Смерть Эльвача на солнечной стороне

Автор:
Иван Омрувье
Перевод:
Иван Омрувье

Смерть Эльвача на солнечной стороне

 

Чем выше поднималось солнце над горизонтом, тем сильнее грело оно землю и воздух, но не настолько, чтобы не чувствовать прохладу, исходящую от снежных сопок и равнины, на которой стояла яранга Эльвача. Почему-то именно его, Эльвача, жилье пристроилось здесь, у реки Ныкэпэглян, куда почти никто из близких и дальних родственников не заглядывал в течение многих месяцев. Рассказывают, когда-то на этом месте однажды ночью земля с грохотом провалилась куда-то вниз, и образовалась глубокая впадина, которая тут же заполнилась водой, и возникла река. Люди назвали ее Ныкэпэглян, что значит «Ночной грохот». Грохот раздался такой силы, что все живое вокруг проснулось в ту страшную ночь, после которой в течение многих лет люди боялись подойти к новой реке, считая ее обителью злых духов. Только через несколько поколений, через много лет, когда из памяти людей постепенно стерлась та ночь, чукчи вновь посетили это место, но никто в то давнее время не осмелился жить здесь, вблизи Ныкэпэгляна. Только теперь нашелся человек, осме­лившийся, как полагали его соплеменники, дать вызов всяким кэле — духам и поставить свое жилье рядом со зловещей рекой.

В то время как другие чаучу — оленные люди — кочевали в глубине тундры от одного пастбища к другому, чтобы сохранить стада, Эльвач нечасто покидал свою ярангу, где почти беззаботно, что не подобает оленному человеку, проводил дни и ночи в обществе двух своих жен, одной из которых — Раглине — было всего пятнадцать лет, второй, старшей — Коян — под сорок. Самому хозяину зимой, в месяц длинных ночей, стукнуло сорок пять. То, что Раглина была еще очень молода, ничего или почти ничего не значило. Эльвач был доволен, что она умеет шить, варить, вести хозяйство, а если что-то у нее не получалось, так старшая жена всему ее учила — как собирать и сушить коренья, встречать и провожать гостей, о чем можно говорить с мужчинами, какие есть традиции у чаучу, установившиеся никто не знает с каких времен, и многому другому. Два сына Эльвача от старшей жены, которым исполнилось восемнадцать и двадцать лет, не жили с родителями, имели свои семьи, отдельные стада. Оленей же самого Эльвача стерегли другие люди — его дальние родственники и два коряка, общая яранга которых все время была при стаде и кочевала вместе с ним.

Утром, как всегда, первой вышла из жилья младшая жена, оставив в пологе старшую ублажать общего мужа. Раглина пошла чуть в сторону от яранги, неся в правой руке почти полный ночной горшок, чтобы вылить его содержимое прямо на снег. Сделав это, чукчанка спустила до колен свой меховой комбинезон, обнажив округлые бело-матовые груди и бедра, и присела на корточки, чтобы освободиться от накопившейся за ночь мочи. Уже возвращаясь к яранге, неожиданно краем глаза она заметила, что что-то живое медленно и бесшумно движется к нартам, стоящим в десяти — пятнадцати шагах от жилья. Присмотревшись внимательно, Раглина различила в этом существе как будто бы настоящего волка. Остановившись на миг, чтобы только перевести дыхание, чукчанка медленно продолжила путь к дому, войдя в который быстро подошла к пологу, приподняла его край и шепотом произнесла:

— Возле яранги… рыщет… волк.

— Что? Не может быть! — мгновенно освободившись от жарких объятий Коян, сказал Эльвач и, не тратя времени на дальнейшие расспросы, поднялся, надел штаны и кухлянку на голое мускулистое тело. Проделав это, мужчина, уже находясь в холодной части яранги, неожиданно прищурился и, кажется, о чем-то ненадолго задумался. Потом, все еще стоя у полога, повернулся к Раглине и решительно произнес:

— Это не волк!.. Вяленую рыбу, немного вареного мяса положи в мою дорожную сумку.

