Закалённое сердце

Автор:
Наталья Синицкая
Автор:
Валентина Кондратьева

Poluudittu syväin

 

– Hilku! Kus olet, kunne myös peityit? Tule illastamah, eiga et huomei lähte Piiterih eskimuo syömäh!

Hilku seizoi bul’čukal tervupuččilluo, pienil käbäzil ripui pučin reunas. Käit tartuttih sagieh mustah tervah. Häi kačoi puččih, kus mustotti sagei läpettäi tervu. Oli struasti painua puččih valgei piä.

– Olgah, en tänäpäi! Ajelen Piiterih vie valgeipiänny, a sit vältämättäh se roih azuttu!

Muamo vie kerran hol’ahutti tyttyö kodih.

– Jo juoksen! kirgai pieni Hilku.

Juosta oli hyvä, ga pienet kämmenet da sormet sissäh tartuttih puččin reunah, ga odva sai kiškuo. Bul’čukku hail’ahtihes, tyttö pakui olgitukkuh. Sih oli puistettu vahnat ollet postelispäi. Hilku pyhkäldi käit rindah. Valgies pluat’as ruskiet kukkazet ruskotettih vai tuanpäi, ezi oli kai tervutačmois. Hilku viippai käil, juostozil karahtih pertih.

– Hospodi, Suuri Jumal! Mi tämä pöllätyksii täh tuli? pačkahtih muamo.

Tuatto vai muhahtih da sormel lipahutti tulla rinnale.

Hilku ylen ruttozeh istuihes tuatan polvel, a tuatan kämmen jo silitti hänen valgiedu piädy.

Muamo höčötti, čakkai:

– Nimittustu sinul Piiterii, nigo eskimuo, ni gostinčua! Stolan jalgah liegah!

– Olgah, mammi, älä kiirehtä tyttyö čakata. Hilku sanou, mis on dielo, virki tuatto.

Hilku nosti korgieh piän, koval iänel, kui puolen igiä elänyh ristikanzu kalahutti:

– Kai minun hermot söi tämä minun valgeipiä, valgiet tukat! Kaikin riäzitetäh: “kannatespiä”. Yksikai painan piän tervupuččih, roijah mustat tukat. Minul Matti velli sanoi.

Muamo dai tuatto kačottih hel’l’ah silmil pieneh tyttäreh. Piä oli istin kannateksen tazaine.

– Kuldaine sinä, mieletöi vie olet, et ellendä, sinul ollah kaikkii čomembat tukat. Toizil ei ole nengostu, sendähgi riäzitetäh. A Matti šuutkah sanou, sežo riäzittäy. Sinä kačo, mittumat ollah tukat hänen neidizel Lempil? A…? silittajen piädy saneli tuatto.

– Ga minun jyttyzet!

– Nu vot, oldas mustat tukat, Matti ajeluttas händy pyöräl?

Hilku nosti sinisilmät tuattah:

– Ei se ajeluttas! Minä näin kerran, hänen pyöräh puašihes Tuhkazen Aino. Ei ottanuh, sanoi gu ratas puhkei. A minä tiijän ei se puhkennuh, palazen peräs Lempi istuihes pyöräh. A Ainol piä muzavu!

Hilku hyppäi tuatan polvelpäi zirkalon edeh, otti sugazen, sellitti tukat, pyörähtihes da kalahutti:

– Minul “kannatespiä”, a heile tervupuččih painettu! En enäm varua riäzitändiä. Mammi, pluat’an minä iče pezen.

– Pezet, pezet! Läkkä enzimäi käit kuavičemmo, pezemmö. Eiga moizien käzienke huomei ei ni junah laskieta.

 

*     *     *

Meni 1929 vuozi. Kat’oi školan loppiettu 7 kluassua, jo vuvven ruadoi n’an’kannu opettajien perehes.  Son’a loppi 7 kluassua, lähti opastumah kursiloile kluban ruadajakse. Van’a lähti 7 kluasah, Matti – 4 kluasah Helkil 25. ligakuudu roih nelli vuottu.

 – A tänäpäi on pyhänpäivy! Helki avai silmät, händy nostatti sirenin oksu, kudai krabaitti tuulel ikkunua. Ikkun oli avvoi, lämmin tuuli lykkäi lattiel kolme sirenin lehtie. Pertispäi nenäh tuli magei piiruan duuhu.

– Mammi pastau piiruadu! Midä nikedä ei kuulu? Myös menuu  jatettih, ei otettu kartohkua kaivamah!

Hilku ikkunaspäi heityi zavualimel, hyppäi mual, ruttozeh juoksi krinčoil, čökkäi jalgah Matin kalošat, otti poimičun da lähti hihtämäh ogrodahpäi.

– Matti, kačo, abuniekku tulou! kirgai Van’a.

– Mikse minun kalošat panit jalgah? Kai lijastat! Kui sit minä školah lähten? Mene kodih! sanoi Matti–velli.

– Mene kodih, mene, avvuta mammilles, sinä häi olet emändy, mammin abuniekku, sanoi tuatto.

Hilku seizoi piendärel. Vellet kiistah kerättih dostaliloi kartohkoi. Tuatto keräili hangol korzii pienih tukkuzih:

– Anna kuivetah, sit voibi poltua. Kačo jo kai, lähtemmö piirualoil! Kui sie mammis sinuttah ehtiu pastua!

Hilku ruttozeh kiändi kalošat järilleh, vai valgiet tukat läikyttih päivypastos.

Muamo huarotti silmät:

– Kuspäibo sinä? Kui pihal piäzit? Myös ikkunaspäi?! Äijygo pluat’ua jo revitit?

– Mammi, sinul ei ole aigua tyhjih paginoih! Mužikat jo loppiettih, a piiruat, kus? Anna vai minä avvutan voidua.

– Vai olet pieni reboi! Valgei reboi, muhahtih muamo.

Tädä aigua, tädä kuldastu aigua, Hilku rubieu mustelemah da mustelemah…

 

*     *     *

– Kat’oi, na minä sinul toin gostinčua, kačo mittuzet ollah n’amut, on ruskiedu, kieldastu pompassi. Syö, minul jo ei himoita. Syö, dai paranet!

Kat’oi laihazel, valgiel käil pani yhten pompassizen suuh:

– Passibo, Hilku! Älä vai itke, minä paranen! hil’l’al iänel sanoi Kat’oi.

