Песня матери

Автор:
Айшат Алиева
Перевод:
Айшат Алиева

Песня матери

Небольшая повесть

                              В песнях льются слезы и радость.

                                                             Имам Шамиль

 

Я проснулась, когда рассветало, но еще лежала в постели. Всю ночь и теперь меня не покидала мысль о предстоящей сегодня поездке в горы. Я бросила взгляд на вещи, сложенные за дверью еще с вечера. Еще раз перебрала в памяти, все ли купила, что поручала сестра. Теперь не как раньше, много чего нужно приготовить, когда выдаешь дочку замуж. Сестра говорила, что вряд ли до этого доживет. Пока еще дочь подрастет! А вот видишь, как быстро пролетело время. Ох уж эта жизнь, жизнь...

— Мама, не заболела ли ты, уже седьмой час, — послышался из соседней комнаты голос Саиды, и мои мысли разлетелись.

— Вот я и проснулась, Саида, — ответила я, встала и, одеваясь, спросила: — Изага не проснулась?

— Она, наверное, забыла, что сегодня едет в селение, — сказала Саида, тихонько подходя к спящей сестре. — Мама, а что, если вместо Изаги я с тобой поеду в селение?

— Она еще маленькая, чтоб одну оставить.

— С ней же Шамиль остается, мама.

— Что может Шамиль, который младше ее? — уговаривала я Саиду. Может, оттого, что Изага носила имя матери, я как-то особенно была привязана к ней, хотя всех троих детей любила одинаково.

— Ну-ну. Маму ласкаешь, чтобы тебя с собой взяла? — на наши голоса Изага вбежала в комнату, едва успев одеться.

— Я вовсе не просила, сестра, езжай себе. Ты только свадьбу увидишь, а мы с Шамилем погуляем в парке, мороженое поедим, — сказала Саида и как-то лукаво посмотрела на меня.

— Идите, идите, всюду побывайте, а дом? Слышишь, мама, что она говорит, погуляем, говорит, и там, и сям. А кто за домом будет присматривать? — стала жаловаться на Саиду Изага, расхаживая по комнате. Было видно, что она позавидовала сестре, та сможет без нее самостоятельно погулять.

— Никуда она не пойдет. А ты, Саида, не говори того, чего не будет.

Я детей одних никуда не отпускала. Может быть, оттого, что Саида сказала о прогулке, у Изаги чуть не пропало желание ехать в селение. Но они обе прекрасно знали, что не смеют без меня выходить в город.

— Смотри, Саида, будь осторожна. Брата никуда от себя не отпускай. Я и соседку Амину попросила присмотреть за вами.

— Мама, передай от меня привет тете Зубаржат и всем, — сказала Саида и, попрощавшись, вошла в дом.

Автобуса долго ждать не пришлось, и вот уже мы заняли свои места.

— Если голова будет кружиться или начнет тошнить, сразу скажи мне, Изага.

— Что ей кружиться-то, — отшутилась дочка, и мы двинулись в путь.

Я вновь в мыслях унеслась в селение. Сколько лет я там не была! Хоть и жила в городе, а всегда мечтала пожить в селе. Но кто знает, зачем мое сердце не хотело жить там? Еще в детстве у меня возникло такое недоброе отношение к селению, что от одних воспоминаний о детстве становится не по себе.

— Того, кто покинет родное село, жизнь миловать не будет, Зайнаб. Не уезжайте в город. Это я по себе знаю, дочка, — говорила мама, когда мы с покойным мужем собрались переезжать. Но после смерти матери село мне совсем опостылело.

Сестра, провожая, с плачем обняла меня:

— Меня одну оставляешь тут! — вырвалось у нее.

— Ты же не одна остаешься, сестра, у тебя есть муж, дочка, родня, и мы будем приезжать в гости, — успокаивала я ее. Но сама, как ни старалась, не смогла сдержать слез. Так и получилось, что не мы к ней, а она к нам приезжала в гости. И порой ругала меня за то, что долго не бываю в се­лении.

Целыми днями мама была на работе, и я выросла под присмотром сестры Зубаржат. Может, потому она мне была и как мать, и как сестра. И маме она очень помогала, хоть и была еще маленькой.