Сказав это, сначала обулся в короткие меховые торбаса, потом достал рукавицы, шапку и пояс с ножом, подошел к задней стенке полога, откуда вынес дротик и аркан, и положил их возле выхода. К тому времени выползшая из полога старшая жена Коян успела нарезать вареного мяса на деревянном продолговатом подносе и поставить возле полога. Хозяин тут же присел и съел несколько кусочков оленины, попил холодного бульона прямо из кастрюли. Потом встал не мешкая, прихватил всё приготовленное в дорогу и вышел из жилья.

Эльвач привычным взглядом окинул свое хозяйство — нарты, дрова, лежащие у самого входа, и еще кое-что. Всё, кажется, было на месте и в порядке, однако в одной из нарт, где в большом продолговатом мешке с отверстием в середине хранились съестные припасы, заметил: лахтачьи ремни, которыми был привязан к нарте мешок, ослаблены. Подойдя к нарте, Эльвач запустил руку в мешок и понял: в нем стало меньше содержимого. «Так и есть, опять лазал!» — лицо его покраснело и чуть передернулось, когда он понял, кто похозяйничал в его закромах. Но того, кого назвала волком Раглина, уже не было возле яранги. Взяв в руки короткие широкие лыжи и дротик, надев на плечи свернутый аркан и сумку с едой, Эльвач повернулся лицом к женам, стоящим у входа в жилье, и сказал:

— Меня не будет несколько дней, — и побежал по следу воришки. Лицо Эльвача было каменным, с поджатыми губами, что означало: он очень возбужден.

Но о чем думал Эльвач в этот момент, уходя из дому, Коян и Раглина не знали и даже об этом не задумывались. Давно они привыкли к тому, что их муж может уйти из дому, ничего им не сказав: зачем, куда, к кому. Сегодня они также молча приняли его слова, вероятно полагая, что не каждый мужчина открывает свои самые потаенные мысли и желания даже близким людям и не все действия в этом мире можно доверять женщинам, не всё, что делает мужчина, должен знать человек в кэркэре — меховом комбинезоне, в который одевается она, женщина.

Эльвач шел по следу вора. Зная, что тот очень быстро бегает и при этом почти не устает, Эльвач всё же надеялся, что скоро должен догнать его. «Но зачем?» — уже почти успокоившись при ходьбе, мысленно произнес он и убыстрил шаг, однако не очень, поскольку весенние дни длинные и можно было не спешить, да и вор наверняка думает, что Эльвач, как и прежде, не станет особо суетиться и, главное, жалеть, что у него украли две грудинки, припасенные для весеннего праздника — Кильвея. Но Эльвач на этот раз поступил иначе, и убежавший с краденым мясом о погоне пока не знал и поэтому шел не так быстро и ушел недалеко.