Hilku ylen äijäl suvaičči Kat’oidu. Häi oli vagavu da luaskavu, čoma neidine, pitky turbei kassu, čopakko. Suvaičči lapsii, sendäh lähti n’an’kakse, gu Son’a loppou opastuksen, sithäi lähtöy opastumah gu vois ruadua lapsien päivykois.

Ga ylen lyhyt igä oli annettu eliä Kat’oil. Talvikuul 1929 vuvvel Kat’a kuoli. Hilku itki, mikse Kat’oidu pandih muate vilul sarual, pakkazel.

Häi itki da kirgui:

– Pangua hänel hot šussi kattiekse, häi kylmäy läbi. Mikse työ etto ellendä?

Velli Van’a katoi pokoiniekan turkil. Sit vaste Hilku alevui da voidih lapsi uinottua. Pereheh rodih suuri kaduomine. Igävy oli kaikil.

Jälles Kat’oin kuolendua tuatto rubei silmynägevin sulamah kui tuohus. Vikse igävy söi hänel sydämen. Vuonnu 1930 enne kartohkan kaivandua tuatto viettih kalmižemual. Tuuturin Kiriköllyö Rikkizen pereheh, perehen elokseh, tuli ylen levei mustu juno.

 

*     *     *

Hilku puaksuh kuuli muamaspäi čakkavon Van’ahpäi:

– Kus otit movvan kävellä leskiimyöte? Pidäy akku – nai iäres! Kaimuat oman piän.

Van’a vai muhizi, ojendi Hilkul käin:

– Hilku? Elostatgo vie? Nu, kačo, mittuzen tytin sinule toin! Ombele hänel sobua.

Da, tytti oli čoma, kai oldih valgiet tukat. A soba pidäy ommella, tytti oli Nastoi–alastoi.

– Oh! Olisgu Maikki–čikko lähembi, häi maltas ommella, nepremenno ombelis, dumaičči Hilku.

Tänäpäi muamo ei čakannut Van’ua, häi istui stolantagua lippu käis, pyhkeli silmii paikazel.

– Van’a? Konzu ajat?

– Huomei, mama.

– Van’a–veikki! Kunne sinä  ajat? hyväs mieles kyzyi Hilku.

– Armieh veikkii otetah! Älä tiijä nimidä, Hilku, moločču, älä pahua mieldy pie. Van’a–traktoristu, roih Van’a–tankistu! Kolme vuottu terväh viukahtettahes!

Hilku n’upsistui:

– Kolme vuottu? Kui hätki?

– Roih gu tämä päivy! Pikkaraine minun čikkoine!

Mammi, älä itke, vie häi toinah hos pieni loma annetah, tulen kodih kävymäh.

 

*     *     *

– Midä tyttözet abuh go tulitto? kyzyttih naizet kolhouzan lehmien lypsäjät.

– Pidäygo abuu?

– Nu gu tulitto, ottakkua rengizet, omat lehmät herkynännizet tiijättö, lypsäkkiä.

Hilku da Jeva hyväs mieles avvutettih naizil, sit net annettih heile konzu mi kopeikua.

Konzu lapsil kerdyi 50 kopeikoin, hyö voidih ajua Piiterih syömäh eskimuo. Bilietty pojezdah yhteh agjah maksoi 5 kopeikkua. Piiteris sai syvvä kaksi eskimuo da vie tuli magei n’amukukkine keppizes.

Piiterih ajetah, ostetah omat ostokset Varšavskoil vokzualal, da järilleh. Se oli suuri ilo Helkil da Jeva–podrugal.

 

*     *     *

Et sano, oli Rikkizen perehes i valgiedu junostu, vai hyö oldih aijia kaijembazet mustii. Ei vie ni ken smiettinnyh, mittuine beda on tulemas.

Matti kesken ruaduo tuli kodih:

– En voi nimidä, nostin jauhohuavon, tabai vačas.

Muamo ellendi, vačanke ei pie hätkešköitiä.

– Hilku mene, juokse kuču dohtori, juokse mi on vägie.

Matti otettih bol’ničah, azuttih leikkavus. Hänel oli puhkennut apendiks.

Pidi azuo vie toine leikkavus, ga parandustu ei tullut. Matti kuoli nellän päivän peräs kylmykuul.

Hilkul mua lähti jalloin al, häi heitti syöndän, häi ei tahtonnut nikedä nähtä. Häi kaimai kai, häi kaimavui iče.

Muamo sežo oli gu hämäräl piäh iškietty.

Hyö ei nähty toine tostu, oldih gu sogiet da kuurehet.

Hilku jo tostu nedälii ei ollut školas. Mi aigua vie ei kävynnys, gu ei tullus heile kodih tansijoukon piälystäi.

– Hilku, kuule vai minuu. Sinä häi suvaičit Matti, kuundelit händy. Dai häi sinuu suvaičči, tahtoi gu sinä hyvin opastuzit. Mustat, häi kävyi konsertoih, oli hyväs mieles gu sinä nerokasti, čomasti tansit.

A midäbo nygöi? Sinul pidäy piä–aihine tahto panna da azuo kai kui Matti tahtoi. Se on muga, Hilku?

Hilku oli vaikani, otti školakaššalin, siepäi sai ruskien ribuzen da sidoi kaglah.

– Toini Karlovna! Minä huomei tulen školah.

– Vot moločču tyttö! Minä tiijän, sinä olet moločču!

Muamo sebäi Hilkun, silitti piädy. Hyö mollei gu havačuttih. Elos jatkuu, pidäy eliä!

 

*     *     *

Hyvin vai pahoi – elos meni.  Nygöi Hilku puaksuh oli kois yksinäh, toiči monin päivin. Muamo oli kävelyksis, leibypalan ečos. Silmynägevil puolettih saruas hallot, lehmäl ei ollut kylläl heiniä, puolet kartohkoi jiädih kaivamattah. Elos paheni yhteh silmän lipahukseh. Hilkul oli žiäli lehmiä, tahnut vilu, heiniä vähä. Häi kävyi pellol eččimäh lumen al olgie, häi musti, sygyzyl sinne jiädih olgi suattozet.

Rinnal Hannola–hierus elettih muaman Son’a–sizär Adam Tuuga ukonke. Heile omua lastu ei ollut. Elettih ylen hyvin, kodi oli suuri, čoma, piettih žiivattua. Hilkun hyö ylen äijäl suvaittih, ainos kučuttih gostih. A jälgi aijal, gu Hilku puaksuh rubei kävymäh, sendäh gu kois toiči ei ollut ni leibiä murustu. Son’a da Adam ylen äijäl tahtottih ottua Hilku tyttärekse, ga Hilkul oli žiäli muamua da lehmiä.

