Так и было...

Автор:
Мурат Братов
Перевод:
Иван Волков

Так и было...

 

Жил в лесу мальчик. Он был гипсовый, и вместо костей у него были железные прутья. Мальчик стоял на постаменте, вытянувшись и высоко подняв голову, словно кузнечик, который уже подпрыгнул и завис, не зная, где придётся приземлиться. Когда-то в его правой руке был горн, но его давно оторвали вместе с рукой. Всё остальное было при нём. Местами даже сохранилась краска: немного красной — на галстуке и немного чёрной — на штанине. С одного бока мальчик оброс красновато-зелёным мхом, а между предплечьем и шеей виднелись остатки заброшенного птичьего гнезда.

У мальчика был свой большой секрет, о котором знал лишь один старый скульптор, который доживал свои дни в сумасшедшем доме. Секрет был очень простой: у него было каменное сердце — шутка пьяного скульптора. Некогда он ваял мальчика (а работал он только пьяный) и, добравшись до торса, вышел во двор покурить. Вернулся с плоским, похожим на сердце камнем, вложил его мальчику в грудь и продолжил лепить дальше. Закончив скульптуру, он оглянулся на готовых перебраться из мастерской на свои постаменты девушку с веслом и согнувшегося в три погибели лыжника, у которого от напряжения перекосило гипсовое лицо, и воскликнул:

— Боже мой, ты только полюбуйся! Неужели я все это натворил?

Пьяный скульптор обошёл вокруг девушки, хлопнул её по ягодице, потом вздохнул и, плюнув под ноги мальчику, вышел, шатаясь и матерясь. Он уже давно не чувствовал себя великим.

Вот так и появился гипсовый мальчик в городском парке культуры и отдыха, который с тех пор понемногу превратился в обычный лес.

Мальчик целую вечность не видел людей. Раньше здесь была аллея, которая постепенно заросла высокими раскидистыми деревьями, укрывшими мальчика от посторонних глаз. Вероятно, поэтому у него была отломана только одна рука, которую, кстати, отломал сам скульптор. Как-то он пришёл пьяный и долго заглядывал мальчику в гипсовые глаза, а потом с криком:

— Я тебя породил, я тебя и убью! — схватил увесистый сук и с размаху ударил мальчика по руке...

Постамент уже разрушался от сырости. Но мальчик не унывал, он стоял днём и ночью, готовый трубить в несуществующий горн. Не любил он только птиц, но почему-то все равно радовался, когда они мелькали между деревьями. Доставляло ему радость и шуршание маленьких грызунов, которых в лесу было полно. Еще вокруг него сновали надоедливые насекомые. Он стоял и долгими днями и ночами вспоминал праздничные мероприятия и субботники, которые когда-то проводились на этой аллее. А чаще всего он вспоминал день открытия аллеи и монументов. Было много народу. Кузов грузовика превратился в трибуну. Туда взбирались взволнованные люди и подолгу говорили, выразительно жестикулируя, выражая свой и всеобщий восторг. Затем пригласили художника. Вместе с ним в кузов залезли юноша и девушка. Как оказалось, это с них вылепили мальчика-пионера и девушку с веслом. Им долго аплодировали. Затем заиграла музыка — люди танцевали и веселились. Праздник продолжался до темноты...

После этого к нему иногда наведывался тот самый юноша со своими друзьями. Девушка тоже однажды приходила. Она заявилась с каким-то долговязым длинноволосым парнем. Они долго целовались возле девушки с веслом. Потом подошли и к нему. Долговязый набрал камешков, и они по очереди стали кидать в него, при каждом попадании в голову заливаясь смехом. Когда камушки закончились, они опять целовались, а потом ушли за постамент и их стало не видно. Девушка больше потом не появлялась. Но её изваяние стояло рядом, и хотя оно смотрело в другую сторону, он смотрел на неё неотрывно. Она была прекрасна. Ему даже казалось, что она намного красивее живой девушки, с которой её лепили. Он смотрел на неё и чувствовал, что его каменное сердце согревается, как будто лежит на солнцепёке. И однажды он почувствовал внутри себя какое-то шевеление, затем в груди гулко застучало. Он не понимал, что с ним происходит. Вдруг слух его обострился, ему казалось, что он даже слышит шум крыльев пролетающих над ним птиц. Краски мира стали ярче, даже гипсовым глазам было немного больно. Привыкая к новым ощущениям, он вдруг понял, насколько огромен мир вокруг него. Осознание навалилось на него внезапно. До этого он об этом даже не задумывался, но сейчас вдруг почувствовал пугающую, невообразимую, бесконечную громаду мира. Появилось непонятное желание вместить весь этот мир в себя. Или же самому раствориться в нём. Заполнить этим миром нахлынувшую безграничную тоску или перестать быть самому…

