Тысячи
литературных
произведений на59языках
народов РФ

Микулай

Автор:
Мансур Гилязов
Перевод:
Мансур Гилязов

Микулай

Монопьеса в двух действиях

Действие происходит в течение одних суток, начиная с одного летнего утра и до следующего, в 2019 году, в деревне кряшен с названием Сарсаз Кюл (Озеро желтой глины).

 

ДЕЙСТВИЕ I

Раннее утро. Густой туман. Ничего не видно. Туман медленно рассеивается, и проступает крестьянское подворье. Затем мы видим внутреннее пространство старого деревянного дома. Внутри дома Микулай завершает работу над изготовлением большой куклы или фигуры. Это образ молодой женщины. Фигура изготовлена из подручных материалов, подушек, старых тряпок, соломы и другого скарба. Она одета в национальную одежду кряшен, щедро обвешана украшениями, монетами. По размерам кукла больше самого Микулая. Он усаживает куклу на большой стул посреди комнаты. Стул, похоже, сколотил он сам, поскольку тот гораздо больше стандартных размеров. Микулай поправляет одежду на кукле, гладит лицо. Туман рассеивается. Мы видим куклу размером со взрослого мужчину. Кукла сидит за столом. Руки на столе.

Микулаю примерно шестьдесят лет. Он в самой простой одежде. Заросший, с длинными волосами и бородой.

МИКУЛАЙ. Мама… Это моя мама. Такая красивая… Глаза у нее какие красивые, глубокие. Как озеро… Кожа ровная, румяная. Самая приглядная женщина на свете… Папа у меня тоже красивый. Не такой красивый, как мама, конечно, но для мужчины просто красавчик! Я тоже красивый! В кого мне быть некрасивым! Какое лицо! Какой рост! Широкие плечи! Руки, ноги, голова, все работает! Уши слышат, рот говорит, живот пищу перерабатывает, слава Всевышнему! Вообще, если говорить честно, все кряшены красивые. Я в своей жизни ни одного некрасивого кряшена не видел! Есть, конечно, инвалиды, кривые, косые, безрукие, но чтобы от природы родился некрасивый кряшен, такого не бывает. Я же и в городе бывал, в Казани, каких только там людей я не повидал! Как только на таких женщинах мужчины женятся! Как они спят с ними? А японцы?.. Я видел японцев по телевизору. Они же все одинаковые, на одно лицо, невозможно отличить одного от другого. Даже курицы все разные по внешнему виду, а эти японцы… Ни разу в жизни не видел двух одинаковых кряшенов… (Идет на подворье.) Утром козу подоил, пойду принесу молока…

Тем временем туман окончательно рассеивается. Отчетливо видим подворье Микулая. На фоне привычных предметов деревенского быта посреди двора стоит огромная свеча. На вершине свечи горит фитилек. Микулай выходит из дома. Подходит к свече, встает на табурет, выливает воду из плошки на фитиль, огонь гаснет.

МИКУЛАЙ. Я сам изготовил эту свечу. У нас же в деревне света нет… Уже много лет. А двор нужно как-то освещать. Чтобы и козе, и курам как-то веселее было. Да и несутся куры при свете лучше… И еще есть одна вещь. Прямо над нами самолеты пролетают. Раньше не летали, сейчас летают. Каждый день десять самолетов, в одну сторону и в другую. Ровно десять туда и десять обратно. Ночью лететь, наверное, страшно, ничего не видно. Во всей округе света нет… Вот и зажигаю я свою свечу. Пусть люди видят, что жизнь здесь не закончилась. У меня железные бочки из-под солидола остались. Я туда плавленый воск заливаю, а внутри канат, вот и получается большая свеча. Когда-то давно у нас в деревне свечной завод был, остался целый склад воска. Он никому не нужен был, никто не трогал, теперь я использую… Одной свечи на полгода хватает…

Микулай уходит в сарай. Рядом с домом Микулая еще несколько подворий с деревянными домами и хозяйственными постройками. В разные стороны уходят две улицы. По обе стороны улиц дома, различные деревянные здания. Улицы выходят в поля, которые обрамлены заросшими густым лесом возвышенностями. И повсюду: в домах, зданиях, на улицах, в полях — видны изображающие людей куклы-фигуры. Они самых разных размеров, от совсем маленьких до человеческих размеров, в разных позах и движениях. Куклы сделаны из разных материалов — из дерева, соломы, тряпок, железок, любых существующих в домах предметов. Большинство кукол в традиционных национальных одеждах кряшен. Микулай выходит из сарая с банкой молока в руках. Заходит в дом. Наливает молоко в деревянную маслобойку, начинает толочь мутовкой.

МИКУЛАЙ. Имя у меня тоже красивое… Микулай!.. Такое имя мне маменька нашла. Вообще, в паспорте у меня другое имя, Николай. Но мы же кряшены, мы по-татарски говорим, поэтому и имена по-татарски звучат. Маменька с любовью говорила: Микулай-й-й!.. Ми-ми-ми-ми, красивая нота! Кулай! Кулай — значит удобный, сподручный, со мной можно жить. Маменьку звали Марина. Не МарИна, а МаринА! Ударение на последний слог. Отец — Вэчли. По паспорту Василий, в жизни Вэчли, вот так. Я же не только красивый кряшен, но еще и богатый. Ужасно богатый! Может быть, один из самых богатых людей в мире! У меня восемнадцать домов. Нет, девятнадцать. Это если считать целые дома, в которых можно жить. В каждом доме хозяйство да баня. А еще тринадцать разрушенных домов. У меня свой магазин, фельдшерский пункт, своя школа, контора, деревянная церковь, правда без колокольни, но еще крепкая, хорошо стоит. Еще есть конная ферма, свиноферма, яблоневый сад, пасека. Сверх того, у меня около тридцати гектаров земли. Да еще какой земли! Кормилица земля, что ни воткнешь в нее, все растет! У кого еще есть такие богатства? А вокруг нашей деревни! Сплошные леса да горы. Красота неописуемая! А внутри земли нефть! Вон, по всем горам нефтяные вышки стоят! Где ты еще найдешь такой земной рай?! Вот только одного не хватает моей деревне… Озеро!.. Раньше посреди деревни было большущее озеро. Вода чистейшая, прозрачная. Я был очень маленький, но помню эту чистоту. Рыбы, лягушки, головастики, пиявки, даже черепахи жили в этом чудном озере. Рыбы было так много, что в воду без трусов не войдешь. В один день небо стало черным, и эта чернота стала опускаться вниз… Все дети испугались и разбежались по домам… С неба опустился черный столб, прямо на озеро. Столб стал кружиться и поднимать озеро наверх. Вместе с рыбами, лягушками, головастиками, пиявками и даже черепахами. На следующий день поднялось солнце, и дно озера стало сухим… Может быть, после этого люди стали уезжать из деревни?.. Уезжать и умирать?.. Правильно, как же можно жить в деревне, где нет озера? Так что не такой уж я и богатый, у меня нет своего озера… А люди уезжали из деревни. Кто на север, кто на юг, кто в Казань. Уезжали работать, учиться, лечиться, жениться. И никто не возвращался обратно. Те, кто остался, все умерли. Не осталось в нашей деревне ни одного человека. Всех своих односельчан, кого я помнил и не помнил, я сотворил в таком вот виде. Из старых тряпок, кожи, подушек, поленьев, посуды… Когда люди уезжают, они почему-то всё оставляют в своих домах. Ничего с собой не забирают, даже фотографии. Вот они, мои односельчане, живые и мертвые, все передо мной!.. Может быть, они собираются вернуться? Я же живу здесь, даже без озера… Вода, слава Всевышнему, в колодце моем есть всегда. Пойду выгружу молоко в ледовый погреб.