Целый день они работали в колхозе, а по вечерам, при лунном свете, мать и сестра убирали то один, то другой участок. Я же, когда они бывали заняты работой, думала, что им не до меня, и уходила из села Шангода в село Бухты к бабушке.

Если бабушки не было дома, проголодавшись, я быстренько сдвигала крышку с полного молока глиняного сосуда, стоявшего на полке, и деревянной ложкой собирала сливки.

Ставила все на место и садилась с таким видом, будто я ничего не сделала. Потом приходили с работы бабушка и тетя. Тетя знала, что я ем сливки, и говорила: «Ой, на наше молоко двуногая кошка напала». Я делала вид, что ничего не понимаю. У бабушки была серая, как лиса, кошка. И я смотрела на кошку, трущуюся об их ноги. Тетя, бросая на меня взгляд, говорила, что, наверное, эта кошка поела сливки. Тогда я не могла понять, за что тетя так на меня злилась.

Теперь понимаю. Она была очень холодна ко мне оттого, что наш отец развелся с матерью. Оставаясь с ней, я должна была целый день ничего не делать — просто сидеть. Она же весь день то шила, то вышивала. Но я любила тетю. У нее было педагогическое образование, она работала в школе. Тетя меня и повела в школу. И нам она очень помогала: то что-нибудь сошьет, то что-нибудь подарит. Тогда к нам в селение привозили на продажу шинели, мама на зерно меняла их. Из этих шинелей тетя шила нам чарыки. Учителям выдавали муку. Тетя кипятила мешки из-под муки и из них шила нам платья. Мы с сестрой в одинаковой одежде были так похожи, что нас принимали за близняшек. Оказывается, другие девочки просили своих родителей сшить им такие же платья. К нам даже приходили матери и просили, чтобы мы не носили такие красивые платья, мол, они не могут так шить. Хватало и завистливых упреков односельчан: «Чем это Изага кормит и зачем так хорошо одевает детей?» Однажды соседка на улице встала перед нами и спросила:

— Постойте, кто из вас Зубаржат, а кто Зайнаб?

Моя сестра была честной и добросердечной, она никогда не говорила того, что может обидеть человека. А я могла. Меня злила зависть сельчан. Они завидовали всему, что делала своими руками наша мать. Поэтому я ответила:

— Она Зайнаб, а я Зубаржат, теперь узнали?

— Да, да, теперь узнала, она Зайнаб, а ты Зубаржат, — ответила соседка, хотя прекрасно знала, что меня зовут Зайнаб...

Я перешла в четвертый класс. Тетя, когда была свободна, учила нас рукоделию.

...Однажды, возвращаясь из школы, я еще издали увидела замок на наших дверях и замерла. «Куда могли уйти мама с сестрой», — думала я, а когда стало темнеть, заплакала. На голос вышла соседка и, увидев меня, сказала:

— Иди в Бухты к тете.

И больше ничего не сказала.

Я отправилась в Бухты. Шла я, часто оглядываясь назад, и от страха бежала. Дойдя до Бухты, я услышала то ли крики, то ли плач и остановилась. Навстречу мне выбежала сестра.

— Наша тетя умерла, — с плачем, обнимая меня, сказала она. — Все люди плачут, и ты должна плакать.

Я стояла не двигаясь, не плача, не в силах что-либо говорить. Мое детское сердце так напугала эта черная весть, что оно сжалось и подобно пуле было готово выскочить из груди. Не разбирая, куда ступаю, и не понимая, по какой улице иду, я шла за сестрой туда, откуда слышался плач. В голову лезли мысли: «А что, если я не смогу заплакать? Неужели больше нет нашей тети?..»

Весь дом был полон людей. Пахло варившимся мясом и пекущимся хлебом. При виде плачущих людей еще больше сжалось сердце и комок подступил к горлу. Я поднялась на веранду. Среди собравшихся вокруг умершей тети я нашла маму и с громким плачем бросилась ей на шею. Там я узнала, что тетя умерла при родах...