 

*     *     *

Muamo da Hilku pastettih piirualoi.

– Nu vot, Van’a tulou niittämäspäi, a meile jo palavat piiruat.

– Da! Čuajun juommo, minä lähten šiblon heinät, anna raviembi kuivetah, kuni on hyvä siä, sanoi Hilku.

Ukseh karahtih Van’a:

– Mammi, Hilku – voinu! Voinu zavodihes! Nemsu nellän aigua tänäpäi tuli rajas piäliči.

Pihal kuului rahvahan mäly, iäni, itku… Hilku juoksi pihale, sit järilleh pertih. Hänen piäs juostih mielet, a kuibo nygöi hänen hyvät kezähuolet i häi hilläzeh kyzyi:

– A minä Moskovah lähten?

Van’a koppai Hilkun olgupiälöis:

– Lähtet, lähtet, voinu ei hätkie mene, meijän armii on vägevy, ajetah terväh nemsat rajan tuakse.

… Mammi, älä itke meijässäh nemsu ei tule. A minul pidäy juosta ruttozeh sel’sovietah, keräkkiä midägi keräle, onnuako sen tervyvveh kodih en tule.

Muamo da Hilku, gu račoit tartuttih Van’ah, itkunke juoksi sih El’vi.

– Hilku, ota, aleita lapsi. Muamo, keriä vähäine, hammaspalaine…

– Da, da Van’a! Minä ruttozeh, minä keriän… Midä kerätä…, mih panna…?

Yhtelläh kuda–midä kerättih reppuh. Van’a koppai sen olgupiäle da suuril askelil lähti loittenemah koispäi. Saigo sit tiediä, gu häi loittenou igäkse.

Yhteh čuassuh kai lomahtih, katkei, i moine jygei paino heityi olgupiälöle.

Hilkul tuli mieleh, hänenke oli nenga, konzu kuoli Matti. Muga nygöi mua kulgi jalloin al, häi ei voinut itkie, ei pidänyt ni syvvä, ni juvva.

 

*     *     *

22. elokuudu myös hieruh nouzi äry. Tämä äry oli jo nemsan äry, hieruhpäi ajettih motosiklat, mustu šliehku kulgi vuores alah.

Sinäpiän nemsat otettih hierun omih käzih, nygöi hyö oldih ižändät. Kerras vai tuldih hieruh, kai rahvas kerättih keskihierun pihale, ei kačottu ni vahnah, ni nuoreh. Käskiettih kommunistoi seizattuo eriže rivih. Ei seizatunnut ni ken! Sit kolme–nelli nemsua käydih joga toizen edeh da koval iänel kyzyttih:

– Kommunist?

– Kommunist?

Nemsat pandih elämäh kodiloih. Rikkizen kodih sežo pandih läs 15 hengie. Muamo tyttärenke mendih aittah, kuni lämmin, ga sai eliä.

Sit kačo telmettih tulokkahat hierus! Kirruttih omua: “Hai Hitlerua!” Päivän aloh ei jiänyt ni yhty kanua, ni kukki, kaikil piät sekittih.

Ehtypuolel  hierus jo seizottih pitkäl matkal ambujat puuškat, yksi seizoi Rikkizen saraiseinan myödäh. Ielleh suuren Karlilan hieruh nemsat ei mendy, sih azetuttih sit i oldih.

Algu aijal Hilku varai, joga kerdua kipsahtelih, konzu ammutih puuškis, kodi häilyi da säriži. A sit harjavui, dai julgeni. Hilkul oli 16 vuottu, a hänel sai andua vuottu 11, laihaine, valgeiverelline, pienikazvoine häi oli vie gu lapsi. A iče häi smeknii, gu häi on kommunistu, hänel oli jo komsomol’skoi biliettu. Häi sen ehti havvata koin salvomen al nemsoin tulendupiän, jälles sidä gu hyö ečittih kommunistoi.

 

*     *     *

Pojezdu vedi heidy Germanieh Dansig–linnah, sit ielleh Doičeinlan linnah luagerih. Sie hyö ruattih nälgähizet, ribuhizet, reduhizet, puukolodkat jallas, viettih tuačkoil hiekkua, rakendettih raududorogua. Elettih barakois, muattih pal’l’ahil palattiloil, syötettih – syömine oli jauho vedeh pieksetty.

– Mammi, viego myö tiäpäi piäzemmö iäres, vai tänne kuolemmo? Kačo, joga huondestu pokoiniekkua kannetah.

– Piästä pidäy! Terveh meijän voitetah nemsu! Kačo, ielleh meijän hieruu ei piästy, pagoh lähtiettih. Voitetah meijän, dai meidy piästetäh. Vai pidäy uskuo.

 

*     *     *

Syvyspuolel plennoloi otettih ruadoh pomeššiekat. Hilku muamanke puututtih pol’akku–pomeššiekalluo. Sie kaivettih kartouhkua, ruokittih ovoššiloi, muamo lypsi lehmii. Emändy mieldyi ruadaih dai otti suvaija, syötti da juotti.

Oli hyvä lämmin siä, Hilku pihal valličči kartouhkoi. Häi kuuli hil’l’an Hankan kučundan. Tyttö nosti piän. Emändy seizoi aijalluo da viiputti Hilkul käil, tulla hänellyö:

– Hilku! Hilku! Juokse ruttoh tänne!

Čuhku–iänel virki naine:

– Kačo, ken myös tuli susiedoilluo!

Susiedu oli saksan bohattu pomeššiekku. Pihah azetuttih kaksi mustua läpettäjiä mašinua.

– Kačo, Hilku! Kačo hyvin! Kačo ken tuli!

Enzi mašinaspäi lähtiettih kaksi miesty mustas voijennolois formas. Toizes lähti vie yksi. Se avai mašinan veriän, mašinaspäi heityi mies mustas kost’umas. Hänel ei ollut vojennoidu formua, se lähti ruttoh astumah kodihpäi, peräh matkattih kaksi vojennoidu, a yksi, kudai avai veriän jäi seižomah mašinalluo. Mollembis mašinois istuttih šouferit.

– Hanku? Ketbo nämmä? Midä tänne tuldih.

– O–o–o! Hilku! Tämä mies täh taloih puaksuh kävyi! Jo ennevoinua oli ei yhten kerran!

– A kudai? Kudual veräi valmehekse avattih? Da?

