Старая сказка

Автор:
Зураб Бемурзов
Перевод:
Иван Волков

Старая сказка

 

— Дед, а дед, а откуда взялись эти большие камни?

Конопатый мальчик свесил с телеги ноги в ярких кроссовках. Русые волосы аккуратно зачесаны назад. Утренний холодок пробирается под рубашку, пацан ежится, хочет залезть обратно в телегу, но колеса подпрыгивают на ухабе, и из рук выскальзывают драгоценные картинки с изоб­ражениями его кумиров — силачей из любимых фильмов.

Он спрыгивает, собирает их и, догнав телегу, забирается на нее.

— Это долгая история, — говорит дед. Он сидит на черной бурке, спиной к внуку, высокий, крепкий старик с седой бородой и желтоватыми от курения усами. Сломанный нос выдает буйную молодость. Сжавшие вожжи мозолистые заскорузлые руки с набухшими венами свидетельствуют о его тяжелой жизни. Ему, обычно немногословному, сейчас захотелось вспомнить старые сказания. Где еще услышит их городской мальчишка! Только вчера он приехал погостить, а сегодня уже увязался за дедом на сенокос.

— Это долгая история, но и дорога впереди длинная. Один великан украл у людей огонь. Зима на дворе, ни погреться, ни еду приготовить. Пошли тогда люди просить Сосруко, чтобы он вернул им огонь. Сосруко был сильный и отважный юноша. Только он один мог справиться с великаном. Выслушал он людей и снарядился в путь. Оседлал славного Тхожея, легкого, как ветер, и поскакал. Нашел великана и, когда тот заснул, украл из костра головешку. Но искорка из костра попала на великана, обожгла его, и он проснулся. Видит — далеко Сосруко, не догнать, быстрый конь у Сосруко. Стал тогда великан отрывать куски скал и кидать в него. Вот так и появились эти валуны.

Старик замолкает. Сворачивает с дороги и останавливается у одинокого холма. Достает из телеги косу, точило, и вскоре над сонными лугами разлетаются тяжелые вздохи металла.

— Дед, а дед, а Сосруко принес людям огонь? — Пацан с интересом наблюдает за дедом, путается под ногами. Старик поднимает его и сажает в телегу.

— Да. Принес. Высоко над головой поднял он головню, когда подходил к аулу. Увидели люди свет и поняли, что Сосруко вернулся с огнем.

Старик опять замолкает и начинает неторопливо сосредоточенно косить. Любую работу он делает обстоятельно, степенно. Нелегкая жизнь научила его уважать труд. И от своих сыновей он требовал того же, но так и не приучил их к земле. Им оказалась по нраву легкая суетливая городская жизнь.

Сонное солнце выглядывает из-за далекой горы, прогоняет утреннюю прохладу.

Мальчик снимает кроссовки, носки, и босыми ногами прыгает с телеги в траву. На просыпающихся травах багровеют солнечные капельки росы, обжигают холодом босые ступни.

Мальчик срывается с места и бежит по траве. Неожиданно он останавливается. Больно смотреть на солнце, зато видно, как вдруг из самой середины светила появляется всадник. В высоко поднятой руке горит кусочек солнца. Он несется к мальчугану и останавливается перед ним. Конь встает на дыбы, тяжело дышат взмыленные бока. Белыми как снег зубами он грызет удила и дико косится на мальчика огромным глазом, всхрапывает, переступает на месте. Но всадник невозмутим. Голова его перевязана башлыком, на белой черкеске горят газыри. Внимательно, спокойно смотрит он на малыша с высоты. В высоко поднятой руке шипит и потрескивает головня. Всадник ослабляет поводья, конь срывается с места и проносится совсем близко от мальчика, обдав его конским духом и еще каким-то незнакомым запахом.

Мир только просыпается. С высокой скалы срывается огромный орел и, лениво взмахнув несколько раз крыльями, кружит над долиной. Далеко внизу поднимает голову лошадь, выпряженная из телеги. А по сверкающему травяному ковру бежит босиком мальчик в белой рубашке, с взлохмаченными волосами — навстречу солнцу, навстречу новому дню.

Призраки воиновПеревод Ивана Волкова

— Уойра, уойрира!

— Уойра, уойрира! Уойра, уойрира!

— Уойра, рара, Уойра, рирара, уой!

В полутьме сакли, освещенной тлеющей паклей, движутся тени. Воздух загустел не столько от дыма и полумрака, сколько от голосов, подпевающих старой как мир песне. Полукругом вокруг трех лежащих фигур сидят старики, за ними стоят молодые мужчины. Тоскливая мелодия, словно бы сотканная из прошлого, волна за волной накатывает из темноты. Старики сидят у берега этого музыкального моря, в котором клубится безумное варево из слов и воспоминаний, и слушают заунывный прибой.