Микулай с маслобойкой уходит в сарай. Через какое-то время возвращается с плошкой, наполненной картошкой. Моет картошку, разводит огонь в уличной печи. Вымытую картошку выкладывает в чугунок, ставит на огонь. В небе слышен гул самолета.

МИКУЛАЙ. Третий самолет пролетел… Сейчас буду варить картошку, надо покушать. Когда я был маленький, появился колорадский жук. Все говорили, что этот жук живет на одном месте двенадцать лет. Я просчитывал каждый год. Прошло двенадцать, двадцать, сорок лет… Я собираю жука руками, потом сжигаю в огне… Поэтому картошка мелкая. В моем детстве, до появления жука, картошка была ого какая! Вот такая!.. Картошку варю нечищеную. Так, говорят, полезнее…

Заходит в дом, встает перед куклой матери.

МИКУЛАЙ. Я очень хорошо понимаю отца. Он увидел тебя и сразу полюбил. Разве можно было не любить тебя… И свадьба была, и венчание… Маменька! Тебе двадцать лет!.. Я сидел в твоем животе больше года, пятнадцать месяцев! Ты носила меня, как верблюдица, пятнадцать месяцев. Видать, мне было так хорошо в твоем животе, что я не хотел выходить. А ты терпела меня в себе, хотела продлить мое удовольствие. Ни лекарь, ни повитуха не могли ничего поделать. Я родился, и ты в этот же день умерла. Я пришел в этот свет с длинными волосами, зубами и ногтями. Отец рассказал мне: родившись, я протянул руку к огурцу. Он дал мне его, и я начал его грызть… Прости меня, мама. Тебе было всего двадцать лет…

Какое-то время молчит, затем поворачивается к кукле отца.

МИКУЛАЙ. Кряшены как-то по-особенному любят детей. Мне кажется, что ни один народ в мире не любит так своих детей, как кряшены… Мой отец был совсем молодым, когда маменька ушла из этого мира. Мы остались вдвоем. Отец работал пастухом. Тогда в деревне было большое стадо — коровы, овцы, лошади. Отец часто брал меня в поле с собой. Тогда я твердо решил, что буду таким же, как отец. Я решил, что я тоже буду пасти скот. Это была моя мечта. Интересно, кто-нибудь из людей в этом мире мечтал стать пастухом? Но даже этой мечте не суждено было сбыться. Я вырос. Но коровы, лошади, овцы и даже свиньи исчезли. Мне было так хорошо с отцом… Так весело, уютно, тепло… После моего рождения в нашем доме не появилось ни одной женщины, отец не привел. И сам отец тоже никуда не ходил. Потому что он очень сильно любил меня. Жалел. Щадил. Я же был ребенком, который рос без матери… Спасибо тебе, отец…

Выходит из дома. Подходит к уличной печи, снимает чугунок, ставит его на стол. Приносит из дома тарелку, ложку, чашку с маслом, соль. Садится есть. По двору распространяется аромат свежесваренной картошки. Микулай ест с большим аппетитом, смачно причмокивая. Гул самолета.

МИКУЛАЙ. Четвертый пролетел… Мы, кряшены, не очень большой народ. Мы не китайцы, нас не так много. Поэтому каждый человек на счету… Но нас никто насильно не крестил. Нельзя насильно изменить веру человека. Мы всегда верили в пророка Иисуса. Когда-то мы жили на далеких землях, и кочевники угрожали нашему народу. Поэтому мы пришли к татарскому народу. Татары — сильный народ, нам было спокойно и безопасно. Мы изучили татарский язык, стали жить вместе с татарами. Позже нас стали татарами называть. Я не против. Народ должен быть сильным и многочисленным. Иначе задавят, уничтожат…

Доедает, вытирает рукой губы, убирает посуду. Встает, выходит на улицу. Идет по улице. На траве лежит фигура мужчины с радостным лицом. В руках бутылка с мутной жидкостью.

МИКУЛАЙ. Шашук, самый счастливый человек в Сарсаз Кюле. Ни одного дня не был трезвым. И спал всегда с открытыми глазами! Чудо-человек! (Идет дальше.) Надо проверить электрическую систему… Правда, у нас в деревне света нет. Но могут дать в любую минуту! Поэтому все провода, все лампочки должны быть в рабочем состоянии, и дома, и на улице. Иначе дадут резко свет, а я и не узнаю со сгоревшими лампочками. Поэтому каждый день я проверяю все лампочки в деревне. У меня дома даже магнитофон включенный стоит, даже кассета вставлена. Включат свет — у меня сразу музыка заиграет. Ни света, ни дороги в деревне нет… Думаю, может, поэтому никто не возвращается. Ни озера, ни дороги, ни света! И от Казани к тому же далеко — целых четыреста километров! Это только на самолете быстро, а на машине целый день добираться. А если и доберешься?.. У нас же вокруг деревни глина, после дождя утонуть можно. И деревня у нас называется Сарсаз Кюл! Сары саз! Желтая глина! Я думаю, что из-за этой глины и жили здесь всегда спокойно. Татары — мудрый народ! Какой враг, какой кочевник сможет сюда добраться! Здесь же в непогоду даже на тракторе, даже на танке не проедешь! А если бы и добрались досюда кочевники, то что здесь заберешь?! Козу? Кур? Плетку?.. Заберешь ты козу, как ее тащить до Монголии?! Не знаю даже, откуда они совершали эти набеги. Если бы в сорок первом году фашисты не замерзли под Москвой и дошли до Сарсаз Кюля, то война закончилась бы именно здесь. Они бы все здесь потопли вместе своими танками и пушками. Ни один враг не сможет пройти дальше Сарсаз Кюля, вот так!.. Так что нет ни света у нас, ни дороги. Конечно, ради меня одного никто давать свет, прокладывать дороги не будет. Один человек не в счет. А сколько нужно людей, чтобы дали свет, открыли дорогу? Пять, десять, тысяча? Есть ли такая норма, чтобы к человеку относились по-человечески?.. Если бы я был хозяином страны, я бы каждому человеку давал свет и прокладывал дорогу…

Подходит к маленькой избушке. У избы четыре окна. К каждому окну прилипли по несколько мальчишеских фигур, слепленных Микулаем. Изба буквально облеплена этими подростками. Мальчишки заглядывают в окна, у некоторых лица повернуты назад. На этих лицах застывший восторг.