 

*       *       *

— Мама, что с тобой, ты плачешь, мама, — услышала я голос дочери Изаги, как бы в дремоте. Я не понимала, что еду в автобусе, что со мной сидит Изага, и очнулась лишь тогда, когда дочка дотронулась до моей щеки холодной рукой.

— Мама, что с тобой, почему ты плачешь? — спрашивала Изага, вытирая слезы с моих щек.

— Ничего, просто взгрустнулось от воспоминаний, — ответила я и взяла дочь за руку.

— Почему руки такие холодные? Не замерзла ли ты? — спросила я ее.

— Дождь идет, мама, я тоже заснула. А мы скоро приедем?

— Да, скоро, — ответила я, даже не разбирая, куда мы доехали и сколько еще осталось пути.

— В Шангоде тоже, наверное, дождь идет, — сказала Изага, глядя в окно.

— Может быть, и там дождь. Говорят, если во время свадьбы идет дождь, то он своей благодатью дает счастье молодоженам. Как знать, может, и нашей Хадидже этот дождь несет счастье, — сказала я, вздыхая.

— Мама, а ты знаешь жениха Хадиджи? — спросила Изага.

— Знаю. Он очень похож на моего дедушку из Бухты.

Он был нашим двоюродным племянником. Снова мысли унесли меня в далекое детство...

Мой дедушка по матери, Магомед-Запир из Бухты, был известным во всей округе каменщиком. В селении самый большой дом был у него. Редко какой дом в округе построил не он. Его работу можно было узнать по воротам. У него был особый стиль отделки камня. Над воротами дедушка ставил самый большой камень и красиво наносил надпись арабской вязью. Он был мастером на все руки. У него была большая семья — четыре сына и три дочери. Мастерство отца перешло и к сыновьям. Старший сын Султан был больше всех похож на отца — немногословный и работу всегда доводил до конца. Следующий сын Камиль владел тем же мастерством. Красивый, статный, высокий, он еще очень хорошо танцевал. Самый младший Тагир был невысокого роста, худой, слабый, но способный к учебе, грамотный. Он выбрал профессию врача. Мама рассказывала, что, когда дедушка работал, всегда сыновей держал возле себя. «Только за работой приобретаешь знания, дети мои», — говорил он.

В селении он с сыновьями строил дома, а мать с дочерьми работала в поле, и только вечерами собиралась вся семья. В доме всегда хватало молока и масла. Когда открывали колхоз, дедушка все отдал туда и сам принял участие в его созидании.

— У тебя в амбаре, оказывается, целый магазин был, Магомед-Запир, — пошутил однажды на годекане председатель колхоза Алибег.

— Есть поговорка, Алибег: беспечный себя погубит, обжора дом погубит, — ответил дедушка, улыбаясь. — Одеваться и есть все могут, а добывать — мастерство нужно иметь. Это запас, который моя семья накопила в поту, куда же ему деться.

Дедушка, наверное, гордился возможностью такого ответа Алибегу, знал: самое большое богатство в том, что его четыре сына стали мастерами. Это было его настоящей радостью.

Бабушка тоже была у меня умная, мудрая и все время заботилась о детях. Каждое слово она говорила взвешенно, обдуманно. Все в селе уважали ее. Сколько бы гостей ни бывало, она встречала их с улыбкой, и на огне у нее всегда кипел котел. Мама говорила, что, пока котел на огне закипал, бабушка успевала приготовить хинкал гостям и семье. Если дедушка ругал детей за шум при гостях, бабушка говорила: «Дети гостю радуются, ты же и сам любишь гостей, не обращай на них внимания». Вот так жили они в мире и согласии.

Когда заболел дедушка, у бабушки тоже появились признаки слабости.

Дедушка ослеп, хоть еще не так был стар. Самостоятельно мог дойти до годекана, что поблизости. Затем он слег. Тагир, против желания дедушки, отвез его в город на операцию, в Темир-Хан-Шуру, но он не дожил до операции...

«Оказаться бы мальчиком, чтобы овладеть мастерством дедушки», — вздохнула я, вытирая со лба холодный пот.