А воришкой, как и думал Эльвач, был его двоюродный брат Кыргыян, которого соплеменники иногда звали Кыргыянвыкай, что по-чукотски озна­чает «сухое местечко». Действительно, внешний вид этого чаучу соответствовал его маленькому росту — он походил на высушенный кусочек мяса. Кыргыян смотрелся немощным человечком — кожа да кости, но это только с виду, на самом же деле в нем было столько энергии и силы, хитрости и смекалки, что он мог не бояться никого и убрать кого угодно со своего пути, кто осмелится помешать ему взять необходимое для своего желудка. Он знал, что чукчи изгоняют из стойбища вора-соплеменника, что много раз проделывали с ним, Кыргыяном. Но Кыргыян давным-давно усвоил и то, что вся округа, сопки, тундра — это то же самое стойбище, откуда не выгонишь никого. В самом деле, кто посмеет выгнать его и куда из того бескрайного пространства, по которому он постоянно передвигается свободно?! «Я сам себе хозяин!» — всегда думал он, когда шел на свое любимое дело. Питался Кыргыян в основном краденым, хотя ни в чем не нуждался, имея стадо оленей, оберегаемое сыном и другими пастухами. Сам же он почти всегда был в пути — от стойбища к стойбищу в поисках чего-нибудь вкусненького. О его воровстве знали все жители обширной территории — от большой реки Анадырь на севере до самых корякских стойбищ на юге. А начиналось так. Однажды в детстве Кыргыян решил пошутить, как он сначала думал, над взрослыми. Он накинул на себя волчью шкуру и залез в кибитку, где на некоторое время притаился. Когда же все, кто находился на улице, вошли в ярангу, вылез из кибитки, развязал веревки на одной из нарт, откуда из мешка достал сушеную рыбу — юколу. Мальчик спрятал еду в кибитке, куда потом в течение нескольких дней наведывался тайком от всех сородичей, когда нужно было утолить голод. Тогда никто не заметил кражу, и красть чужое постепенно для Кыргыяна стало непреодолимым желанием…

Уже показались дальние сопки, когда Эльвач заметил впереди движущуюся точку и пошел чуть проворнее. Его лыжи на лахтачьем меху хорошо скользили по еще не оттаявшему снегу, и впереди идущий всё отчетливее просматривался — маленький, шустрый, в волчьей шкуре.

«Да, это он, Кыргыян», — сказал про себя Эльвач.

Кыргыян одевался во все волчье. Жена ему из шкур волка шила одежду — кухлянку, штаны, шапку и даже торбаса. Причем к кухлянке сзади, на уровне пояса, был пришит пушистый волчий хвост. В такой одежде он походил на настоящего серого волка, особенно когда передвигался одновременно на ногах и руках, а это при подъеме на возвышенность, где ему не было равных в быстроте и ловкости.

Эльвач видел, как Кыргыян оглядывался то и дело через плечо, но, кажется, всё ещё не замечал погони. Он поворачивал голову назад, видимо, боялся, как бы незримые силы, которыми полна природа, не застали его врасплох. Эта боязнь была присуща не только ему, но и всем, кто оказывался в одиночку хотя бы и на знакомой местности, — они начинали испытывать чувство одиночества и тревоги.

Перед последним поворотом головы назад Кыр­гыян явственно ощутил на себе пристальный взгляд чьих-то глаз. А оглянувшись, он точно заметил, что кто-то идет по его следу, и решил ненадолго остановиться, чтобы удостовериться в этом. А когда узнал в идущем сзади него двоюродного брата Эльвача, не смог удержаться от удивления и вслух произнес: «Э-э!», но потом про себя: «Погнался за мной… С дротиком, кажется…» — и прибавил шагу, чтобы уйти подальше от преследователя.

— Стой! — между тем вдогонку крикнул тот, приближаясь к Кыргыяну.

Кыргыян, будто не слышал голоса Эльвача, наоборот, еще быстрее побежал, благо снег, хотя и солнце уже хорошо пригревало, еще не стал рыхлым и помехой для бега.

Кыргыян иногда переходил на бег на четырех конечностях, отчего казалось, что это двигался настоящий волк. От быстрого бега пришитый к кухлянке волчий хвост выпрямлялся над землей и нисколько не мешал убегающему, который держался уверенно и даже несколько заносчиво, сосредоточившись только на том, чтобы подальше уйти от Эльвача.

А тот на ровной местности почти догнал Кыргыяна.

— Стой же! — вновь крикнул Эльвач, но Кыргыян даже не дрогнул.