МИКУЛАЙ. Дом Анфисы… А это все мои друзья. Деревенские мальчишки, вместе с которыми я рос. Каждую ночь мы стремились попасть в этот дом. Этот дом был для самой главной школой жизни! Анфиса была нашей любимой учительницей. Она учила нас получать удовольствие, учила нас жизни, учила любви. Каждую ночь мы прилипали к этим окнам и тихонько стучали по стеклу. В доме загоралась свеча, и в одном из окон появлялось лицо Анфисы. Это было самое прекрасное лицо на свете. Такие лица я видел только на иконах в больших каменных церквях… Она манила пальцем одного из нас. Счастливчик шел к двери, она открывалась, и этот шалопай попадал в мир райских наслаждений. Мы никогда с друзьями не ругались, терпеливо ждали своей очереди. Мне такое счастье выпадало редко, всего несколько раз… После этого ранним утром отец встречал меня на подворье и долго порол своей пастушьей плетью, потому что он отлично знал, где я провел эту ночь. Я кричал, вопил от боли, извивался, но безумно радовался своей счастливой судьбе… Только два человека из нашей деревни не ходили к Анфисе в гости. Это Григорий, он стал известным писателем. Как уехал из деревни, больше мы его не видели. Второй — это Петр, он вырос в большого начальника. Вот он мог бы решить вопрос со светом и с дорогой. Видать, не хочет!.. Григорий, писатель, никогда к Анфисе близко не подходил. Я всегда думаю, о чем он может писать, если он не прошел через любовь Анфисы? Что он может знать об этой жизни? Мне кажется, что всю жизнь он изучает через книгу. У него на чердаке я нашел книгу. Антуан де Сент-Экзюпери. «Ночной полет» называется. Я тоже многое узнал, конечно, хорошая книга... А этот мерзавец Петр приходил к дому Анфисы днем, пока нас нет, и писал у нее на воротах: «Анфиса — блядь!» Мы его били. А он все равно приходил. Приходил и писал, приходил и писал, а мы его били и били! А вот же он сам!..

Снимает с забора совсем маленькую куклу подростка со злым лицом. Он бросает эту куклу наземь, несколько раз пинает ее, потом выбрасывает далеко в поле. Подходит к воротам и стирает надпись «Анфиса — шлюха!». Идет к двери в избушку и открывает ее. Там стоит кукла прекрасной молодой женщины в нижнем белье. Недолго смотрит на нее и закрывает дверь.

В один из вечеров в этом доме горел свет. Мы прилипли к окнам. Анфиса стояла на коленях в углу и молилась. В этот вечер она не подошла ни к одному из нас. Мы пришли и на следующий вечер, и на другой, и еще долго-долго… Анфиса больше не пустила к себе никого из нас. Примерно через полгода она родила ребенка и уехала из деревни. Больше не возвращалась… Мы все выросли. В деревне было много девушек, так что опыт Анфисы еще как нам пригодился! Потом настал 80-й год. Моих друзей стали забирать в армию. Многие ушли в Афганистан. Я тоже просился, даже заявление писал. Но у меня была позорная болезнь. Энурез… Моя простыня по утрам была мокрой. Что я только не делал, даже веревкой перевязывал свой член… Вскоре стали приходить гробы. Цинковые. Вот с этими мальчишками. Половина из них вернулась в гробах. Остальные просто не вернулись. Кто остался в армии по контракту, кто-то поступил учиться, кто-то устроился на работу в Казани, в Челнах… Приезжали только на Покров, Троицу и Питрау… А сейчас и праздников не стало…

Художник Нико Пиросманишвили имел в творчестве такую логику: хороших людей я рисую крупно, а плохих мелко. Примерно такая же логика была у Микулая: самых дорогих людей он воссоздавал крупно, тщательно, мерзавцев, ничтожных людей изображал в виде маленьких, простеньких кукол. Все куклы Микулая с широко открытыми глазами.

Микулай возвращается на свое подворье. Заходит в курятник. Выходит с полной плошкой яиц. Там ровно десять штук. Вид у него счастливый. Он разбивает скорлупку, сыплет крупную соль и сочно выпивает яйцо. Не торопится. Затем выпивает остальные десять.

МИКУЛАЙ. Как же хороша деревенская жизнь!.. Только я захожу в курятник, одна из кур сносит новое яйцо! Его же нужно выпивать именно в свежем виде. Пока оно еще теплое. Курица же теплее человека, особенно несушка, поэтому и яйца несет теплые. Нужно успеть употребить. Кто в городе может позволить себе такое удовольствие. Только эти… Как еще… Аллигаторы… Агрегаторы… Алигархи! Точно! Не хуже алигарха живу!..

В небе слышен звук самолета. Микулай жмурится, смотрит на небо.

МИКУЛАЙ. О, пятый самолет пролетел? Алигархи летят! Теплого куриного яйца им не принесут! Кто-нибудь подаст им в самолете парного козьего молока? Так кто же есть настоящий алигарх? Конечно же, я! Я давно уже где-то слышал, что самые богатые люди в мире живут без сотовых телефонов и интернета. Так это же я! Ни телефона у меня, ни интернета. Так что я со всех сторон подхожу под алигарха!..

Заходит в дом. На подоконнике стоит катушечный магнитофон.

МИКУЛАЙ. Вот мой магнитофон! Вот только без света не работает… Даже кассета вставлена. С хорошей музыкой. На английском языке. Когда мы росли, такая музыка была в моде. Ни слова не понимали, все равно слушали… Мода! Я даже выучил одну песню. Естердэй называется… Хорошая песня, грустная, монлы…

Подходит к кукле отца. В руках отца гармонь, на голове кепка. Микулай долго смотрит на отца. Обнимает. Поднимает. Переносит к кукле матери, сажает рядом. Кукла отца значительно меньших размеров. Кладет руку отца на пояс матери.

МИКУЛАЙ. Отец… Мой дорогой отец… Как ты меня порол… Как хорошо ты меня порол… Это были самые счастливые дни в моей жизни. Если бы я был отцом, я бы тоже своего сына порол. С большим удовольствием… Ты все привык делать обстоятельно, со знанием дела, не торопясь. Ты выбрал в колхозном стаде родившегося бычка и принес его зимой в наш дом. Этот младенец спал у нас на полу, сосал молоко из соски. Такой беспомощный, тепленький, я иногда ложился на пол рядом с ним. Я тогда даже подумать не мог, что из этого беззащитного существа вырастет громадный зверь, туша, свирепый бык. Я трусил, боялся его даже подходить к нему. Когда ты гнал Борика по улице — такое имя было у быка, — все люди прятались за своими воротами! Совсем недавно я носил этого Борика на руках!

В один из дней появился странный запах. Он шел из твоего рта… Нет, я знал, как пахнет водка, самогон, успел попробовать. Я даже знал, как пахнет перегар изо рта алкашей… Но это был совсем другой запах, неожиданный для меня. Ты же никогда не пил, ни разу, ни по какому празднику. Ты не хотел, чтобы я увидел тебя пьяным. Это был запах предательства. В тот день я понял, что скоро в нашем доме появится женщина. Я уже вырос, и отец может себе позволить какие-то удовольствия… В тот день отец был веселым и красным. Даже глаза были красные, как у быка.

Отец пошел кормить Борика. Я вышел за ним во двор. Отец зашел в абзар… Тишина… Затем раздался сдавленный крик. Я бросился в абзар. Отец стоял прижатым к стене абзара. На груди у него была голова Борьки… Одного рога не было видно. Отец смотрел на меня широко открытыми глазами. Он стоял на ногах и смотрел на меня, будто не мог насмотреться… Я никогда не мог понять, зачем умершему человеку закрывают глаза. Если человек ничего не хочет больше видеть, он умирает с закрытыми глазами. А если глаза человека открыты, значит, он хочет посмотреть на этот мир. Отец смотрел на меня, его глаза были живы…

Вскоре пришли соседские мужики, связали Борьку, повалили на землю, перерезали горло. Весь пол абзара был в крови… Отца занесли в дом, закрыли ему глаза.

Я умру с открытыми глазами. Потому что даже после смерти я хочу несколько дней смотреть на этот мир. Я буду самым счастливым из покойников, потому что никто не сможет закрыть мне глаза, поскольку вокруг меня нет ни одного живого человека…

Мясо Борьки я не ел, раздал соседям… Не мог же я есть мясо своего друга, с которым спал на холодном полу… Не мог же я есть мясо чудовища, которое убило моего отца…

Подходит к фигуре отца, снимает с его плеча гармонь, берет ее в руки. Надевает себе на голову его кепку. Выходит на улицу.