– Da, Hilku! Tämä on Adol’f Hitler!

Hilkun selgiä myöte juokseldi vilu.

– A midä hyö kaikin ollah mustas sovas? Kuoli ken susiedois?

– Ei ni ken kuollut, moine heile on sovan formu. Hilku, olis kävvä, kyzyö sinuh niškoi, toinah Hitleri sinuu žiäleičis, työndäs välläl?

– Oi! Hanka, vai sidä älä luaji! Minul vie häi on muamo, a midä barakas sit sanotah toizet?

Hilku vaikastui. Hänen nuores, valgies piäs kiehuttih mielet. Kui häi voibi lähtie välläle, kunne välläl? Häi vuottau, gu meijän voitetah voinu, häi piäzöy omal mual.

Hilkul oli diivo, gu tämä oli Hitleri, häi ičekseh smietii:

– Ga ei ni suuri moine kazvol, hongoine, pienet usat! I tämä mies algavui voinan? Hänentäh kuoltah rahvas? Paloi heijän hieru, kodi? Voinal ollah Van’a, Son’a, Pekka! Häi rikoi kai, midä oli mietitty Hilkul elokses!

Se ristikanzu on täs! On rinnal, tuli gostih, syöy, juou, konzu toizet kuoltah nälgäh!

 

*     *     *

“A briha toven čoma, muamo pravvan sanoi, smietti Hilka. Matti on kai čomembi Heikki!”

Ga Hilka ei pidänyh piäs brihoi, hänen piäs oli yksi Karjal, dai oli häi vie ihan lapsi.

Ičel peräh, Lohjal, häi rubei suomen neidizis kuulemah: “Ryssän huora…” Häi ei voinnut tiediä mi se on. Ga ellendi, se midätahto paha. Hilku lähti kirikköh da sanoi papil, gu händy riäzitetäh, gu häi ei rubie sidä tirpamah, häi ei heidy varua, häi varuau jälgii, gu hyö ollah val’l’al, a häi on plennoi.

Pappi hyvin kuundeli da sanoi:

– Moločču Hilka, gu tulit kirikköh da sanelit oman bedan minule, a minä sinul sanon muga. Älä heidy kuundele, sinä et ole moine. Sinä olet tyttö ylen čoma, hyö varatah, gu heijän brihat ruvetah sinuh kaččomah.

 Hilka tabavui da sanoi:

– Ei pie minul nimittuzi brihoi, ni heijän, ni toizii, minä tahton vai Karjalah.

– Karjalah? Ken sinul sie on?

– Maikki–čikko, pienen El’vinke da Ailinke.

– Sinä yksin sinne lähtet?

– En. Muamanke!

Pappi oli vaikkani, a sit sanoi:

– Karjalas on voinu. Vuottakua kodvaine lähtendänke. Täs on rauhu, a sie ammutah.

Hilka sanoi papil kiitokset da punaldihes iäres. Ammundua Hilka ei varannut, häi jo kuuli dai nägi ammundat. Häi varai, gu ei tirpa nyhtiu niil suomen tyttölöil kasat.

 

*     *     *

Jällel elokuvua brihat siirettih seinien myödäh istundusijat. Soitto jo soitti. Tansiloih kävyi nuorižuo dai vahnembi poivi. Tansittih valsii, kadrielii, suomen polkua, vie oli tansi riivattu. Hil’da tansii ylen čomasti da häi ei jiänyt ni yhtes tansis. Suuren lomunke uksi kluubah avavui kahtaleh, kaksi nuordu miesty karahtettihes keskilattiel tansin aigua da mi oli heile vägie kirratih:

– Voitto! Voitto! Voitto. Voinu loppih! Nemsu perretty!

Hil’da puutui olemah yhten brihanke rinnal. Briha koppai hänen yskäh, da pyöritti. Sit kaikin juostih pihal, sie oli sežo rahvastu. Kaikin sebäiltihes, ukkailtihes, kengo itki, kengo nagroi. Rahvas avattih ikkunat. Sen mostu iluo Hil’da vie ei nähnyt. Se oli pruazniekois – pruazniekku. Se oli kaikis päiväs päivy, Voittopäivy!

 

*     *     *

Vuvvennu 1948, 9. kevätkuudu Hil’da sai  enzimäzen tyttären Gal’an, kahten vuvven peräs Val’an, vie kahten Man’oin, sit Tan’an da yhtelläh poigazen Van’oin.

Elä hyvin, elä pahoi, aigu menou ravieh! Vaste, ei buitogu ammui tyttö enzikerran tuli Issoilah Mišan taloih.

Enne uuttu 1947 vuottu briha tuli otti tytön, gu mennä kirjah, Miša punaldi andilahan turkih istuttih korjah. Konzu ženihu azetti hevon omah pihah sanoi andilahal.

– Muamo minul on kuldaine, häi sinuu obiidi ei ni konzu da ni kelle ei anna abiidie. A tuatto sidä i kaččou, vai olis kedägi n’okata. Minä sanon sendäh, gu sinä tiedäzit. Olizit valmis!

– Minuu n’okata? Ohoh! Minä iče n’okkuan, älä kačo pikkarazeh.

Nemsoi en varannut, suomelazii en varannut! Nikedä en varua!

– Sinä minul olet moločču, tiijä, minä sinuu ylen äijäl suvaičen, ni kelle en anna obiidie.

Miša Hil’danke harpattih pertih. Muamo obrazanke vastai lapset, tuatto seizoi rinnal. Muamo kolme kerdua azui obrazal ristuo molodoloin ies da šupetti malittuu, tuatal särizi pardu, häi sežo šupetti.

 

*     *     *

Ga muga oli lepitty, gu tapahtui sanomatoi kaimavus. Hil’da odva hiiveli, käveli, ripui seinis. Kolme armastu lastu, kudami suvaittih, akkiloitih, Miša da Hil’da kaimattih, kaimattih ainopoigaine Van’oi. Tuatal se meni läbi vačas. Midä sil ruat? Kui panet kain vastah?

Sil 1955 vuvvel tuli viesti, gu Van’a on tapettu voinal. Gor’a oli kaikil. Rikin pereh, Hil’dan pereh myös pieneni. Ga pidi myös kai väit kerätä da eliä ielleh. Vuonnu 1957, 3. pakkaskuudu Hil’da sai tyttären. Konzu tuatto lähti linnah ottamah tytöl nimie, kyzyi:

– Val’oi, Man’oi mittuzen nimen otammo tytöl?