— Уойра, уойрира! — голос одного из стариков одиноким буревестником взмывает ввысь. Он парит в темноте и выклевывает эхо из самых темных уголков сакли. И тут же ему вторит стройный хор молодых, как стая буревестников за вожаком, они собираются в клин и вырываются на свободу, в небо над аулом, и сливаются с песнями из других сак­лей.

— Уойра, уойрира! Уойра, уорира!

— Уойра, рара, Уойра, рирара, уой!

Из полукруга сидящих поднимается один старик и, поймав последнее эхо улетающей песни, начинает зычным голосом чеканить слова:

— Уойра! Не тот герой, кто в битве погибает!
Герой лишь тот, кто воскресает, чтоб сражаться
И умереть за дедов, нет уже которых!
И за отцов погибнуть, нет уже которых!
И умереть за сыновей, которым рано умирать!
И у героя впереди его последний бой,
В котором жизнь перегоняет смерть,
Чтоб смерть его народ не настигала!

— Уойра, рара, уойра, рирара, уой! — вторит ему хор.

— Герой лишь тот, чье тело
клинками вспахано и пулями засеяно!
— Уойра, рара, Уойра, рирара, уой!
— Герой лишь тот, кто сеет боль
и пожинает смерть!

Меняется ритм, вместо заунывных возгласов слышится уже боевой марш. Колдующие лекари выходят из середины круга и неясный свет падает на окровавленные повязки и искаженные страданием лица лежащих.

— Уач-уч! Уач-уч! Уач-уч! — звучат хлопки ладоней. Они все нарастают и нарастают, подчеркивая ритм песни.

— Уач-уч! Уач-уч! Уач-уч! — частым набатом несется над головами.

— Уойра, уойрира! Уойра, уойрира!

— Где наши герои?! Где славные дети народа?! — выделяется голос старика.

— Из их тел вытаскивают пули! — гремит хор. — Уойра, уойрира!

— Где наши клинки?!

— Изнывают от жажды, чтобы насытиться кровью! Уойра, уойрира!

— Где дух нашего народа?!

— Запрягает смерть, чтобы обогнать жизнь!

— Уач-уч! Уач-уч! Уач-уч! — разбивается вдребезги мир теней. Языки пламени танцуют в углах. Вырываясь из беспамятства, двое лежащих открывают глаза. И видят, как тьма и свет сакли смешиваются в невиданной пляске...

Чапщ* продолжается третьи сутки. Приходят и уходят люди, сменяют друг друга, как день и ночь над черкесским аулом. Бешеный ритм, заданный в первый вечер, немного стихает к полудню второго дня. Заунывные песни рассказывают о великих героях, которые жили и умирали за честь и свободу народа.

К вечеру второго дня двое из лежащих приходят в себя. Но третий все еще лежит без сознания, лишь редкая дрожь выдает в нем жизнь. Это Ислам. У него самые тяжелые ранения. Одна рука искромсана, голова наглухо перевязана, и видны только закрытые глаза.

День и ночь лекари меняют повязки и обрабатывают раны. Но от них зависит не все. Главная надежда на полукруг стариков, которые поют и поют песню за песней. И, уже, казалось бы, иссякли их запасы, оскудели слова. Но из бездонных глубин памяти народной все новые герои пускаются навстречу новому долгому дню.

И Ислам открывает глаза, видит, как в тумане, окружающих людей. Он еще не всех узнает. Ему кажется, что он видит отца и двух братьев. Они, в отличие от других, не поют, а молча смотрят на него.

Под их грозными взглядами Ислам собирается с силами. Собирает по крупицам жизнь не сердцем, а разумом, который первым вырвался из туманного плена. Несмотря на половодье боли, он больше не уплывает в беспамятство.

Когда сознание совсем проясняется, тени отца и братьев исчезают. Он вспоминает, что они погибли, а он выжил и лежит в незнакомой сакле. Так проходит не один день, поется не одна песня и сменяется не одна группа людей, прежде чем в середину круга выходит старик и говорит тем же зычным голосом:

— Благодарю тебя, мой народ. Ты снова прогнал смерть и вернул наших сыновей! Да поможет нам Всевышний вернуть тебе долг боли!

Старик умолкает и люди тихо выходят. В сакле остается один лекарь и сам старик. Легко передвигаясь, старик поочередно подходит к лежащим.

— С возвращением, мой сын! Ты среди нас, и мы с тобой!

Потом он садится в дальнем углу сакли. Лекарь садится рядышком, и старик начинает одну из бесконечных сказок о жизни и смерти, о любви и ненависти, о героях и трусах.

Над саклей снова расцветает ночь. Но это уже другая, это спокойная ночь. Спокойная настолько, насколько это возможно в черкесском краю, где уже который год рыщут война и смерть, голод и обездоленность.

 

* Чапщ — черкесский обряд над тяжелобольным.

Рейтинг@Mail.ru