 

*       *       *

Положив голову на мои колени, неудобно согнувшись, спит Изага, а я погружена в свои воспоминания. Увидев, что я стараюсь поднять сползавшую кофту, женщина, сидевшая на заднем сидении, подняла и передала ее мне. Поблагодарив ее, я накрыла Изагу.

— Счастливого вам пути, куда едете? — спросила соседка, как будто ожидавшая моего пробуждения от дремоты воспоминаний.

— В Шангоду, — коротко ответила я.

— Из детей Усман-хаджи из села Шангода кого-нибудь знаешь, давно там не была?

— Я дочь его сына, — ответила я. С одной стороны, я была рада сообщить, что Усман-хаджи — мой дедушка, с другой — печаль овладела моим сердцем.

— Хороший был человек, да будет земля ему пухом, — проговорила она, не давая мне снова погрузиться в воспоминания.

Женщина придвинулась, села поудобнее и, наклонившись к моему уху, завязала разговор.

— Мне было шесть лет, когда у нашего сельсовета обокрали дом. Слышно тебе?

— Да, да, — ответила я и чуть повернулась к ней, видя, что ей неудобно говорить, не видя моего лица. Изагу тоже повернула на другую сторону, чтобы не проснулась.

— Тогда, чтоб найти вора, привели Усман-хаджи из Шангоды, удивительный был человек. Он налил в желтый бронзовый таз дождевую воду и положил в него эмалированную тарелку. Я, маленькая девчонка, прибежала посмотреть на это и стояла впереди всех. Он сказал, что нужен безгрешный ребенок. Услышав слово «ребенок», я тут же встала перед ним, хоть и не совсем понимала смысла слова «безгрешный». Усман-хаджи даже не улыбнулся и молча подвел меня поближе. Он повелел мне вытянуть руки вперед и сказал, чтобы я посмотрела на ногти больших пальцев и не испугалась.

Я вытянула вперед руки, и вмиг мне показалось, что предо мной промелькнули рогатые, с большими ушами, с длинными хвостами, двуногие существа. «Ой, пришли, пришли!» — воскликнула я. Я не то чтобы испугалась, еще сильнее открыла глаза и ожидала, что же дальше произойдет.

— Вот, вот, теперь ты у них спроси, что им нужно от людей, — подсказывал мне, согнувшись надо мной, Усман-хаджи. Ответ услышал сам Усман-хаджи. Они сказали ему, что нужно зарезать черного барана и всем его съесть. После собрали кости и погребли на вершине самой высокой горы. Не знаю, что это было — могущество Аллаха или способность Усман-хаджи, я была как в сказке или во сне, или какие-то другие силы подействовали, но оказывается, лик вора промелькнул в том тазике. Прямо с годекана убежал вор. Откуда вор мог предположить, что такое чудо возможно? Усман-хаджи сказал, что на окраине села под грудой щебенки спрятано все украденное. Первым туда побежал сельсовет и нашел там свои вещи. Все люди были поражены таким чудом. Если бы мне рассказали об этом, я бы не поверила, не увидев все своими глазами. Вот такими удивительными способностями обладал покойный твой дедушка.

Она закончила рассказ и то ли устала говорить, то ли от воспоминаний задумчиво вздохнула, посмотрела в окно и замолчала. Я тоже замерла, глядя на нее.

Дождь не переставая шел. Его капли тихо стекали на мое плечо из чуть открытого окна. Холодные капли не давали мне ни заснуть, ни вспоминать.

Омытая дождем природа казалась еще красивее. Казалось, что деревья проявляют какое-то кокетство, подобно распустившей косу девушке, — распустив свои листья, они принимают гордый вид.

Мой дедушка из Шангоды говорил, что дерево лучше то, у которого листьев больше, чем цветов. Все знал мой дедушка Усман-хаджи: о жизни, природе, здоровье, травах. Все, все знал он. Моего дедушку очень уважали сельчане. Он был круг­лолицый, плотного телосложения. Часто помогал не только односельчанам, но и другим людям. Рассказывали, что у него и покушать времени не бывало. Толокно и фляжка воды всегда были у него в хурджинах. Время его проходило в горах в поисках трав и кореньев. Он готовил из них снадобья и давал больным. Когда односельчане спрашивали его, не устает ли он все время ходить, он отвечал:

— Проточная вода не протухает, и дверные петли не ржавеют. Вы знаете почему? Потому что они всегда движутся. Так и человеку нужно двигаться, чтобы жизнь была долгой. Есть одна порода мышей, которые слепнут с возрастом. Это потому, что они всю жизнь проводят под землей без света и им не нужны глаза. Для тела тоже лучше ходить и двигаться, — говаривал он.

