вот-вот прервется, но на каком-то последнем-предпоследнем вздохе волшебная игра пальцев намечает незримый переход, и вот уже мир кружится в вихревой пляске осеннего листопада, заволакивается и скрывается в дыму февральской метели! И до того задорно, мощно, темпераментно звучит музыка в груди, что из твоего сердца, словно с наковальни аульского кузнеца, густо сыплются яркие искры. И бесследно исчезают тучи, омрачавшие небо души твоей, мир преображается, и в сердце твоем, ставшем светлее и просторнее, выгибается дугой сияющая семицветная радуга. И успокаивается горный поток, бушевавший после обильной грозы, и его звучание наполняется небывалой нежностью.

И мнится мне: стоит возле неприметного ручейка девушка. И юноша, держа коня в поводу, приближается к ней. Цветы расстилаются по лугу, деревья замирают в ожидании чуда, и белые голуби возносятся в бездонную синеву. Молодые сердца соприкасаются и высекают искры. Искры парят над ними, оседают в волосах сияющими снежинками и взлетают в поднебесье! Все выше и выше, и там, на недосягаемой высоте, они слабеют, теряют яркость. Не в силах более преодолевать пространство, искры замирают и несколько мгновений висят в недоумении, а потом осыпаются звездами на влюбленных!

Ах, до чего прекрасна эта жизнь!

И снова Зули разворачивает свою гармонь, быстрее молнии пробегают пальцы ее по клавишам...

Зовет земляника, изнутри подсвеченная алым соком: сорви, попробуй! И молодые люди наклоняются к ягодам. И рассвет распахивает над ними свои жемчужные крылья и миллионами вспыхнувших росинок освещает дорогу любви, обнимает горы, целуя их в темя розовыми губами. Он прижимается к лесам, полям, разукрашивая их таким разноцветным опереньем, что невозможно глаз оторвать. И краски затевают игру: белая вальсирует с красной, а остальные становятся в круг; зеленая хлопает в ладоши, розовая играет на свирели, синяя забавляется трещоткой.

Ах, как изумительна жизнь!

И снова Зули развернула гармонь, и всевластные руки ее трепещут над клавишами.

Запряженный парой коней трамовской породы, подлетает к непримет­ному ручью фаэтон. Златоликий и Златоволосая садятся в него, кони срываются и несутся вихрем. Комья земли из-под их копыт галочьей стаей повисают в воздухе, раскаленный пар, вылетая из ноздрей, опаляет травы. Золотой фаэтон прорезает равнину, пересекает лес и уходит в горы. А свирель выводит нескончаемую мелодию, а песня жизнеутверждающим гимном звучит над землей, и Земля кружится в вихревом танце, и жизнь представляется такой умиротворенной, будто нет в ней больше ни зависти, ни распрей.

Ах, разве можно пресытиться такой жизнью?!

Потом все замолкает, Зули заканчивает свою игру. Нет, я не так выразился: плененный музыкой человек еще какое-то время находится во власти божественной игры, мелодия все еще звучит в его ушах, вызванные ею образы все еще витают у виска, воодушевление продолжает будоражить кровь в венах мощными волнами. Оставшиеся в невозвратной дали картины снова оживают в памяти и кружат голову в сладчайшей истоме. Человек стоит покоренный, безмолвный. И когда он, наконец, вырывается из видений, наступает полная тишина.

Мелодии, способные вызвать такую игру воображения, — национальное достояние, духовное богатство народа, сопровождающее нашу жизнь от рождения до заката, словно родовое тавро. И пусть не скудеет это богатство, пусть украсится и возвеличится еще больше тавро нашего времени!

Иной раз душевные волнения, ощущения, мысли, воспоминания преображаются в слово, превращаются в легенды и сказания. И это самое удивительное, что может быть на земле, потому что такие повествования останавливают время, сохраняют и раскрывают думы и чаяния, обиды и переживания старших поколений, восстанавливают дела и события давно минувших дней. Таким представляется мне и фрагмент из записей Хаджихасана. Вот он лежит передо мной.