Когда, казалось, преследователь вот-вот схватит убегающего, начался пологий подъем на холм, потом — на высокую сопку. Этим мгновенно воспользовался Кыргыян — на склоне он перешел на волчий бег, используя ноги и руки, и очень быстро удалился от Эльвача…

Небо было по-прежнему безоблачным, солнце грело достаточно, чтобы путники почувствовали это, они даже сняли свои меховые шапки, повесив их на лямку за спину. Тишина стояла абсолютная, осязаемая; ее нарушал лишь слегка хрустящий снег под ногами бегущих. Когда солнце уже скрылось за дальними сопками, братья достигли большой излучины реки Ватыркаваам, но в этот майский вечер было светло, и погоня продолжалась еще некоторое время. Кыргыян не подпускал Эльвача на расстояние нескольких бросков аркана. Наконец Эльвач крикнул:

— Кыргыянвык’ай! Хватит на сегодня, ночуем здесь!

Каждый из них расположился прямо там, где остановился в этот момент. Перед сном они подкрепились, один из них ворованным мясом. Вместо воды пожевали снег и легли на снег, нисколько не думая о том, что могут простудиться, — их меховая одежда была теплой и сухой несмотря на то, что они бежали целый день. Утром мужчины встали почти одновременно и, не сговариваясь, двинулись дальше. Первым пошел Кыргыян, в сторону своего стойбища — за сопку Вилюней. Он старался бежать по холмистой местности, чтобы быстрее было уходить от Эльвача, учинившего эту, возможно, долгую и бессмысленную погоню, как думал Кыргыян.

К середине дня они достигли озера Мотлыгытгын, что на языке чукчей означает «Кровавое озеро». Говорят, на этом месте произошла битва между коряками и чукчами ранней весной, когда озеро еще было покрыто льдом. От крови, истекающей из раненых и убитых, лед стал красным, и поэтому озеро, хотя и небольшое, получило такое название — Мотлыгытгын.

Солнце, как и в первый день погони, светило очень ярко, и Эльвач, который оставил дома надглазники из мягкой кожи c маленькими дырочками — своего рода солнцезащитное приспособ­ление, придуманное аборигенами, — еще с утра почувствовал, что глаза его стали слезиться, и теперь он их часто протирал рукавом кухлянки, а это доставляло ему некоторые неудобства при беге. Он уже не так старался догнать Кыргыяна, но все же еще довольно долго не упускал его из виду. «Зачем гонюсь за ним? — второй раз за погоню подумал он, видя впереди маленькую серую фигурку. — Чтобы проучить его? Но как? Все мы небезгрешные, но воровать, да еще у родственников, — это, конечно же, мерзко… Может, просто отобрать силой краденое и слегка побить этого “волчонка”?..»

В этот момент что-то неожиданно зашуршало впереди. Эльвач протер покрасневшие глаза и всмотрелся. Он увидел: чуть правее от следов Кыргыяна, из кустов ивняка, поднялась стайка белых куропаток, которая и прервала мысли Эльвача, но тут же зародила новые: «Живут же вместе птицы и даже с одного куста питаются, а мы…» — вздохнул он чуть громче обычного.

Тем временем Кыргыян скрылся за грядой сопок, пройдя ее крутой перевал. А Эльвач думал: «Что же делать? Вряд ли смогу теперь догнать его… Вот что значит мало бывать на солнце и не видеть белый свет. У Кыргыяна глаза не болят, он много времени проводит на природе — привык».

Постояв еще некоторое время, Эльвач медленно, но решительно повернул назад и двинулся в сторону моря, в Ныкэпэглян, домой, где его ждали жены Раглина и Коян. Ему сегодня не догнать Кыргыяна — в этом он уже больше не сомневался.

Эльвач шел не торопясь. Прекратив погоню, он теперь мог спокойно думать о чем угодно, в том числе опять о Кыргыяне. «Кто остановит Кыргыяна, чтобы он не брал чужое? Наверное, никто. Вот и я не смог. К чему тогда я погнался за ним?» — целый ворох мыслей посетил его стриженую голову, с которой снял шапку, и теперь она висела на лямке за спиной поверх дротика и лыж, снятых с ног.