Однажды тяжело заболел кунак, прислал сына с конем к Усман-хаджи: нужна помощь. Дедушка не сел на коня, а сказал, что скоро прибудет. Сын кунака подумал, что скоро он, старик, не может прибыть, а отцу нужна срочная помощь. Доехав до дома, он увидел, что Усман-хаджи уже осматривает больного отца. Удивленный сын спросил, как старый человек опередил его. Дедушка ответил, что ему незачем это знать: у него есть свои тайны. Вылечив больного, дедушка ушел, оставив в удивлении сына кунака.

В какое бы селение Усман-хаджи ни приходил, все хотели, чтобы он зашел ним в гости. Но, идя в Бухты, он заранее знал, к кому зайдет. Еще с молодых лет дружили мои дедушки Магомед-Запир из Бухты и Усман-хаджи из Шангоды.

Они еще в молодости решили породниться, поженив своих детей. Вот так за сына Усман-хаджи Ибрагима в Шангоду и выдали мою маму. Она была на три года старше отца. Отец, говорят, не хотел на ней жениться.

Моя мать была очень чистоплотной женщиной. С ее приходом дом Ибрагима, который остался без матери, прямо заблестел. А Ибрагим ничем не походил на своего отца. Мама его грубости терпела ради хорошего свекра. Дедушка тоже очень любил мою маму. В селе многие хотели выдать своих дочерей за его сына.

Однажды, придя с поля, мать нашла дома на табуретке смешанный с маслом кусок толоконного хинкала. Она была голодна и тут же съела его, подумав, что это угощение сестры мужа. Живот ее стал быстро вздуваться и опухать, рот наполнился пеной, и она, обессиленная, упала. Усман-хаджи, вышедшего в путь, внутренний голос позвал домой, он поспешил назад и нашел маму в таком состоянии. Он дал ей лекарство, привезенное из Аравии, и маму вырвало.

— Больше не ешь что попало, дочь моя, — сказал он и оставшуюся часть хинкала положил в щель в стене. Тот кусок на следующий же день покрылся червями, видимо, был отравленный. Оказалось, что отраву подложили завистники, чтобы подпортить здоровье матери за то, что взяли в жены ее, а не их дочь. К счастью, дедушка спас маму.

Он недолго жил с ними. В селе начали создавать колхоз. Усман-хаджи свою землю отдал в колхоз. Тогда шло раскулачивание и арестовывали религиозных людей. Мой дедушка хорошо знал арабский язык, и его за это посадили. От холода и голода он заболел в тюрьме в Махачкале. Усман-хаджи не пил лекарства, которые ему там давали. Он прислал с письмом в селение к сестре тюремного врача, аварца, за лекарствами. Этот врач от Усман-хаджи узнал много полезного, но не сумел ему помочь, хотя все время находился у изголовья больного.

Недуг, видимо, был очень сильным, дедушка не выжил, умер в тюрьме...

— Есть здесь кто сходящий? — услышала я голос водителя, будто эхом передающий отзвук с утеса.

Мысли и звук мотора меня словно заворожили, и я не сразу поняла, что доехали до лугов нашего села.

Я разбудила девочку.

— Быстро, Изага, вставай.

— Мы приехали, да, мама? Мы разве здесь должны были сходить? — спросила она, выходя за мной, садясь на придорожный камень и осматриваясь вокруг.

— Не садись на мокрый камень, — сказала я и подняла дочку с еще мокрого от только что прекратившегося дождя камня.

Здесь тоже, видимо, шел дождь, как хорошо пахнет земля после дождя...

— Почему мы в поле вышли, ведь до селения неблизко. И кто теперь сумки будет таскать? — забеспокоилась Изага.

