Струны времени

Автор:
Машар Айдамирова
Перевод:
Машар Айдамирова

Струны времени

 

Затаив прерывистое дыхание, бережно, словно дитя, обхватив дечиг-пандур*, старик на какое-то время затих.

Затем, тяжело вздохнув, прикрыл отяжелевшие веки.

У старика вырвался печальный вздох. Покачав седой головой, он положил руку на туго натянутые холодные струны.

И струны вдруг ожили, дечиг-пандур заговорил! Звуки его проникали в самые потаенные уголки души. Это была песнь трех струн жизни: детства, юности, старости. Три голоса илли, изливающих душу трех периодов жизни.

Пустое помещение переполнили чудесные аккорды старинной мелодии.

Только ли одно пустое помещение?

Истощившаяся мысль, иссохшая душа, блуждающая в поисках корней… Все пришло в движение. Ожило. Бросая упреки, заставляя задуматься, испытать раскаяние.

Это был монолог старца, обернувшийся в мелодию. Илли жизни. Не старец исполнял илли. Само время заговорило. Тревожное, печальное. То ввергая в уныние, то вдохновляя.

Жизнь сложна…

Жизнь до ужаса страшна…

Но… но, Боже ж Ты мой, как же она была прекрасна!..

Прекрасна…

…как полная луна… как первый, самый первый весенний цветок… как стыдливый взгляд шестнадцатилетней красавицы, с трепетом ожидающей большого чуда, обещанного ей природой…

Мне тоже когда-то было шестнадцать…

Мне есть что вспомнить…

Этот маленький, тесный мир весь целиком умещался в моем огромном сердце. Я запросто мог обогнуть его одним шагом. У меня ведь в том возрасте был широченный шаг… И человечество, насчитывающее столько-то там миллиардов индивидов, совсем мне не мешало, хотя и жило на планете, созданной Всевышним именно для меня, для меня одного. Я относился к ним как к своим гостям, с почитанием, проявляя милосердие и выказывая самое благородное гостеприимство. И не было в моем сердце ненависти ко всему этому огромному сонму людей, пусть и не спешили они покидать мою планету…

А жизнь?.. Жизнь, которая и сложна, и до ужаса страшна?..

Да не была она тогда такой! И сложной, и ужасной она стала потом, когда я уже повзрослел… Для меня, для взрослого, и мир раздулся, и версты стали длинными… И шаг мой укоротился настолько, что целый день самой спешной ходьбы не выводил меня даже за околицу…

И тогда пришло прозрение.

Мне показали, кто я есть на самом деле.

И стало мне ясно, что хозяин мира — не я… что создан этот мир вовсе не для меня… и что гостеприимство людям я выказывал в чужом доме…

Мне стало страшно… страшно и стыдно…

Но до этого было то, ради чего, собственно, и стоило появиться на этом свете.

Ведь и меня не раз посещали долгожданные гости — радужные мечты, неугомонное детство, строптивая, беспокойная молодость.

Струны, перебивая друг друга, как само неугомонное детство, подгоняли мелодию. В илли слышались звонкие детские голоса, веселый смех, своей чистотой сравнимый с прозрачными водами холодных родников, слезы, недолгие, как солнечный дождик. Топот босых ножек, поднимающих дорожную пыль, брызги водопадов… лазание по скалам… колыбельная песня матери…

На лице старика отражается детство…

А струны, понимая настроение старика, вторят вслед. Теперь они рассказывают о молодости. Кипящая в жилах кровь, всепожирающее пламя любви, долгие ночи, наполненные сладкими грезами… веселые вечеринки… белое свадебное платье на невесте… свадьба… жизнь, наполненная счастьем… первые шажки детей…

Певец, опьяненный этими счастливыми воспоминаниями, едва заметно раскачивается.

Но зазвучала третья струна, более степенная, и вывела из упоительного плена прошлого. Поступь замедлена, появился легкий кашель. Теперь каждая струна звучит отдельно. Обессилевшие, уставшие за долгую жизнь пальцы перебирают стальные струны не так проворно. И внутреннее тепло куда-то отступило, давно уже нет былого азарта, и в походке не чувствуется никакой легкости.

Теперь уже старость подводила итоги жизни. Проверяла, насколько праведной она была.

Своей чуткостью, щедростью походи на солнце!

Не разглашай чужие недостатки! Будь образцом добродетельности! Будь отзывчивым! Не позволяй злости овладевать собой, будь сдержанным! Не лицемерь!

Не бойся смерти!

Смерть — это лишь начало новой жизни. Ты видел, как восходит солнце? Как оно заходит? Разве солнце и луна после заката теряют свое великолепие?!

Из закрытых глаз старика текут слезы. По глубоким морщинам они сбегают на седую бороду и падают на дечиг-пандур, прожигая струны.

Слышится слабый стон инструмента… Его поразила боль, которая скопилась в этих слезах.

По чему плакал старец? По светлому детству?.. По буйной молодости? Мечтам, оставшимся мечтами?.. По израненным жизнью годам? Прошлому или настоящему? Или же будущему?

Старец оплакивал настоящее… Настоящее, которое втоптало в грязь все то чистое, светлое, что народ хранил веками как зеницу ока, что сделало этот народ народом, оплакивал родной язык, являвшийся душой этого народа, традиции, которые настоящее выбросило на свалку как лишний хлам.

Оплакивал будущее…

Он старался в жизни своей чуткостью походить на солнце, пытался держать в тайне чужие недостатки. Быть образцом добродетели, благородства, научился быть сдержанным, подавлять злость, не лицемерить.

А так ли необходимо было походить на солнце? Обогрел ли он хоть одного человека? Сколько он ни старался, сохранились ли в тайне чужие недостатки?

Много ли нашлось таких, кто перенял от него его добродетель, его бесценный жизненный опыт? Хватило ли мудрости оценить, уберечь это достояние?

Перенял ли кто-нибудь его отзывчивость, бескорыстие?

Неизвестно… Нет, неизвестно.

О жизнь! Как же ты сложна! Страшна… Порой до ужаса!

Но — Боже ж ты мой! — как же ты была прекрасна, прекрасна до умопомрачения, о жизнь!

Прекрасна… до умопомрачения прекрасна!

 

* Струнный музыкальный инструмент.

Рейтинг@Mail.ru