А Кыргыян тем временем, заметив отсутствие погони, подумал: «Где он? Неужели так сильно отстал? Этого не может быть: Эльвач очень хороший ходок несмотря на то, что почти всегда бывает дома». Кыргыян поднялся на высокую сопку, откуда взглядом проследил свой пройденный путь, но Эльвача нигде не было видно. «Что теперь делать? Почему прекратил погоню и ничего не сказал? Что-то тут не так…» — неожиданно вслух прошептал Кыргыян.

Он сел на вершине сопки, продуваемой легким ветерком, и с наслаждением потянул носом воздух. Еще немного поразмышлял: «Пошел назад? А вдруг где-то засаду устроил, чтобы я, если пойду назад, попался прямо в его руки? Не смог догнать, вот и пошел на хитрость. Но это на него не похоже — Эльвач не умеет хитрить, у него есть сила, которая заменяет хитрость». Наконец Кыргыян спустился с сопки, чтобы двинуться назад искать Эльвача: все же небезразличен он ему. «Может, все-таки что-то случилось с ним?» — и побежал по следу двоюродного брата.

А тот за полдня прошел немного — его глаза, кажется, даже слегка воспалились, и ему теперь часто приходилось протирать их. Между тем солнце время от времени скрывалось за наползшие на него сероватые вытянутые облака, и ветер подул чуть сильнее. Потом вообще не стало видно светила, вместо него какой-то оранжевый круг обозначился за сплошным покрывалом неба. Но было по-весеннему светло.

Эльвач шел, стараясь не сбиться с дороги, и все равно в одном месте, идя по краю ущелья, отступил два-три шага в сторону, поскользнулся, упал и скатился по крутому склону. И если бы его правая нога не застряла в расщелине между камнями, то наверняка оказался бы где-то в самом низу и разбился бы о камни. Застрявшая нога задержала его тело на склоне ущелья. Эльвач сперва просто сморщился и застонал. Он попытался освободить ногу, опираясь левой ногой о камни, и не смог, лишь от острой боли вскрикнул и… потерял сознание.

Очнулся Эльвач, лежа на левом боку. Нога, застрявшая в расщелине, ныла и, кажется, распухла или была вообще раздроблена. А Кыргыян, который шел по следу Эльвача, в это время добрался до места, где тот лежал. Увидев Эльвача, Кыргыян сначала громко откашлялся, потом крикнул:

— Что ты там делаешь?

Эльвач, услышав голос, приподнял голову и показал на свою ногу. А Кыргыян уже спускался к нему — очень осторожно, по аркану, предварительно закрепив его одним концом за что-то наверху, а другим — обвязав себя. Наконец, добравшись до Эльвача, испуганно произнес:

— Како, како! О-го-го! Бледный ты, однако. Что случилось? — и, поняв без слов, начал освобождать из плена Эльвача, еле-еле сдвинул тяжелый валун, которым была придавлена нога несчастного. Убрав камни, Кыргыян отвязал от себя один конец аркана и им привязал Эльвача. Крепко ухватился за аркан и ползком начал тащить Эльвача наверх. Долго тащил. А когда, наконец, они очутились наверху, Кыргыян тут же распластался на снегу и долго выравнивал свое дыхание, постепенно успокаиваясь и осмысливая происшедшее. Наконец он приподнялся, подполз к Эльвачу, потрогал его ногу через штанину и ощутил, что она стала мокрой от крови. «Плохи дела твои», — подумал Кыргыян, а вслух произнес:

— Положу тебя на лыжи и потащу к дому тво­ему.

Эльвач в ответ ни слова. А Кыргыян снял лыжи со спины Эльвача, намереваясь положить пострадавшего на них. Тот, все еще не открывая глаз, молчал. Долго молчал. Наконец тихо, но внятно произнес:

— Не надо.