— У нас нетяжелые сумки, потихоньку пойдем. Ты разве не любишь идти, вдыхая чистый воздух, аромат свежих трав и цветов? — ответила я, по-детски разведя руки и не зная, как выразить чувства, которые охватили меня при виде родных мест.

— Люблю, — ответила она, не совсем понимая всю эту красоту.

Не проронив больше ни слова, Изага шла со мной рядом.

...Я в детстве много проходила босиком по этим тропинкам. Любила, не садясь на ишака, ходить пешком.

Мама и сестра, работая в поле, отправляли меня на речку за холодной водой. Я же, работая с ними, просила Аллаха сильнее разогреть солнце, чтобы вода у нас в кувшине согрелась, чтобы меня отправили за холодной водой. Я просила об этом мысленно, хоть и сама тоже была под солнцем, настолько мне наскучивала эта работа. И как только меня отправляли, тут же с радостью бежала к речке. Возвращаясь, я останавливалась в нескольких местах. Срывала цветы, поливала водой муравейники, сообщала им, что дождь идет, и наблюдала за их беготней. Садилась на камни. Мне казалось, что я нахожусь посреди зеленого моря на маленьком кораблике, потом вставала и всматривалась в эти камни. И видела в них какое-то очертание. Я искала у них глаза, находила рот, придумывала нос. Казалось, что один камень радуется, другой — печалится, а третий — злобно глядит на меня. Сколько разных изображений я им придумывала. Но мне это быстро надоедало, и я уходила. Подходя к деревьям, я вела с ними беседу. Не знающая еще многого, маленький ребенок, я думала, почему это дерево согнуто в стволе, а то гордо смотрит ввысь. Я смотрела на печальное дерево, и мне становилось его жаль. Думая, что оно хочет пить, я поливала ствол, чтобы хоть немного утолить его жажду. Пока я, отвлекаясь, дойду обратно, мама и сестра изнемогают от жажды.

— Куда ты воду вылила, почему не наполнила кувшин? — ругала меня мама.

Не отвечая на ее вопрос, я стояла как вкопанная, поглядывая на сестру, готовую наброситься на меня.

— Больше ее за водой не отправляй, мама, — говорила она, не находя, что еще можно сказать...

 

*       *       *

— Еще далеко идти, мама? — спросила уставшая Изага, садясь у дороги.

— Скоро дойдем, вон и селение видно. Тетя, наверное, ждет не дождется нашего приезда. Она же не знает, что мы здесь. Если бы знала, скорее всего, вышла бы навстречу, — сказала я и тоже села в тень, сбрасывая тяжесть сумок. Оглянувшись, я увидела участок нашей матери.

— Смотри, Изага, вон то поле принадлежало твоей бабушке, — показала я дочери.

— Что там, мама? — спросила она и, ожидая увидеть что-то интересное, стала разглядывать ­луга.

— Пойдем, немножко там посидим, — сказала я, ступая с тропинки и забыв про усталость. — Там так хорошо бывает.

— Сегодня мы до тети хоть дойдем, мама? — спросила дочь и нехотя пошла за мной.

— Как я соскучилась, — сказала я и присела на краю поля. — Вот поле моей матери. Его называли полем Изаги. Сколько она обрабатывала эту землю. — Я взяла горсть земли. Казалось, что удивительное тепло овладело мной, а когда прикоснулась губами к этой земле, на меня нашла такая тоска, что хотелось заплакать.

...Ничего хорошего не видела в жизни покойная, кроме работы круглый год. «После прихода в Шангоду добра не увидела я», — говорила мама.

Отец мой работал председателем колхоза. Мать в то время была беременна. Отец готовил пышный праздник на случай, если родится сын. Но родилась я. Обиженный, что родилась вторая дочка, он переселился в соседнее село. Там он устроился работать учителем. Может, он переехал оттого, что в том селе жила его любимая девушка. Когда мамы не было дома, он, разобрав стену со стороны соседки, потихоньку забирал приданое матери. В мамином сундуке осталась одна только шаль. Взяв эту шаль, мама пошла по семьям соседей сватать своего мужа, только бы он не привел в Шангоду девушку из другого села. Никто в Шангоде не выдал дочку второй женой после моей мамы, говоря, что если выдадут, то Аллах покарает их. В селении знали доброту и кротость моей матери и очень уважали ее. Все же отец женился на девушке, которую любил. Звали ее Патимат.