МИКУЛАЙ. Вот так вот, с гармонью в руках, шел по улице молодой Вэчли! А вслед за ним выстраивалась вся деревня! Дети, бабушки, дедушки, его друзья, но самое главное — все деревенские девушки! Сколько было радости! И запевал он эту песню! Вся деревня хором подпевала, так пел Вэчли! Эх!.. Эх, как он пел!

Запевает народную кряшенскую песню «В Париж, во Париж» («Пыяла кукэй»), лихо играет на гармони. Никто за ним не идет…

Я катила стеклянно яйцо, Свет ты мой,
Докатить хотела в Париж, во Париж.
Посылала я счастья письмо, Свет ты мой,
Чтоб оно летело в Париж, во Париж.

Я скакала долго на коне, Свет ты мой,
Крепко вожжи держа в руках, всё вперед.
Повидала много на земле, Свет ты мой,
И лихих напастей, и бед, и невзгод.

На ногах у коня кандалы, Свет ты мой,
Перепиливай и лети снова вдаль.
Не грусти и горьких слез не лей, Свет ты мой,
Облегчает песня тоску и печаль.

Под березою белой не гнись, Свет ты мой,
Пусть красава чешет свои волоса,
Кроет волосы ей серебро, Свет ты мой,
У нее в сребристых власах вся краса*.

Идет по улице, доходит до здания бывшей деревенской церкви. Перед входом в церковь стоит огромная фигура попа. Микулай останавливается, откладывает гармонь в сторону.

МИКУЛАЙ. Я никогда его не видел… Все попы похожи друг на друга. Думаю, что наш, отец Филипп, был именно таким. Когда я начал шить эти куклы, я думал, что больше всего моих односельчан я поставлю на этом месте, возле церкви, рядом с попом. Но я никого не смог поставить рядом. Я вижу тебя одиноко стоящим возле разрушенной церкви… Когда-то ты учил всех праведной жизни, учил людей молиться, крестил новорожденных, отпевал усопших, ты был святым отцом для жителей Сарсаз Алана. Ты был самым уважаемым человеком в деревне… Но сто лет назад, всего лишь сто лет назад, сюда пришли люди с красными флагами, вытащили тебя из храма божьего, привязали за ноги к лошади и таскали с криками по всей деревне. Во был какой праздник! Всего лишь сто лет прошло! Еще были живы наши бабушки и дедушки! А после этого тебя, еще живого, сбросили в озеро, на саму середину. Отвезли на лодке и сбросили! Ты еще дышал!.. Поэтому я не смог никого из твоих односельчан поставить рядом с тобой. После этого они разрушили колокольню, разворовали иконы, а в церкви сделали склад. Мусорку! И воск со свечного заводика тоже здесь сложили. Я здесь беру воск для своих свечей… Вообще-то в историю с озером я не очень верю. Когда черный столб унес озеро и дно совсем высохло, я часто бывал там. И не нашел твоих костей… Либо черный столб унес твои кости вместе с озером, либо ты, как истинный святой, как Иисус Христос, вознесся на небо до того, как утонул в озерной воде. Прости всех нас, если сможешь, отец Филипп… Когда настанет зима, я занесу тебя в церковь, там будет теплее…

Бредет по улице дальше, гармонь висит на плече. Подходит к столбу, приставляет лестницу, поднимается и проверяет лампочку наверху столба. Спускается, идет дальше. Подходит к дому, где жил будущий писатель Григорий. На заборе сидят небольшие фигуры. Это сам Григорий, его жена и пятеро детей.

МИКУЛАЙ. Это дом писателя Григория… Мы росли вместе, но я его совсем не знаю. Его отец, дядюшка Андриян, был учителем в школе, в которую мы ходили. Его дедушка, дядюшка Гена, был директором этой школы. Его расстреляли в 38-м году. Григорий закончил школу, уехал в Казань учиться и не вернулся. Приезжал несколько раз, но я его не видел. Несколько раз я заходил в этот дом проверить проводку, заменить лампочки. Он ничего не оставил. Кроме одной книги. Антуан де Сент-Экзюпери… «Ночной полет». Я читаю эту книгу каждый день... Зачем ты уехал, Григорий? Ты же писатель. Можно жить в деревне и писать. Ни твой дед, ни твой отец не бросили деревню. Вон, оба лежат на нашем кладбище! Ты уехал из-за того, что улетело озеро? Так ты же в нем не купался! Ты даже на рыбалку не ходил! Что ты за странный человек?! О чем ты вообще можешь писать? Ты же ничего не знаешь о жизни! Ты же яблоки воровать с нами не ходил. Драться с соседними деревнями не выходил. На питрау не боролся, в скачках не участвовал. Ты даже к Анфисе не ходил! Думаешь, школа твоего дедушки была настоящей? Нет, школа Анфисы была настоящей! Там мы познавали жизнь! Она была нам и директором, и учителем! Если бы я был писателем, я бы никогда про тебя книгу не написал, потому что писать о тебе нечего. Вот про Сент-Экзюпери можно написать, весь народ будет читать! Что ты сам можешь написать? Я знаю, ты все придумываешь! Даже Анфису! Но Анфису нельзя придумать! Ее нужно знать, живую, теплую, настоящую! А без Анфисы какой может быть интерес в твоих книгах? Ты уехал в Казань и женился на русской девушке. С квартирой. Хорошо устроился! У тебя пятеро детей. Все носят фамилию Москвин. И все в Казани думают, что твои дети русские. А они же кряшены, потому что ты сам кряшен, Григорий Москвин, это твоя кровь. Мы же маленький народ, мы вообще можем скоро исчезнуть. Эй, если вы встретите в Казани человека с фамилией Москвин, знайте, что он кряшен! Точно так же Портнов, Родионов, Гаврилов, Егоров, Симашев, Юкачев, Тавлинов, Дунаев! (Загибает пальцы.) Десять фамилий Сарсаз Кюл! (Назвал девять.) Это все кряшены, не русские! Эй вы, знайте, половина Казани — это кряшены!.. (Пауза.) Извини, Григорий! Я очень жду тебя, Григорий Москвин! За домом твоим я присматриваю, не переживай. Крыша не течет, фундамент стоит ровно, проводка в порядке, я проверяю, так что жить можно. Привози жену, детей, научим их родному языку. Книги свои привези. Я же ни одной твоей книги не читал… Может, я зазря тебя ругаю… Может, ты пишешь даже лучше, чем Экзюпери? Хотя нет, лучше Экзюпери ты написать не сможешь… Он же был летчиком. Военным летчиком… Я тебя жду, Григорий Москвин…

Микулай с гармонью на плече бредет обратно по улице. Останавливается возле маленькой избушки Анфисы. Кладет гармонь на землю. Смотрит на прилипших к окнам подростков. Подходит к одному из них, поднимает за плечи, несет фигуру к двери.

МИКУЛАЙ. Идем, Ардук (Аркадий), дружище, идем! Ты так хотел быть счастливым! И ты должен был стать счастливым, Ардук… Если бы не война… Если бы не случилась война…

Резко открывает дверь избушки и буквально забрасывает туда фигуру Аркадия. Затем идет к окнам, снимает фигуры подростков и сажает их на землю, прислонив к завалинке дома. Присаживается на скамейку.