Деревья, разрастаясь, все больше закрывали её торс, и только её ноги ещё долго выглядывали из-под ветвей. А однажды во время грозы молния попала в ближайшее дерево, и оно упало на девушку, свалило её и подмяло под себя.

Потом дерево превратилось в труху, но опадавшие листья похоронили под собой красивое тело девушки. Только весло, будто надгробный памятник, торчало из спрессовавшегося лиственного ковра. Наконец, когда её стало совсем не видно, в груди мальчика постепенно затих тот странный стук и мир снова сузился до маленькой лесной опушки.

Иногда до мальчика доносился отдалённый шум, похожий на рёв машины, но это случалось редко. Зато ворон было видимо-невидимо. Они облепляли верхушки деревьев, будто огромные чёрные плоды, и их гвалт прекращался только с наступлением глубокой темноты.

И вот однажды появился человек. Он был в красном пиджаке, в рубашке с расстегнутым воротом, с незатянутым тёмно-коричневым галстуком.

— Бог ты мой! — пробормотал он, с изумлением рассматривая мальчика. — Надо же! А я и забыл!

Затем, вздохнув, он засмеялся, покачал головой и, отмахиваясь от насекомых, начал, громко ругаясь, продираться обратно сквозь заросли ивняка. Вернулся он со своим другом.

— Вот он, — кричал первый, тыча в скульптуру пальцем, — я же тебе говорил!

— Вот это да! — восхищённо поддакивал другой. — Совсем как настоящий!

Они распили бутылку водки, чокаясь с единственной рукой мальчика и расспрашивая его:

— Как дела, старик? Не скучаешь, старик? Ну, ты великолепен, старик, такой кич! Мастодонт! По девочкам не соскучился?

Потом они набрали на поляне каких-то лиловых и жёлтых цветов, привязали их к обрубку руки и долго хихикали. Затем, помочившись под скульптуру, ушли.

Еще раз он пришёл один и пьяный. Обняв ногу мальчика и приложив голову к холодному постаменту, он шептал:

— О Господи! Прости меня! За что мне такие муки? Мается моя душа, да и ничего другого она уже и не умеет. Выгорела вся. Нет у меня в сердце ни доброты, ни нежности, да ни хрена в ней нет. Как будто камень в груди. Не могу я больше, боже, не люблю я людей, не могу я их больше видеть, не могу дышать с ними одним воздухом. Избавь меня от них, избавь меня от самого себя. О Господи, я даже в тебя не верю! Это было бы чудовищно, если бы моя бедная душа продолжала так дальше мучиться. Господи, было бы лучше, если бы тебя не было. Но я боюсь, что ты есть. О Боже, прости меня! Что мне делать, Боже?

Выплакавшись, человек ушёл. Когда он пропал из вида, в груди мальчика опять что-то зашевелилось и застучало, и он почувствовал тёплую струйку на своём лице. Капелька влаги выкатилась из глаза, скатилась по лицу и звонко ударилась о постамент. Он понял, что это был тот самый мальчик, с которого его лепили…

И в последний раз он пришёл с куском арматуры. Когда человек молча занёс над ним железный прут, пионер-горнист хотел что-то сказать, но не смог. Он просто не умел говорить.

Человек разбил себя вдребезги и ушёл.

Рейтинг@Mail.ru