Однажды мама увидела проходящего по улице отца с невестой. Она позвала его: «Ибрагим, дом Усман-хаджи здесь, свадьбу с твоей любимой я тоже справлю, заходите!» Но он не послушался и отправился к своей сестре. Мать приготовила курзе и чуду, положила их в широкую тарелку, добавила пахлаву, взяла даже бутылку и отправилась туда.

Мне было тогда три года. И мама взяла меня с собой. Там я отца увидела впервые, но папа на меня не обратил никакого внимания.

Мама поздоровалась с новой женой и пожелала ей счастья.

— Даст Аллах вам счастья и радости. Это сын хорошего отца, — обратилась мама к ней.

Как только мама вышла, Патимат спросила: «Какая добрая женщина, Ибрагим, кто она, родственница твоя?» Он ответил: «Жена. Как и ты». И Патимат замерла.

Мама забрала меня и вернулась домой. Дома она так много плакала, обняв меня, что мое плечо стало мокрым от ее слез.

У нас был трехэтажный дом. На первом этаже держали скотину, на втором жили мы, а третий этаж был недостроенный. Мама днями работала в поле, а по вечерам убирала и заканчивала работы на этом этаже, готовя его для второй жены отца. Она говорила, что вторая жена должна быть выше. Мама отдала им единственную кровать, сложила печь. Вот так они и жили с нами в одном доме.

Оставив меня с соседкой, мама уехала на кутан. Из двух жен одну отправляли на такие работы. И маме пришлось поехать. В ожидании приезда матери я вела себя тихо, даже не играла. Рядом с моей кроватью было окошко. Там соседка оставляла кусочек хлеба: угощала меня. Но я часто засыпала голодной, забыв поесть, думая о том дне, когда вновь увижу маму.

На кутане моя мама пасла табун лошадей. Однажды этот табун ушел на кукурузное поле, и за это маму наказали штрафом в три пуда кукурузы. Но и здесь отец не помог ей.

Старшая сестра рассказывала, что она на кутане вместе с матерью пасла телят и все время была босой. Но отец даже не интересовался, как мы живем, не до того ему было. Оказывается, он там ухаживал еще за одной женщиной. Потом мама вернулась с кутана.

Мы жили бедно и впроголодь. Патимат родила сына. Молодая, она не умела ухаживать за ребенком.

Когда ребенок болел, она пряталась с сыном. Ее гордость не позволяла позвать нашу маму. Когда Патимат уходила в поле, то просила маму и поручала сестре отца смотреть за сыном. Но мы не могли на их этаж подниматься. Однажды я пошла к сестре отца. Она в испуге сказала, что Патимат должна вернуться и мне нужно уйти. Убегая оттуда, я столкнулась с Патимат. Она хорошенько избила меня за то, что я осмелилась подняться к ним. Войдя в дом, я еще плакала. В это время мама готовила колбасу. Она оставила работу и начала петь ту же песню, что и всегда. Я только потом поняла, почему она пела в горести. Мама пела, чтобы не увидели ее слез. Она говорила: «Что делать, новая жена должна побеждать».

У нас было две коровы. Отец сказал, чтобы мы молодую корову отдали Патимат, а старую зарезали. Решили, когда отелится, молоко поделить пополам. Когда зарезали корову, почти все мясо жена отца забрала себе. Готовить сено оставшейся корове пришлось маме, Патимат не смогла, а масло все отдали ей же. Мама говорила, что они обе пришли из разных сел и она все вытерпит, чтобы шангодинцы не посмеялись над ними.

Увидев поутру, что у Патимат цвет лица изменился, мама подсказывала, как нужно с ночи очищать кишечник для сохранения свежести лица. Она это делала, чтобы люди по цвету лица не могли подумать, что Ибрагим обижает или бьет жену.

— Почему ты все время уступаешь жене отца, мама? Какой вред она ни сделает тебе, ты отвечаешь только добром, — часто говорила ей моя старшая сестра.