Sizäret yhteh iäneh:

– Gal’oi, Gal’oi!

Vuonnu 1958, 7. kezäkuudu pereheh rodih Nad’oi. Ga kui poijattah?  Vuonnu 1962, 21. heinykuudu Hil’da sai Tol’a–poijan. Hyväl mielel ei ollut rajua!

Mišal oigei käzi hot’ i oli niistii, ga hänel kai ruado käzis lähti. Häi oli korgei kazvol, vägevy mies. Oli miehis miesty olemas, ga Mišah ei ni ken ruohtinnut tartuo. Häi oli rohkei, sulavu, hyväsydämelline ristikanzu. Ylen äijäl suvaičči lapsii, lapset händy. Häi ainos sanoi:

– Lastu nikonzu ei pie pergua! Lastu pidäy nevvuo! Nevvuo rauhasti, hyväl sanal. Sit häi ellendäy.

Ruadoi häi spluaval, kolhozas kladovšiekannu, souhozas rakendajannu.

Mišal pyzyi käzis kirves dai stoikku, pila dai hango, oigiruagu dai oraine.

Häi suvaiči jogirannal oigittua. A oraine käis oli ei yhten kerran mi pidi pohittua kuatančua, lapsiartelin kazvattajes? Ga oli birbii vietty! Häi ei kaččonut leboaigah, häi ruadoi gu suaja liigu kopeikku lapsien kazvattajes.

Miša da Hil’da pandih kai väit, gu kazvattua da opastua lapset. Hil’da Mišanke elettih 40 vuottu. Miša läževyi da kuoli 1987 vuvvel 8. sulakuudu.

 

2009 vuvvennu 9. ozaskuu:

– Kuibo elät, Hil’da Petrovna?

– Hyvin elän, vai vahnus tuli, jo 83 vuottu on. Viizi lastu kazvatettu, opastettu. Kaheksa on vunukkua, kaheksa pravovunukkua. Midä vie pidäy?! Kaikkie oli elokses, nygöi vai mustele!

– Musteletto, ga sit itkettö?

– En itke! Minä vikse kai kyynälet itkin pitkän ijän eläjes. Syväin poluudittu!

Elos hyväzesti hänen poluudii!

– A mittuine sinul olis piätahto.

– Gu ei olis voinnua, gu kai rahvas elettas rauhasti!

Kai oldas tervehen!

 

P.S.

Tämä on meijän mammin igälangan pala, nelläs da nelläh kymmenessah. Puolendua pidi, a ližätty ei ole ni näppi, ni yhty tippastu. Ielleh sežo kebiedy elostu ollut!

Meile, hänen lapsil, vunukoin on suuri hämmästys, kui häi, pieni naine, omil käzil olgupiälöil voi kai kandua? Muassah hänel kumardus! Muassah kumardus tuatal! Kačo heidy Suuri Jumal da vardoiče!

Закаленное сердце

Повесть

 

— Хильда! Ты где, куда опять подевалась? Иди ужинать, а то не поедешь завтра в Питер эскимо кушать!

Хильда стояла на чурке возле смоляной бочки и маленькими ручками держалась за ее край. Она смотрела в бочку, в которой блестела черная густая смола, и никак не могла решиться окунуть туда свои белые волосы.

— Ладно, не сегодня! Съезжу в Питер со светлыми волосами, а уж потом обязательно сделаю то, что решила!

Мама еще раз позвала дочку домой.

— Уже бегу! — крикнула Хильда.

И побежала бы, да только маленькие ладошки и пальчики так крепко прилипли к краям бочки, что едва удалось их отцепить. Бочка пошатнулась, девочка упала в кучу соломы, туда, куда вытряхнули старую постель. Хильда вытерла об себя руки, и теперь на белом платьице красные цветы виднелись только сзади, спереди все было в смоляных пятнах. Хильда махнула рукой и побежала к дому.

— Бог мой, Господь Вседержитель! Это что за пугало? — вскрикнула мама.

А папа только усмехнулся и пальцем подозвал к себе.

Хильда проворно взобралась на колени к отцу, и он стал гладить ее белые волосы.

Мама все не унималась, ругала дочку:

— Никакого тебе Питера, никакого эскимо, никаких подарков! К столу привяжу — будешь сидеть!

— Ладно тебе, мать, не спеши дочку ругать. Хильда объяснит нам, в чем дело, — сказал отец.

Хильда высоко подняла голову и громким голосом, как полжизни проживший человек, сказала:

— Все мои переживания из-за этих белых волос! Все дразнят меня «сметанной головой». Все равно макну голову в смоляную бочку, тогда волосы будут черные. Так мне старший брат Матти сказал.

Мама и папа с нежностью смотрели на маленькую дочку. Волосы у нее и впрямь были белые, как сметана.

— Золотая ты моя, неразумная, не понимаешь, что у тебя самые что ни на есть красивые волосы. У других таких нет, потому и дразнят. И Матти в шутку сказал, тоже дразнит. Ты вспомни, какие волосы у его Лемпи? А-а, то-то же! — гладя девочку по голове, объяснял отец.

— У нее волосы как у меня!

— Вот то-то и оно, были бы у нее черные волосы, разве он катал бы ее на велосипеде?

Хильда подняла на отца синие глаза:

— Не катал бы! Я видела как-то раз, с ним покататься просилась Айно Тухканен. Он ее не взял, сказал, что колесо спустило. А я знаю, не в колесе дело. Немного погодя он Лемпи на велосипед посадил. А у Айно волосы темные!

Хильда соскочила с коленей отца и встала перед зеркалом, взяла гребешок, расчесала волосы, покружилась и сказала:

— У меня «сметанная голова», а у них — из смоляной бочки. Больше не боюсь, что дразнить будут. Мамочка, платье я сама постираю.

— Постираешь, постираешь! Пойдем сначала, отскребем смолу, застираем. А то с такими-то руками завтра и в поезд не пустят…

 

* * *

Шел 1922 год. Катя закончила семь классов и уже работала нянькой в семье учителя. Соня после окончания семилетки пошла на курсы работников Домов культуры. Ваня перешел в седьмой класс, Матти — в четвертый. А Хильде 25 октября исполнялось четыре года.

— Сегодня воскресенье!

Хильда открыла глаза, ее разбудил странный звук — это ветка сирени скребла по стеклу. Окно было открыто, теплый ветер бросил на пол три листа сирени. Из большой комнаты доносился сладкий запах пирогов.

— Мама печет пироги! Почему никого не слышно? Опять меня оставили, не взяли картошку копать!

