Отец. Сын. Одиночество

Автор:
Мурат Братов
Перевод:
Иван Волков

Отец. Сын. Одиночество

 

Из своего прошлого я помню совсем немного. Но прошлое иногда обходится слишком дорого, даже если мы его не помним. Я не могу жить прошлым, существуя в настоящем, но всё же именно прошлое научило меня отдаваться настоящему, чтобы стать неуловимым.

Детства своего я не помню. Порой я даже сомневаюсь, что оно у меня было. Отец нашёл меня уже взрослым, как он сам говорил — тридцати трёх лет от роду, в хлеву. Вопрос, откуда он мог знать, что мне тридцать три года, он оставил без ответа. Его старенькая мать, которая ещё была жива, говорила, что я долго болел и излечился чудесным образом, намекая на то, что болезнь отняла у меня память. Но однажды я случайно подслушал, как старушка, защищая меня, сказала отцу, что это она, а «не кто-нибудь другой» нашёл меня в хлеву. Иногда я сомневался, что он был моим настоящим отцом, потому что не помнил каких-либо проявлений отцовских чувств. Но, возможно, я ошибаюсь, ведь мы виделись редко, а общались ещё реже, хотя я и жил в соседней комнатке, из которой мне было запрещено выходить. Я боялся не встреч с ним, а той растерянности, которая сковывала меня при этих встречах. Но я был готов платить растерянностью за его внимание. Я, конечно, знал, что встреча с ним снова унизит меня, что он не обратит на меня внимания, но ничего не мог с собой поделать. Он с утра запирался в своей комнате и никогда не разрешал входить к нему. Я, наверное, сознательно туда и не стремился, хотя в глубине души только об этом и мечтал. Свободного времени у меня было вдоволь, а так как комната моя была завалена старыми книгами, я пристрастился к чтению. Читал всё подряд: биологию, бухгалтерский учёт, справочники по медицине, военный устав, какие-то старые научные журналы без обложек. Но я не нашел ни слова о том, кто этот человек за стеной и кем он мне приходится.

В моей комнате было маленькое окно, а самым светлым местом была стена напротив окна. Весь день я двигался вдоль стены вслед за солнечным пятном. За стеной я слышал скрипы, кашель, голоса и другие, непонятные мне, звуки. Но я так привык к ним, что они стали частью меня. У меня всегда было чувство, что меня приобщили к какой-то тайне, хотя я ничего не знал об этой тайне. Я помню, что отца всё время мучил кашель, но иногда вместо кашля из соседней комнаты доносился собачий лай или трель соловья. Лай мог быть и угрожающим, и заискивающим. Я прерывал чтение и, забыв о книге, слушал как зачарованный. Но самое неизгладимое воспоминание — появление в моей комнате большого зеркала. Это была зеркальная дверь от большого шкафа. Когда однажды я утром проснулся, то даже не сразу сообразил, что это такое. Я встал и подошёл к зеркалу. На меня взирало костлявое существо. Я стоял, ошарашено разглядывая это существо, не менее изумленно глядящее на меня, пока не сообразил, что это я сам. Целую неделю я почти не отходил от зеркала, изучая самого себя. Даже когда я привык к зеркалу, вернее к своему отражению в нем, я мог часами сидеть напротив него и рассматривать самого себя. Я даже книги читал, сидя у зеркала.

Моей единственной обязанностью была ловля ворон. Этим я занимался один раз в неделю, каждую субботу по утрам. Это были для меня по-настоящему праздничные дни, потому что только в эти дни я выходил из заточения. Я вставал ни свет ни заря, брал с собой мешок, силки и уходил в поле. Вдоволь набегавшись по полю, я расставлял силки. А сам ложился и смотрел на плывущие в никуда облака. Затем собирал ворон из силков, запихивал в мешок и приносил домой. Потом, когда умерла бабушка, у меня появилась ещё одна обязанность: я должен был по воскресеньем относить ворон обратно в поле и выпускать их. Отпускал я их вечером, но и в сумерки, когда я первый раз вытряхнул ворон из мешка, я все увидел и обомлел — вороны были разноцветные! Других птиц я видел только издали или на картинках, но я был уверен, что красивее этих ворон не может быть ничего свете, настолько они были прекрасны. Я стал выпускать птиц по одной. Налюбовавшись, подбрасывал ворону насколько мог высоко, и пока она, возмущенно каркая, улетала, я любовался ее опереньем. Во всем остальном это были обычные вороны, но самых изысканных тропических расцветок. И перья не были раскрашены, это был как бы природный цвет, хотя, конечно, не натуральный для ворон. Почему-то вороны пахли неприятно, едко, даже тошнотворно, со временем этим запахом пропахли мои мешок и одежда. И, наверное, я сам.

А потом случилось то, чего я больше всего боялся. Он пропал. Сначала я перестал слышать шаги за стеной. Я все равно не осмелился заглянуть в его комнату. Ушёл или умер, я не знаю, но он оставил меня одного. Утром под дверью я нашёл лист бумаги. В него были завернуты два ключа. На бумаге было написано: «Прощай. Я ухожу. Оставляю тебе ларец, в ларце — фея. Один ключ от большого ларца. Внутри находится ларец поменьше. В нем фея. Если посадить в большой ларец ворону — она становится разноцветной. Я хотел хоть как-то украсить этот скучный серый мир. Ты остаёшься один. Живи как знаешь».

Я открыл дверь в его комнату. В ней почти не было мебели. Старый шифоньер, журнальный столик, потёртое кожаное кресло. Около окна кухонный стол. На стене висели два портрета. На одном была изображена его мать, а на другом… Я стоял перед ним, опешив, у меня сами по себе покатились слезы. На портрете был изображён я сам. Все еще в слезах, я искал глазами ларец. Он оказался под журнальным столиком. Это был даже не ларец, а небольшой сундучок, а внутри изумительный резной ларчик. Когда я немного успокоился, вытер рукавом слёзы и, глубоко вдохнув, вставил второй ключ, повернул его и долго не решался открыть. Но желание освободить фею победило страх, и я все-таки открыл крышку. Но в ларце ничего и никого не было.

Так я остался один.

Рейтинг@Mail.ru