МИКУЛАЙ. Не торопитесь, дружки мои. Будет и на вашей улице праздник. Я тоже жду ее, дорогие мои друзья… Если бы она вернулась, я бы, наверное, женился на ней. А чего мне не жениться? Я же еще не старик. А ее ребенок… Ее ребенок может быть и моим. Нет, он может быть и вашим, любого из вас. Но я почему-то думаю, что это мой ребенок. Точно мой! Потому что эта ночь была как сказка! Половину ночи я поднимался по какой-то волшебной горе… Высокая гора, такая, как Фудзияма. Поднялся. Поцеловал у Анфисы сосок и половину ночи спускался обратно… Даже если ребенок Анфисы не мой, я все равно буду считать его своим. Вы же все мои друзья. У татар в древние времена был такой обычай. Если мужчина уходил на войну и не возвращался, то кто-то из близких должен был жениться на его жене. Особенно если у него оставались дети. Так что я даже должен жениться на Анфисе! Анфиса была бы хорошей женой. Она красивая, чистоплотная, горячая в постели, готовит хорошо. Такая, как Анфиса, никогда не будет гулять от законного мужа, потому что она нагулялась, на всю свою жизнь нагулялась! Прекрасная будет жена!.. Вот только как ее теперь найти? (Встает, осматривается по сторонам.) Я гляжу, у Анфисы нужника нет. Не то что женщине, даже мужику без нужника никак нельзя! Это нас татары этому научили. Такой порядок! Вроде бы никого в деревне нет, все равно стыдно. Особенно женщине! Да и самолеты летают! Всякое может быть! Анфисе надо нужник соорудить, так она быстрее вернется! Пойду домой, материал подберу, завтра с утра займусь стройкой…

Микулай идет в сторону своего дома. Проходит мимо пьяницы Шашука. Проходит на подворье, заходит в дом. Ставит гармонь на скамейку. Смотрит на фигуры отца и матери. Поправляет матери платок.

МИКУЛАЙ. Моя бабушка Уксинэ (Аксинья) все время приговаривала: если мужик остается без бабы, он долго прожить не может. Вот баба без мужика терпит, а мужик никак. Умирает! Если только пить не начнет. Как Шашук. Ему же, кроме огненной жидкости, ничего не надо... Но я думаю по-другому. Мне кажется, что мужик умирает, потому что хочет быстрее попасть к своей любимой. Он торопится к ней, поэтому и зовет свою смерть. Но если так рассуждать, то получается, что я тоже должен торопиться к своей жене, я же тоже ее потерял. Но я к ней не тороплюсь, мне и здесь хорошо… Может, я ее не любил, если я не спешу умирать? Вот об этом надо подумать! Вообще, я смерти не боюсь. Для умирающего смерть не страшна. Она страшна для тех, кто остается. Если после меня никто не остается, то и бояться нечего! Никто после меня ни плакать, ни страдать, ни убиваться не будет! Моя смерть не принесет никому горя и страданий, поэтому это будет счастливый миг… Даже Анфиса горевать не будет. Она вообще про меня ничего не знает. Не знает, что я могу быть отцом ее ребенка! Для нее это не имеет значения. Самое главное, что у нее есть сын! Пусть живет и не горюет! Я умру тихо, спокойно, и никто не закроет мне глаза… (Задумался.) Ладно, что-то попа зачесалась, пора баньку топить.

Выходит из дома, идет к поленнице, набирает охапку дров. Идет к бане. Баня низкая, без трубы. Значит, топится по-черному. Микулай заходит в баню. Открывает настежь дверь, окна. Из бани начинает валить дым. Появляется Микулай в нижнем белье. Он подходит к колодцу, спускает ведро, набирает воду, поднимает ведро.

МИКУЛАЙ (с ведром в руках). У кого еще в этом мире есть такая баня? Сруб из столетней сосны! Потолок из осины! Камни-валуны со дна нашего озера! Веники! Молодой дуб и травы с наших полей! Вода изумрудная!.. Вода изумрудная!.. Жемчуг!.. Я алигарх! Я! Я алигарх!..

Микулай выливает на себя одно ведро воды за другим, восторженно кричит при этом. Подворье заполняется белым дымом…

 

ДЕЙСТВИЕ II

Подворье Микулая. После полудня. Тишина. Сгустки либо дыма, либо осевшего пара. Микулай сидит в старом кресле. На нем потрепанный махровый халат с заплатками. Ноги в белых валенках закинуты на стол. На голове широкая шляпа. В одной руке книга Экзюпери, во второй самокрутка, свернутая на манер сигары. Микулай затягивается «сигарой». Рядом стоит старинный самовар с трубой, валит дым. На печи стоит казан, под ним горит огонь. Микулай читает книгу.

МИКУЛАЙ (произносит текст по-русски, медленно, с паузами, иногда по слогам, с сильным акцентом). Где-то ведут сейчас борьбу почтовые самолеты. Ночной полет тянется долго, словно болезнь. Возле самолета надо дежурить, как у постели больного… Я больше ничего не видел. Конечно, радио сообщало, это верно. Но бортовой огонь почти исчез, я даже не видел собственных рук. Хотел включить головную фару, чтобы хоть крыло самолета разглядеть, все такая же тьма. А тут еще мотор стал барахлить. Хотел набрать высоту — попал в завихрение… Вместо того чтобы подняться, я потерял сто метров. И уже не видел ни гироскопа, ни приборов. И все это в темноте. Как болезнь… Ну и обрадовался я, когда увидел освещенный город! (Ухмыляется.) Ну и дает этот Экзюпери! Мне кажется, он в молодости тоже к девкам бегал! Точно как я!.. (В небе пролетает самолет. Микулай откладывает книгу.) Седьмой… Пусть летают… Пусть смотрят… Пусть завидуют… Я так каждый день живу. Я так привык… (Наливает чай, кипяток из самовара, берет ложкой мед из банки.) Мед свой… У меня же своя пасека. Липовый мед… Какой же еще, если не липовый? Там же одни липы растут! Никаких других деревьев нет, поэтому и мед липовый. (Подходит к казану, поднимает крышку.) Так, так… Сегодня у нас грибной суп. Грибы белые, свои, из леса, чуть-чуть подсушенные… Вода своя, из колодца. Так, так… (Проверяет ингредиенты на столе, помешивает суп половником.) Конский щавель свой, собран на улице. Картошка своя. Покрошена мелкими кубиками. Корень петрушки свой. Со своего огорода. Морковь, укроп — все свое. Каймак тоже свой. Красный перец сам вырастил, свой. Соль тоже своя. Своя — это в смысле, что я ее купил в магазине, в районе… Все свое, суп тоже свой!.. Ах, какой аромат! До самого неба поднимается, до самолета! (Подходит к казану, наливает две тарелки супа, ставит на стол, начинает есть.) Это мне!.. Это тоже мне!.. (Чистит большой зубчик чеснока, смачно откусывает.) Чеснок тоже свой, с огорода, на навозе вырос… Готовить такой знатный суп на одного — это большая бессмыслица. Супа-то много, а рот один! Вот если бы два рта было! Или три! А еще лучше пять, нет, десять! Одна выгода от приготовления такого супа! Это же надо, десять ртов. Все кушают… Чавкают! Кто-то любит жидкий бульон, кто-то гущину, как кашу… Все вытирают рот рукавом, салфеток в нашем доме нет. (Принимается за вторую тарелку.) Ничего, такой знаменитый суп не пропадет! Я его сам съем, и бульон, и гущину! Бабушка Уксина говорила, что настоящий суп только на второй день свой вкус набирает, а уж истинный аромат появляется только на пятые сутки. Погреб у меня хороший, так что не пропадет хороший суп. (Доедает. Вытирает рукавом рот, убирает тарелки.)