Хильда из окна опустилась на завалинку, спрыгнула на землю, быстро поднялась на крыльцо, надела калоши брата Матти, взяла корзинку и пошла на огород.

— Матти, смотри, помощница идет! — крикнул Ваня.

— Зачем мои калоши надела? Запачкаешь, в чем я в школу тогда пойду? Иди домой! — приказал Матти.

— Иди домой, иди, помоги маме, ты же хозяйка, мамина помощница, — сказал отец.

Хильда стояла на краю поля. Братья наперегонки собирали оставшуюся картошку, а отец вилами собирал ботву в небольшие кучки.

— Пусть сохнет, потом сожжем. Смотри-ка, все сделали, идемте пироги есть! Хильда, а ну как мама без тебя все испечет!

Хильда быстренько развернулась и побежала, только белые волосы блестели на солнце.

Мама, увидев дочку, растерялась:

— Ты откуда? Как на улицу попала? Опять через окно? Сколько платьев уже порвала.

— Мама, нет времени разговаривать попусту! — как взрослая сказала Хильда. — Мужики уже работу закончили, где пироги? Давай я буду маслом смазывать.

— Ну ты и лиса! Белая лиса, — улыбнулась мама.

Это далекое, счастливое время Хильда будет вспоминать всю жизнь.

 

* * *

— Катя, возьми гостинцы, смотри, какие конфеты, есть красные, желтые монпансье. Ешь, я уже не хочу. Съешь и поправишься!

Катя худой белой ручкой взяла одну конфетку и положила в рот.

— Спасибо, Хильда! Ты только не плачь, я поправлюсь! — тоненьким голосом сказала Катя.

Хильда очень сильно любила сестру Катю. Она была спокойная, ласковая девочка, настоящая красавица. Девушка любила детей, поэтому подрабатывала нянькой. Катя планировала, что когда Соня закончит учебу, то она пойдет учиться, чтобы потом работать в детском саду.

Только очень короткий путь был ей отмерен. В декабре 1929 года Катя умерла. Хильда плакала, почему Катю «уложили спать» на холодном сеновале, в мороз.

Она плакала и кричала:

— Хотя бы укройте ее, ведь она совсем замерзнет. Как вы не понимаете?

Брат Ваня накрыл покойницу шубой. Только тогда Хильда успокоилась, и ее смогли уложить. В семье случилось большое горе.

После смерти Кати отец стал таять на глазах как свечка. Тоска съедала его сердце. В 1930 году, еще до того, как выкопали картошку, отца свезли на кладбище. Именно там, возле церкви в Туутури, в жизни семьи Риккинен началась длинная черная полоса.

 

* * *

Хильда часто слышала, как мама ругает Ваню:

— Ты чего это взял моду ко вдовушкам ходить? Хочешь жениться — женись! А то недолго и голову потерять.

Ваня только улыбался в ответ.

— Хильда, ты еще играешь в куклы? Смотри, какую куклу я тебе привез! Надо ей одежду сшить.

Кукла и впрямь была красивая, у нее, как и у девочки, были светлые волосы. А одежды у куклы Насти не было.

— Была бы старшая сестра Майкки рядом, она непременно что-нибудь сшила бы для Насти, — думала Хильда.

Сегодня мама не ругала Ваню. Она сидела за столом, держа в руке какую-то бумажку, и концами платка вытирала слезы.

— Ваня, когда ехать-то?

— Завтра, мама.

— Ваня, ты куда собрался? — весело спросила Хильда.

— В армию меня забирают! Ты, Хильда, не печалься. Был Ваня тракторист, станет Ваня танкист! Три года быстро пролетят! — утешал сестру Ваня.

Хильда нахмурилась:

— Три года? Так долго?

— Три года пройдут как один день, сестричка! Не плачь, мама, дадут на службе отпуск. Приеду повидаться.

 

* * *

— Вы, девочки, помогать пришли? — спросили доярки.

— А нужна помощь?

— Ну, коль пришли, берите ведра. Знаете, как своих коров доить, и с колхозными справитесь.

Хильда и Ева охотно помогали дояркам, те платили им небольшие деньги за помощь.

Когда у девочек получалось скопить пятьдесят копеек, они отправлялись в Питер кушать эскимо. Билет на поезд стоил пять копеек. В Питере на эти деньги можно было купить два эскимо и еще петушка на палочке.

Приедут девочки в Питер, купят сладости на Варшавском вокзале и едут обратно домой. Для Хильды и Евы эта была большая радость.

 

* * *

Были в семье Риккинен и белые полосы, да только эти белые полосы были гораздо реже, чем черные. Никто не знает, какие испытания кому уготованы.

Матти посреди рабочего дня пришел домой:

— Ничего не могу, поднял мешок с мукой, и живот прихватило.

Мама знала, что медлить нельзя.

— Хильда, беги скорей в больницу, зови доктора.

Матти отвезли в больницу, сделали операцию — у него был перитонит. Позднее провели еще одну операцию, но улучшений не было. Матти умер через четыре дня.

У Хильды земля уходила из-под ног, девочка перестала есть, никого не хотела видеть. Она все потеряла и потерялась сама.

Мама была как тень. Мать и дочь не видели друг друга, ходили словно слепые и глухие.

Хильда уже вторую неделю не была в школе. И бог знает, сколько еще не ходила бы, если бы не пришла к ним руководитель танцевальной студии.

— Хильда, послушай меня. Ты любила Матти, слушалась его. И он тебя любил, хотел, чтобы ты хорошо училась. Помнишь, как он смотрел на тебя во время концертов, как радовался, что ты хорошо танцуешь. А теперь что? Тебе надо так жить, как хотел Матти, чтобы ты жила. Так ведь, Хильда?

— Тойни Карловна, я завтра приду в школу.

— Вот и молодец! Я знала, что ты разумная девочка.

Мама подошла и обняла дочку. Они обе как будто очнулись. Жизнь продолжается, надо жить дальше.

 

* * *

Теперь Хильда часто оставалась дома одна, иногда по нескольку дней. Мама была на заработках. Прямо на глазах уменьшались запасы дров в сарае, корове не хватало сена, половина картошки так и осталась в земле невыкопанная. Жизнь становилась все труднее. Хильде было очень жалко корову — хлев холодный, сена мало. Она ходила на поле, искала под снегом солому, которая осталась там с осени.

Рядом, в Ханнола, жила мамина сестра с мужем. У Сони и Адама не было своих детей. Жили они справно — дом большой, красивый, в хлеву полно живности. Соня и Адам очень любили Хильду, все время звали в гости.