«И сегодня прошлое настигает и угнетает меня. Вечером я взял свою кизиловую палку и вышел на улицу. Я шел туда, куда влекло меня сердце. Вот и наш холм золы. Слово “вот” здесь неточно, ведь холма уже нет — на его месте давно стоит аульский клуб. Тут когда-то находилось наше подворье, а клуб построили после того, как нас выселили из дома.

На всю жизнь впечатался тот день в мою память. Посадили нас в телегу и повезли. И пока мы проезжали через весь аул, до самого поворота я оглядывался, и взгляд мой все время упирался в курган, курган из той золы, которую много лет подряд высыпали мы, наши отцы и деды. Наш холм был выше других, потому что предки наши одними из первых поселились в этом ауле. В основании кургана еще лежала зола из их очага. И этот, обычный с виду холм, вбирал в себя прожитое и пережитое ими: радости и печали, невзгоды и счастливые мгновенья, мечты о лучшей доле и возвышенные стремленья; и то, что они прожевали, но так и не проглотили, и то, что они могли бы прожить, но так и не сумели... Всё-всё, чем была наполнена их жизнь, сошлось для меня в этом сером когда-то, но потемневшем от времени зольном кургане.

Мы еще не доехали до поворота, когда обернулась мама и, проследив за моим взглядом, сказала: “Дети, запомните эту картину. Кто знает, как сложится жизнь, удастся ли нам когда-нибудь вернуться сюда”. Возчик с наганом на поясе обернул к нам уродливое лицо, злобно оглядел, ухмыльнулся, обнажив желтые хищные зубы, повернулся к лошадям и рыкнул: “Но-о! Трогай!”

Возвратился лишь я один. Бедную нашу маму, и брата, и сестер, и жену с тремя детьми приняла в себя сибирская земля. А я со сдвинутыми четырьмя костями** вернулся на родину, заново отстроил домик, но пережитое до того истрепало сердце, что я больше не обзавелся семьей, провел отпущенный мне срок и встал у врат загробного мира.

И вот теперь я пришел посмотреть на наш зольный холм. Его уже давно не существует, срыли и построили клуб. Да, вот здесь возвышался над другими наш холм. Сюда сносили мы золу из нашего очага после того, как мама готовила нам мамалыгу, хлебцы из проса, протапливала масло. Сюда же сносили мы остывший жар дедушкиных сказок и былей. Память об отцах наших отцов воплотилась в этом холме, в нем же отпечатались и наши судьбы. Не пойму, чем не приглянулись они, кому мешали? Не было в нашем народе проклятий горше, чем “Чтоб твой очаг потух!”, “Чтобы дым перестал возноситься над твоей трубой!”. Это и приключилось с нами.

Мерные волны воспоминаний, долго щемя сердце, унесли меня далеко. К домику своему возвращался я глубокой ночью, напевая про себя сочиненную мной песню, где говорилось о старости, седине, об ушедшем из очага тепле. Мир безмолвствовал вокруг меня, лишь слабо тлела вдали одинокая Утренняя звезда. Взглянув на небо еще раз, я понял, что ошибся: то была Звезда абазина***.

Ах, какая досада! И зачем она повстречалась мне в эту пору? И зачем я взглянул на нее?! В удрученном состоянии я приближался к дому, а обманчивая звезда все не выходила из моей головы.

Да, живы еще в моем народе и слово, и песня, но срыт наш зольный холм, и над тем местом, где он когда-то возвышался, подвешена в небе звезда, обманувшая абазина, мигает и следит за нами».

 

* Ерижева Зули Джамботовна — известная в Карачаево-Черкесии абазинская гармонистка, заслуженная артистка РСФСР; сохранила более 50 народных песен и мелодий.

** Абазинское идиоматическое выражение, обозначающее крайнюю степень истощения.

*** В звездной символике абазин присутствует Утренняя звезда (АшыйачIва). Абхазы называют ее Звездой абазина. По легенде, абазин, заночевавший у абхаза, встал со звездой, приняв ее за Утреннюю, и собрался в дорогу. Как ни убеждал хозяин, что это не Утренняя звезда и что до рассвета еще далеко, абазин отправился в путь и погиб. В рассказе обыгрывается абхазская версия названия звезды.

Рейтинг@Mail.ru