Заходит в дом, переодевается в уличную одежду. Выходит.

МИКУЛАЙ (выходя). Я пошел к Журавлевым!.. (Прислушивается.) Тишина!.. Всегда было так. Когда я выходил из дома, отец всегда говорил мне: «Не запаздывай!» В этом его «не запаздывай!» был глубокий смысл. Для меня это звучало как «береги себя», «я тебя очень жду», «ты мой единственный», «мне с тобой очень хорошо», «люблю тебя, сынок»… Когда я уходил к Журавлевым, отец не говорил ни слова, потому что не любил Журавлевых. А они были нашими самыми близкими соседями, общий забор. Они Журавлевы, мы Портновы. Жили Журавлевы и Портновы по соседству много-много лет, наверное даже много веков. Отец не любил их, но уважал как соседей. Он был обязан их уважать!.. (Громко.) Я пошел к Журавлевым! (Прислушивается и выходит на улицу.)

Напротив дома в траве лежит еще один алкаш, Былудка (Володя). Рядом с ним бутылка, на лице улыбка.

МИКУЛАЙ. О, Былудка! Еще один счастливый человек! Это лучший друг Шашука! Они никогда не встают на ноги! Перемещаются по деревне ползком! Если подумать, очень удобно. Никогда не упадешь, ногу, руку не сломаешь, шею не свернешь! Да и засыпать удобно, не нужно ложиться. Там, где остановился, там и уснул! Умели они вкусно жить, Шашук и Былудка. Вся деревня любила их, подкармливала…

Подходит к дому Журавлевых. Это приличных размеров, крепкий ажурный дом с резными наличниками. Перед высокими воротами выстроена группа фигур. Журавлевы, которых знал Микулай. Старик Мэркума (Меркурий) — маленький, сухой, с повязкой на одном глазу. Уртэмэй (Артемий), крепкий мужчина средних лет. Палукай, жена Уртэмэя. Анук (Анна), Анич (Анисья) и Барук (Варвара), их дочери. Все три беременны. Отдельно стоят три фигуры Нэчтук (Настя) — маленькая, средняя и большая. Вокруг фигур Журавлевых на земле выложена детская железная дорога. Большой игрушечный паровоз, несколько пассажирских вагонов.

МИКУЛАЙ. Это Журавлевы, наши соседи… Самый старый Журавлев, дядюшка Мэркум. Он рассказывал, что его отец умер на Русско-турецкой войне. Это 1877 год, я в школьной библиотеке прочитал. А сам он умер три года назад, в 2016 году. Получается, что ему было как минимум сто сорок лет!.. Вот так вот! Получается, что простой кряшенский мужик Мэркум Журавлев прожил дольше всех на свете! По статистике, кто-то там прожил сто двадцать лет. А дядюшка Мэркум — сто сорок! Какая там Япония, какие горы Кавказа — деревня Сарсаз Кул!.. Здесь нет ни моря, ни гор, ни мягкого климата, а человек прожил сто сорок лет! Не нужно забывать, что всю жизнь курил и сосал самогон. Иногда вместе с Шашуком и Былудкой ползал. Питался всю жизнь чем попало. Никогда врачам не показывался. Все зубы на месте были, умер со здоровыми зубами. Да и умер он не по своему желанию. Провалился в погреб и пролежал там три дня. А до этого бегал, как молодой козлик! Я его сам в погребе нашел. В деревне уже никого не осталось. Сам отпевал и сам похоронил… С открытыми глазами похоронил… Точнее, с открытым глазом. Он и так всю жизнь с одним закрытым глазом прожил. У него же всего один глаз был. Родился таким. Поэтому его в армию не брали. А войн в его судьбе было много. Японская война, Первая мировая, Гражданская, Великая Отечественная… Всех мужиков забирали на войну. А дядюшка Мэркум оставался в деревне. Он был маленький, высохший, одноглазый, пропахший водкой и табаком, но женщины его все равно любили. Потому что других не было. Говорят, что был дядюшка Мэркум ходоком по всем деревенским избам. А что было делать? Как-то надо было жить! Так что долгая жизнь — это вам не море и не горы, это жизнь без войны. Мой отец как-то сказал мне, что не верит, что дядюшка Мэркум родился без глаза. Отец считал, что дядюшка Мэркум сам себе выколол глаз. Чтобы остаться в живых… Чтобы продолжить свой род… Может быть, из-за этого глаза мой отец ненавидел всех Журавлевых. Наши деды уходили же на фронт и не возвращались. Может, мои тоже прожили бы сто сорок лет. (Задумывается на какое-то время. Продолжает рассказ.) Это дядюшка Уртэмэй, внук дядюшки Мэркума. Для германской войны родился поздно, для афганской рано, поэтому остался в живых… Всю жизнь был охотником. Я с детства любил их дом, потому что здесь было много ружей и собаки борзые. Дядюшка Уртэмэй ходил на зайца, лису, бобра, волка. Говорят, в молодости он даже медведя брал. Я не мог понять, откуда в нашей деревне взялись эти худые, гибкие, горбатые собаки. Борзые не были похожи на наших акбаев и каратушей, поэтому старались держаться от них подальше. Однажды осенью на наше озеро спустились два лебедя. Опустились отдохнуть, далеко им лететь в теплые края. Неподалеку от озера шел дядюшка Уртэмэй. В руках у него был топор. Он не раздумывал ни одного мгновения. Резко побежал к озеру, забежал в воду и кинул топор в одного лебедя. Лебедь — птица большая, крылья широкие, взлетает медленно… Топор дядюшки Уртэмэя попал лебедю прямо в грудь. Второй лебедь долго кружил над озером высоко в небе, затем скрылся из виду… Наш сосед отнес мертвую птицу домой, вернулся обратно с ружьем. Спрятался в кустах, затаился… Второй лебедь вернулся через два дня. Опустился на озеро, склонил голову к воде. Выстрел прозвучал в этот же миг. Дядюшка Уртэмэй разделся и медленно поплыл за мертвой птицей. Может быть, за это мой отец не любил всех Журавлевых? Они же съели этих лебедей! Обглодали им кости, чавкали, хвалили вкус птицы!.. Зимой того года дядюшка Уртэмэй пошел на охоту в лес. Ему на спину с высокого дерева прыгнула рысь. Ружье выпало из рук, достать нож он не успел, большая кошка перегрызла ему горло. Рысь не тронула тело дядюшки Уртэмэя, ушла своей тропой. Нашли дядюшку Уртэмэя только через три дня. Глаза ему закрыть не смогли, лицо было сильно замерзшим. Так и похоронили с открытыми глазами… В семье Журавлевых было четыре дочери. Дядюшка Мэркум всегда был хозяином в этой семье. После смерти внука, дядюшки Уртэмэя, он сказал, что нужно отправлять девочек учиться в город. У деревни никакого будущего нет. К этому времени нашего озера уже не было, его унес черный столб. Три старшие девочки одна за другой уехали в Казань учиться. Красивые были девочки, быстро вышли замуж, начали рожать детей. Стали городскими жительницами. Сердце дядюшки Мэркума не выдержало, он поехал в город, проведать своих правнучек. Девочки жили в разных общежитиях, поэтому дядюшка Мэркум остановился у нашего писателя Григория Москвина, тот жил в своей квартире. Ночью, перед сном, дядюшка Мэркум очень сильно захотел справить нужду. Ходить в городской туалет он не умел. Не мог себе позволить сесть голым задом на белую чашу. На полусогнутых ногах он выскочил во двор. Зашел за угол, начал справлять нужду. Сразу же появилась милиция. Вошли в положение, поняли старика, забрали у него половину денег… Полночи дядюшка Мэркум ходил по городу. Наконец нашел заброшенную стройку, забрался туда. Только спустил штаны, огромная, как лев, собака бросилась на него. Дядюшка Мэркум еле унес ноги. Сел на автобус и с перепачканными штанами вернулся в деревню. Младшая дочь Нэчтук, он сказал, останется в деревне. В город не пущу! Его покорная невестка, тетушка Палукай, безропотно согласилась. Других парней, кроме меня, поблизости не было. Они предложили мне жениться на Нэчтук… В моей жизни было три Нэчтук. Маленькая Нэчтук. Мы росли с ней вместе. Ходили из дома в дом, играли, катались на санках. Нам было весело и хорошо. Однажды, когда мы летом купались в озере, я увидел то, что находится у ней между ног, ее письку… Меня как молнией пробило. Все сжалось в груди и во всех других местах. Я сразу убежал домой и спрятался в бане. С того дня я вычеркнул маленькую Нэчтук из своей жизни. (Переводит дыхание.) Вскоре появилась в моей жизни вторая Нэчтук. Мы учились с ней в одной школе, сидели за одной партой. Я не мог толком запоминать урок, потому что все время думал о том месте, которое находится у Нэчтук между ног. Разговаривать с ней я тоже не мог, потому что мой голос дрожал и выдавал меня. Я понял, что эта вещь между девичьих ног является самой важной и нужной вещью в мире. Однажды я перелез через забор к Журавлевым и спрятался в крапиве за их нужником. Щели нужника были широкие, и я многое мог там увидеть. Я просидел несколько часов, весь обжегся крапивой, но услышал шаги, которые шли к нужнику. Я прижался лицом к вонючим доскам нужника. Открылась дверь, брызнул свет, и появилась тетушка Палукай, мама Нэчтук. К счастью, я успел убежать и не видел, что она там делала… Мы выросли. Появилась третья Нэчтук. Я уже точно знал, что находится у Нэчтук между ног. Но это место у нее для меня было недоступно, поэтому появилась Анфиса. Я успокоился… Вскоре умер отец. Я остался один… В один из дней пришли дядюшка Мэркум и тетушка Палукай. Я сразу же согласился!