А в последнее время девочка стала часто бывать у них, потому что в доме иногда не было ни крошки хлеба. Соня и Адам очень сильно хотели взять Хильду к себе в качестве приемной дочери, но ей было жаль маму и корову.

 

* * *

Мама и Хильда пекли пироги.

— Ну вот, придет Ваня с сенокоса, а у нас пироги с пылу с жару.

— Да! Чаю попьем, а потом я сено поворошу, чтоб быстрее сохло, пока погода стоит, — сказала Хильда.

В дверях стоял Ваня:

— Мама, Хильда — война! Война началась! Немцы сегодня в четыре утра нарушили границу.

С улицы был слышен шум, голоса, плач… Хильда бросилась туда, потом обратно в дом. В ее голове все смешалось, а как же теперь ее летние хлопоты… Она тихонько спросила:

— А я в Москву-то поеду?

Ваня схватил сестру за плечи.

— Поедешь. Война долго не продлится. Наша армия всех сильней, скоро немцев прогоним. Мама, не плачь, до нас немцы не дойдут. А мне надо еще в сельсовет бежать да в дорогу собраться.

Мама и Хильда, как сороки, пристали к Ване. С плачем прибежала и Эльви.

— Хильда, возьми, успокой ребенка. Мама, собери чего-нибудь, на зубок…

— Да, Ванюша! Я быстро, я сейчас… Что взять-то… во что положить?..

Кое-чего собрали в вещмешок, Ваня пристроил его на плечо и зашагал широко, все больше отдаляясь от дома. И можно ли было тогда предугадать, что он уходит навсегда.

В один час все разрушилось, поломалось, такая неподъемная тяжесть легла на плечи.

Хильда подумала, что так было с ней, когда умер Матти. Так же земля уходила из-под ног, она не могла даже плакать, ей не надо было ни еды, ни питья.

 

* * *

22 августа в деревне снова стоял гул. Это приближались немцы. Они черной полосой спускались с горы на мотоциклах.

В тот день немцы зашли в деревню, теперь они были тут хозяевами. Они сразу же собрали всех жителей — старых и малых — в центре деревни. Коммунистам было велено встать отдельно. В тот ряд не встал никто. Тогда три немца стали по очереди подходить к каждому из деревенских и кричать в лицо:

— Коммунист? Коммунист?

Немцы расселились по домам. В дом Риккинен пришло пятнадцать немцев. Матери и дочери пришлось перебраться в кладовку. Летом там было тепло — можно было жить.

Фашисты бесчинствовали, то и дело кричали свое «хайль Гитлер». За день в деревне исчезли все куры, петухи — всем поотрубали головы.

Каждый раз, когда стреляли из артиллерийских орудий, дом качался и сотрясался. Хильда очень боялась этих звуков, но со временем привыкла. Ей было шестнадцать лет, но выглядела она лет на одиннадцать — худенькая, бледная, невелика росточком, она была как ребенок. Но, несмотря на это, она сообразила, что она-то и есть «коммунист», потому что у нее был комсомольский билет. Хильда успела его спрятать под домом в тот самый день, когда в деревню пришли немцы.

 

* * *

Поезд увозил их в Германию, в город Данциг, а дальше в лагерь Дойченлан. Там они работали, голодные, одетые в грязные лохмотья. На ногах у них были деревянные колодки. Они должны были возить на тачках песок на строительстве железной дороги. Все пленные жили в бараках, спали на голых полатях, в качестве еды была болтанка из воды и муки.

— Мамочка, выберемся ли мы отсюда или здесь умрем? Каждый ведь день по утрам покойников выносят.

— Выбраться надо, выдюжить. Скоро наши немцев победят! Ты подумай, ведь дальше нашей деревни они не прошли, погнали их. Наши победят и нас освободят. Только надо верить.

 

* * *

Осенью пленных взяли на работу местные помещики. Хильда и мама попали на работу к поляку. Они копали картошку, перебирали овощи, мать доила коров. Хозяйка была довольна работниками, хорошо к ним относилась, кормила и поила.

Был теплый день, Хильда на улице перебирала картофель. И тут она услышала, что ее тихонько зовет Ханна. Девочка подняла голову от работы и увидела, что хозяйка стоит у забора и машет ей рукой, подзывая к себе.

— Хильда! Хильда! Беги скорей! Смотри, кто к соседям приехал.

Соседом поляков был богатый немецкий помещик. В его дворе остановились две черные блестящие машины.

— Смотри, Хильда, смотри внимательно! Смотри, кто приехал!

Из первой машины вышли двое военных в черной форме. Из второй — еще один. Он открыл заднюю дверцу, и из нее вышел человек в черном костюме и быстро зашагал к дому. Двое военных следовали за ним, а третий остался стоять возле машины.

— Ханна? Кто это? Зачем они приехали?

— О-о! Этот человек здесь часто бывал! Еще до войны бывал не один раз!

—  Который? Тот, которому дверцу открыли? Да?

— Да, Хильда. Это Адольф Гитлер!

Хильда почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— А чего они все в черном? У соседей кто-то умер?

— Никто не умер, у них такая форма. Хильда, может, пойти спросить про тебя у Гитлера, авось он тебя пожалеет, на свободу отпустит?

— Ой, Ханна, не делай этого! У меня ведь еще мама, а что остальные в бараке скажут?

Хильда замолчала. В ее голове кипели мысли. Как она может освободиться, куда пойти на свободе? Она ведь ждет, что наши победят и она сможет вернуться на Родину.

Хильде было чудно, что это — Гитлер. Про себя она думала:

— Маленький какой-то, хилый, усишки какие-то смешные! И этот человек начал войну? Из-за него умирают люди? Из-за него сгорела наша деревня? Наш дом. Сейчас на войне Ваня, Соня, Пекка!

Это он, Гитлер, все испортил, все, о чем мечтала Хильда.

Этот человек здесь, рядом. Он приехал в гости, ест и пьет, когда другие умирают.

Хильде стало так обидно и больно. Она хотела, чтобы сейчас, в этот самый момент, наши солдаты примчались бы сюда. Где сейчас советская армия? Хильда сказала бы ей, где прячется Гитлер.

 

* * *

«А парень и правда красивый. Верно мама сказала, — думала Хильда. — Матти даже красивее, чем Хейкки».

Но Хильду мало занимали мысли о парнях. У нее в голове была только Карелия. Кроме того, она была еще очень молода и неопытна.