— Не тот человек хороший, который делает добро, а тот, кто не делает зла, — коротко отвечала мама.

Однажды, когда побрили голову сестре, отец послал маму за маслом к Патимат, чтобы помазать им голову. В первый раз мама вернулась ни с чем. И во второй раз вернулась ни с чем. На третий раз отец пошел сам и со злости дал развод Патимат. После этого он оставил село, и мы вновь остались одни.

— Почему же ты терпела такого мужа? — спрашивали мы, повзрослев, маму.

— Лишь из уважения к его отцу, доброму человеку Усманхаджи, мои дети, — отвечала мама. — У хорошего отца, оказывается, плохие сыновья тоже бывают. Покойный свекор мой очень часто ругал сына за меня, — добавляла она, покачивая головой.

Патимат, которой отец дал развод, все еще жила с нами. Рос и наш сводный брат. Но и на него отец не обращал внимания. Мама не обижала Патимат, считая ее сиротой. Она говорила, что обиженные жаждут внимания и заботы. Она это на себе испытала. Вот так вместе и жили.

Мама состарилась раньше времени, сгорбилась от тяжелого труда.

Помню, как мама договорилась с какой-то женщиной за деньги оштукатурить ей дом. Меня мама взяла с собой, чтобы я подавала раствор. Женщина три раза в день кормила нас. После работы она не заплатила нам: мол, три раза кормила тебя и твоих детей, — показывая на меня.

А потом сказала маме:

— Изага, ты портишь свою жизнь ради этих детей. В Шангоде твоих дочерей никто замуж не возьмет, отдай их отцу и выходи замуж, ты еще молода.

Мама разозлилась и даже не стала есть. Схватила меня за руку и ответила, что жалеет о том времени, когда сама в Шангоду пришла, не то чтобы дочерей выдавать здесь замуж, и ушла. От подобных разговоров у меня росла неприязнь к людям из этого села.

Была зима. Холодная и голодная. Но мама не дала нам почувствовать ее холод и голод. Даже зимой, когда не бывает работы в полях, мама не могла оставаться с нами за печкой.

Жена предколхоза пасла телят, а их корм брала домой, своему скоту. Изголодавшиеся телята очень исхудали. И этих худых телят приняла мама. Она сама вливала воду и молоко в рот телятам, которые не могли открыть от слабости рот. Меня удивляла такая забота. Это была помощь, за которую никто не поблагодарил ее, никто не заметил. Через десять дней телята смогли выйти на солнышко и пойти к речке. Потом уже и сами стали ходить на водопой и даже резвиться. К концу зимы телята были хорошо упитанными. И тогда председатель забрал их у мамы. Мама не хотела отдавать, но ее не слушали. Весной председатель вновь передал телят своей жене...

Человек, которого жизнь много обижает, покоряется судьбе. Какое бы горе ни пришло, как бы судьба ни испытывала, ты, мама, не покорилась. Все хорошие качества, данные Всевышним человеку, и все прекрасное, чем природа одаривает человека, были воплощены в тебе, мама.

Ты смогла воздать хвалу за то, что дал тебе Аллах, и довольствоваться тем, что получила от судьбы. Как бы ни было тяжело, ты говорила: «Это не беда, дети. Лишь бы не было еще хуже».

Смысл песни, которую слышала от тебя в детстве, я только теперь понимаю, мама. Ты ее пела, когда тебе бывало грустно и тяжело. Я была маленькой и не могла понять этого, и помогать тебе я была не в силах, а когда подросла, я лишилась тебя, мама.

Теперь мне кажется, что песня матери всегда бывает печальной...

— Мама, а я похожа на бабушку? — спросила Изага, кладя мне в подол собранный ею небольшой букет полевых цветов. Она глядела мне в лицо так, будто услышала мои мысли, будто я вижу только ее.

— Необязательно быть похожей лицом, Изага, я буду очень рада, если ты хоть чуть-чуть станешь похожей на нее характером.

Мы уже поднимались по узким улочкам.

— Ох, как я, оказывается, соскучилась по родному селу, — вздохнула я, глядя вверх.

Рейтинг@Mail.ru