Микулай бежит к своему подворью, забегает в дом.

МИКУЛАЙ. У меня был вот этот магнитофон. Песни на английском языке. Сильная мода была. Я выучил одну песню. К девушкам надо идти с гармонью и с песней. Я уже знал это. Отец! Я пошел к Журавлевым!..

Выбегает из дома, бежит обратно к Журавлевым. Встает перед воротами, играет на гармони, поет песню «Битлз» «Yesterday». Коряво, но с душой.

МИКУЛАЙ. Много ли надо, чтобы вскружить невинной девушке голову. Одной песни достаточно... Скоро мы поженились, была свадьба. Начали жить в нашем доме. У Нэчтук между ног было не так сладко, как у Анфисы, но в моей душе появилось что-то другое, это было желание иметь ребенка! Болезнь энурез сразу кончилась. Я мог идти в армию. Но я уже не хотел в армию, я ждал ребенка! Вскоре у Нэчтук появился животик, который рос с каждым днем. Я совсем забыл об Анфисе. Кажется, она к этому времени уехала в Казань. Я день и ночь работал в колхозе, было большое стадо, я зарабатывал денег. Вскоре родился сын. Я потерял голову от счастья! Поехал в Казань и купил своему сыну железную дорогу, с паровозом, с вагонами. Через день наш сын умер. Ни один врач не смог объяснить причину… Я вспомнил свою бабушку Уксину. Она говорила, что никогда нельзя слишком сильно радоваться. От излишней радости и давление растет, и даже сердце может разорваться… Мы с Нэчтук были вместе, поэтому вскоре у нее снова появился животик. Я старался не радоваться. Наш второй мальчик прожил всего одну неделю. После этого я не радовался вообще. Третьего ребенка мы ждали со страхом. Наш страх оправдался. Третий ребенок умер через десять дней. А еще через один день Нэчтук повесилась. У себя в бане… Не в нашей бане, а в своей. Она висела с закрытыми глазами… Если бы не я, она бы не повесилась… (Пауза.) Три года я создавал эти фигуры… Три года я готовился к этому рассказу. Но моей душе не стало легче! Я хочу слышать человеческий голос!

Бежит в сторону своего дома. У него начинается истерика. Он забегает на свое подворье.

МИКУЛАЙ. Я все время говорю и говорю: боюсь, что забуду человеческую речь и мой язык отсохнет! Но я должен слышать голос живого человека, иначе мои уши перестанут слышать! Я больше не могу так жить! Мне надо уехать отсюда! Нет больше деревни Сарсаз Кюл! Есть только Сарсаз, только желтая глина! (Берет в руки плеть, пытается щелкать, ничего не получается.) Где люди! Где стадо, где лошади, коровы, быки? Кого я здесь пасу? Бедную козу? Кур? Я еще живой, я человек! Я хочу, как все живые, слышать звуки машин, голоса людей, детский смех! Я хочу говорить день и ночь по сотовому телефону, сидеть в интернете! Я хочу ходить в кино! Я больше не могу слышать только пение птиц! Уезжаю! Сегодня же! В Казань! Устроюсь на работу, дадут комнату, буду жить! Потом найду Анфису! Сын у меня есть! Все будет хорошо!.. Надо собираться! Надо быстро собираться, Микулай! (Задумался.) Так, коза… Моя маменька… Я не могу оставить ее здесь. Она столько лет кормила меня. Я жил на деньги от продажи молока и творога! Отведу ее в район и продам! Нет, я подарю ее какому-нибудь хорошему человеку! А куры? Они тоже кормили меня! Кур тоже подарю! Унесу из дома все, что смогу! Надо быстрее в город, в Казань, Микулай!..

В небе слышен звук самолета. Микулай садится на скамейку. Над ним пролетает один самолет. Сразу же за ним второй. Микулай успокаивается.

МИКУЛАЙ. Восьмой пролетел… Девятый… Самолеты возвращаются… Нельзя уезжать, Микулай… Если я уеду, кто будет зажигать ночью эту свечу?.. Если ночью летчик не видит на земле ни одного огонька, он сбивается с пути. Об этом Антуан де Сент-Экзюпери написал в своей книге. Во всей округе, на десятки километров, не осталось ни одного человека, ни одного огонька ночью… Самолеты будут сбиваться с пути и не долетят до своих аэродромов. Летчики привыкли видеть мой огонь… Нельзя уезжать отсюда, Микулай… Я должен ночью зажигать свечу…

Проходит в дом, садится напротив фигур отца и матери. Он медленно рассуждает.