Живя в Лохья, она часто слышала, как финские девушки говорили ей вслед: «Русская проститутка» Она не знала значения этого слова, но понимала, что это что-то плохое.

Хильда отправилась в церковь и сказала священнику, что ее обзывают и что она не будет этого терпеть. И еще сказала, что она этих финок не боится, но опасается последсвий, потому что они свободные люди, а Хильда — в плену.

Священник послушал и сказал:

— Молодец, Хильда, что пришла в церковь и рассказала о своей беде мне. Вот, что я тебе скажу. Не слушай их, ты вовсе не такая, как они говорят. Просто ты очень красивая девушка, а они боятся, что их парни обратят свое внимание на тебя.

Хильда вспылила:

— Не надо мне никаких парней — ни этих, ни других. Я просто хочу домой, в Карелию.

— В Карелию? А кто у тебя там?

— Старшая сестра Майкки и племянницы — Эльви и Айли.

— Ты одна туда поедешь?

— Нет, с мамой.

Священник помолчал недолго и потом сказал:

— В Карелии сейчас война. Надо немного подождать. Здесь спокойно, а вот там стреляют.

Хильда поблагодарила священника и отправилась домой. Бомбежки Хильда не боялась, она много раз слышала и видела это. Она боялась, что повыдергает косы финским девицам.

 

* * *

После кинофильма парни расставили стулья вдоль стен, а гармонист уже начал играть. На танцы приходили и молодые, и люди постарше. Танцевали вальс, кадриль, финскую польку, еще рииватту. Хильда танцевала очень хорошо и не пропускала ни одного танца.

Вдруг дверь клуба распахнулась, двое молодых парней выбежали на середину зала и что было сил крикнули:

— Победа! Победа! Победа! Война закончилась! Немцев победили!

Хильда очутилась рядом с каким-то парнем, он схватил ее на руки и закружил. Все бросились на улицу, там тоже было полно народу. Люди обнимались, целовались, кто-то плакал, кто-то смеялся. Такой радости Хильда еще никогда не видела. Это был самый большой праздник из всех, которые она видела.

 

* * *

В 1948 году Хильда родила первенца — дочку Галю, через два года — Валю, еще через два — Маню и потом сыночка Ваню.

Живи хорошо ли, плохо ли, а жизнь проходит очень быстро. Как будто совсем недавно девушка первый раз приехала в Иссойлу в дом Михаила.

В канун 1947 года парень приехал и забрал Хильду, чтобы ехать расписываться в сельсовет. Миша закутал невесту в тулуп и усадил в повозку. Когда жених остановил лошадь в своем дворе, он сказал невесте:

— Мама у меня золотая, она тебя не обидит, никогда и никому в обиду не даст. А вот отец, он такой — ему кого бы задеть побольнее. Я это к тому говорю, чтобы знала, была готова!

— Меня задеть? Еще чего! Я сама кого хочешь задену, не смотри, что маленькая. Немцев не боялась, финнов не боялась! Никого я не боюсь.

— Ты у меня молодец! Знай, что я тебя очень сильно люблю, никому в обиду не дам.

Миша и Хильда шагнули через порог. Мать с иконой в руках встречала детей, отец стоял рядом. Мать три раза благословила молодых иконой, шепча молитву, у отца тряслась борода — он тоже молился.

 

* * *

В 1948 году внезапно заболел и умер самый дорогой человек в семье — мать Михаила Дарья Петровна. Жизнь Хильды вместе с тем сильно изменилась: теперь она стала хозяйкой дома, все хлопоты были теперь на ее хрупких плечах. Ей пришлось оставить работу. Хильда с головой ушла в семейные заботы, воспитание детей.

Могли ли они тогда предположить, какая беда ходит под окнами их дома.

В один год смерть забрала трех детей. Умерла семилетняя Галя, двухгодовалая Таня и шестимесячный Ванечка. Все они умерли от инфекционного менингита. Из пяти детей в живых остались только Валя и Маня. Сразу после детей ушел на тот свет и их дед Тимофей Николаевич. Видно, не смог старый человек пережить такой потери, очень уж он любил своих внуков.

Хильда едва передвигала ноги, ходила, держась за стены. Михаил ужасно переживал смерть детей. Что делать? Как жить дальше? Но от горя да беды рукой не заслонишься.

 

* * *

В декабре 1957 года Хильда родила девочку. Когда отец отправился в город регистрировать малышку, он спросил у старших дочерей:

— Валюша, Манечка, какое имя дадим сестренке?

Сестры в один голос ответили:

— Галя, Галя!

А в июне 1962 года в семье родилась еще одна девочка — Надюша. Как же без сына-то? В июле 1963 года Хильда родила сына Толю. Счастью родителей не было предела.

Миша хоть и был инвалид — правая рука плохо работала, но у него любая работа спорилась: у него в руке звенели и коса, и топор, и пила. Он был высокий и сильный. Много мужиков было в околотке, да только с Михаилом никто не смел тягаться. А в семье он был добрый и ласковый. Очень любил детей, и дети его любили. Михаил всегда говорил:

— Ребенка никогда нельзя бить. Его учить надо — спокойно, хорошим, добрым словом. Тогда он все поймет.

Михаил и Хильда прожили вместе сорок лет, вырастили детей. В апреле 1987 года Михаил слег и умер.

 

* * *

Год 2009, 9 мая:

— Как живешь, Хильда Петровна?

— Хорошо живу, только старость пришла, мне уже восемьдесят три года. Пять детей подняла, выучила. Восемь внуков у меня, восемь правнуков. Что еще надо? В жизни всякое бывало, теперь только и вспоминать!

— Когда вспоминаешь, то плачешь?

— Не плачу! Я, видно, за свою долгую жизнь все слезы выплакала. Сердце у меня закаленное. Жизнь его хорошо закалила!

— А чего ты больше всего хотела бы?

— Чтобы не было войны, чтобы все люди жили в мире! Чтобы все были здоровы!

 

* * *

Это был рассказ о жизни нашей мамы — с четырех лет до сорока. Немного в рассказе убавили, но ничего не прибавили. И дальше жизнь ее не особо баловала. В ее жизни было много ужасных, страшных потерь!

Мы, ее дети, внуки, удивляемся, как она, маленькая женщина, перенесла столько бед и несчастий и не сломалась. Поклон ей до земли! Земной поклон отцу! Господь Вседержитель, храни и оберегай их!

Рейтинг@Mail.ru