МИКУЛАЙ. Я понял, почему наши с Нэчтук дети умерли… Кто-то совершил большой грех. Нет, не мама, она была верна отцу… И не отец, он был всегда верен мне… Но Портновы и Журавлевы много веков жили по соседству, через забор… Мужчины уходили на войну, женщины оставались… Кто-то когда-то перелез через этот забор и совершил грех. Отец! Может быть, ты знал это и за это ненавидел Журавлевых? Если бы ты был жив, ты не дал бы жениться мне на Нэчтук! Мы с Нэчтук были кровными родственниками, поэтому не могли иметь детей. Нельзя жениться на девочках из соседнего дома. Даже с соседней улицы нельзя. Жену надо выбирать подальше от своего дома, лучше даже у другого народа… А как же Анфиса?.. Все хорошо, ее мама приехала к нам откуда-то издалека. Видать, она тоже гулящей была, не знала отца своего ребенка… (Пауза. Сосредоточенно думает.) Темнеет… Пора зажигать свечу…

Выходит на подворье. Подходит к большой свече, поднимается по лесенке, поджигает фитиль. Свеча разгорается, ярко светит.

МИКУЛАЙ. Какие черные тучи… Без дождя сегодня не обойдется… Десятый самолет еще не вернулся. Как они только летают в такую погоду?..

Начинается дождь. Микулай заходит в дом, надевает армейский брезентовый плащ с капюшоном, выходит на подворье, спешно прячет вещи от дождя в сарай. Дождь усиливается. Микулай бегает по двору, поглядывая на горящую свечу.

МИКУЛАЙ. Льет как из ведра! Давно я такого дождя не видел!

Огонь свечи начинает уменьшаться. Микулай останавливается перед свечой. Огонь гаснет. Дождь льет сплошным потоком.

МИКУЛАЙ. Десятый самолет еще не вернулся! Летчик ничего не видит! Нужен огонь! Где-то был факел! Он в бензине! Горит даже под водой!.. Мне нужен факел! Летчик потерял дорогу!..

Микулай мечется по двору. В сарае находит два факела, поджигает их. Факелы горят ярким огнем. Микулай размахивает факелами.

МИКУЛАЙ (кричит). Я здесь!.. Я живой!.. Летите сюда, летите!..

Очень низко, прямо над землей пролетает самолет. Микулай опускает факелы.

МИКУЛАЙ. Это десятый… Люди возвращаются домой.

Микулай втыкает факелы в землю. Садится на скамейку, опускает голову, накрытую капюшоном. Похоже, что он засыпает. Дождь идет с невероятной силой, сплошной стеной. В какой-то момент с неба вместе с дождем начинают падать лягушки, рыбы, тритоны, маленькие черепашки, птицы…

Так продолжается до самого утра. Микулай спит.

Дождь заканчивается. Наступает утро. Факелы постепенно гаснут. Ярко светит солнце. В возродившемся озере громко квакают лягушки, тритоны поют свои песни. Микулай медленно просыпается, кругами ходит в плаще по подворью.

МИКУЛАЙ. Я вспоминаю… Эти звуки… Многие люди говорят о рае. А я там уже был. В своем детстве, когда слышал эти звуки… Озеро вернулось! Озеро вернулось, Микулай!.. Надо ехать в Казань! Нужно звать людей! Озеро вернулось. Надо собираться! Коза потерпит, подою ее перед выходом…

Заходит в дом, снимает плащ, суетится. Он сдерживает свои эмоции, боится радости. У него все валится из рук. Он подходит к зеркалу, смотрит на себя.

МИКУЛАЙ. Нужно скорее в город! Я буду продавать дома! Если никто не купит, буду дарить, у меня же их много! Первым делом нужно найти Анфису и моего сына. Они должны быть здесь, со мной… (Глядя в зеркало.) Нельзя ехать в таком виде! Анфиса может не узнать меня!..

Бегает по дому, роняет вещи. Находит ручную машинку для стрижки, безопасную бритву. Выходит на улицу, к уличной раковине с маленьким зеркалом. Стрижет себе волосы ручной машинкой, наголо. Бреется. Режет подбородок в кровь, прилепляет к ранкам кусочки ваты. Торопится.

МИКУЛАЙ. Все будет хорошо, Микулай! Начнется новая жизнь! Привезем молодого попа, откроем церковь! Школу откроем, детей же будет много. Учителя приедут из Казани! Ферма будет, много скота, я буду работать пастухом! Григорий Москвин вернется, будет писать свои книги! Я ему подскажу, как нужно писать… Я же знаю… И Журавлевы все вернутся! У, детей у них сколько! У них же три сестры, три утробы! Журавлевский дом большой, найдется место всем! Самое главное, у нас есть теперь озеро! Лягушки, рыбы, черепахи — всё есть! Теперь заживем! Анфиса вернется, с сыном, с моим сыном!.. Только не радуйся сильно, Микулай… Спокойно, спокойно… Нам дюже радоваться нельзя…

Добривается, смывает с лица остатки пены. Бежит в дом.

МИКУЛАЙ. Я еду в город!.. У отца был костюм!.. Как бы не был мне великоват, отец же был большого роста, и плечи широкие!..

Находит в шкафу белую рубашку, надевает галстук. Примеряет костюм. Оказывается, он сильно мал ему, пуговицы не застегиваются на груди. Остается в костюме, стоит перед зеркалом. Обильно брызгается одеколоном. Лысый, с кусочками ваты на лице, смешной.

МИКУЛАЙ. Все будет хорошо, Микулай… Построим новый клуб… Откроем магазин… Анфиса будет продавщицей… Мои уши хотят слышать слово «отец», мой рот хочет сказать «сынок», «доченька», «жена»…

Микулай замирает, держится за грудь.

МИКУЛАЙ. Погоди, Микулай, погоди… Что это такое? Как будто горячая струя внутри меня… Поднимается наверх… Никогда в жизни такого не было… Погоди, Микулай, погоди… Отец иногда пил какие-то таблетки… Нужно их найти… Они где-то здесь…

Рыскает по полкам, роняет все содержимое на пол. Находит пузырек с таблетками. Спешно проглатывает одну. Ждет.

МИКУЛАЙ. Вот… Сразу стало легче… Все будет хорошо, Микулай… Здесь будет настоящий рай… (Выпивает вторую таблетку, затем третью, четвертую.) Вот сейчас совсем хорошо… Сейчас я соберусь и поеду… Я поеду в город… К Анфисе и сыну…

Микулай в сомнамбулическом состоянии. Он медленно перемещается по дому, словно не находит себе места, оступается. Подходит к скамейке, где сидят фигуры отца и матери. Садится между ними, долго ерзает. Наконец находит удобное положение, его голова располагается где-то между животом и грудью матери. Микулай замирает с улыбкой на лице и широко открытыми глазами…

Через несколько мгновений раздается громкий щелчок, в доме загорается свет, светятся все лампочки. Включается катушечный магнитофон. Звучит песня «Yesterday» в исполнении Пола Маккартни. Запись очень плохая, с шипением и гулом. Во всех домах деревни загораются огни, оживают лампы уличного освещения. Дом Анфисы украшен иллюминацией, все светится, играет разными цветами. Возле дома фигура Анфисы с ребенком на руках. Перед воротами Журавлевых гудит игрушечный паровоз и начинает двигаться по кругу. За ним ползут пассажирские вагоны, внутри вагонов горят желтые огоньки…

Где-то далеко слышны звуки больших грузовых машин… Колокольный звон. Неожиданно песня обрывается, слышны какие-то звуки. Затем голос дядюшки Вэчли, отца Микулая.

ГОЛОС ДЯДЮШКИ ВЭЧЛИ. Микулай!.. Микулай, сынок!.. Хватит тебе всякую белиберду слушать!.. Я тут по ошибке что-то нажал… Ложись спать, сынок, идем! Рано утром надо стадо пасти!..

Кассета в магнитофоне продолжает крутиться. Тишина.

 

Занавес.



[*] Перевод Максима Амелина.

Рейтинг@Mail.ru