Молчали теперь оба, лишь слышался тихий стон Эльвача. Кыргыяну стало жаль Эльвача, подумав при этом: «Какой же дурак он! Зачем погнался за мной? Наказать хотел, как? Теперь вот…»

Кыргыян сел рядом с братом. «Не надо домой?» — хотел спросить у Эльвача, но вместо этого сказал:

— Почему повернул назад?

— Глаза заболели, — с трудом ответил тот, потом через некоторое время: — Оставь меня здесь, убей… Сходи за моими женами и… подготовьте меня к другой жизни… Не оставь их одних, Раглина беременна, — замолк и, кажется, опять потерял сознание.

Кыргыян выслушал Эльвача молча, по-прежнему оставаясь сидеть неподвижно, лишь в задумчивости приподнял свою стриженную наголо голову и всмотрелся в ближние сопки. В сопки, которые украшают землю. Ни одна из них не похожа на другую. «Наверное, так распорядился Творец, — подумал Кыргыян. — Ведь и мы, я и Эльвач, тоже не похожи друг на друга. Он крупный, сильный, а я маленький, щуплый. Я ворую, а он нет. Он любит бывать дома, а я все время в пути…»

Тут он повернул голову к Эльвачу и вздрогнул, увидев бледно-синее, без единой кровинки лицо. «Умер, что ли?» — подумал Кыргыян, но веки лежащего в этот момент чуть дрогнули, и Кыргыян понял: жив. «Интересно, о чем думает он? О смерти и переходе на небеса — на то, по поверью чукчей, реальное место, где всем хорошо? Или просто спит?..»

Кыргыян подумал и о себе, почувствовав вдруг первый раз за свои неполные сорок лет отвращение к самому себе. Он даже, кажется, осознал всю неприглядность своего поведения по отношению к двоюродному брату, который теперь лежит у его ног беспомощный и умирающий. «Но разве теперь скажешь об этом ему?! А пока он без сознания…» — с этой мыслью Кыргыян взял дротик…

Кыргыян выполнил волю Эльвача, отправив его к верхним людям. И это было не убийство, это было лишение жизни из жалости, продиктованное жестокой необходимостью. Трудно быть полезным близким людям, когда ты немощен. Когда всю жизнь ты привык делать все сам…

То место, где это произошло, до сих пор называют Эльвач-йинэч — «Местность Эльвача со стороны восхода солнца». Путники рассказывают, что там от кострища, где сожгли Эльвача, всегда исходит радужный свет. Никто не знает, почему такое возможно. Только немногие уверены в том, что этот пучок света — есть новая форма жизни оленного человека на этом месте, откуда он когда-то давным-давно ушел в небеса, к своим предшественникам. Люди всегда останавливаются у кострища, чтобы положить возле него немного съестного из своих припасов.

…Кыргыян тщательно обложил труп камнями, нарубил несколько веток ольхи и ими накрыл его. Положил на ветки тяжелые камни, чтобы звери не растащили на куски покойного. После этого Кыр­гыян опять сел прямо на снег. Наступил тот миг, когда как будто никого, кроме тебя, нет на этом свете. Никого! И это явственно ощутил Кыргыян, оставшись один. Ему было по-настоящему грустно и немного не по себе.

А ветер между тем подул сильнее, и небо, казалось, опустилось до самых снегов.

Наконец он поднялся на холм и оттуда двинулся на Ныкэпэглян. Уже к вечеру был в яранге Эльвача. Войдя в жилье, ничего не сказал, пока не поел и немного не поспал. Только после этого подозвал Коян и Раглину, занятых каждая чем-то внутри яранги, и сказал им:

— У большой излучины реки Ватыркаваам я оставил его. Завтра поедем к нему на оленях. Возьмете с собой его одежду.

На место они прибыли еще днем. Разгребли временное «жилье» Эльвача и начали готовить его к другой жизни. Сначала вскрыли тело, очистили его от оставшейся крови, протерев сухой замшей. Разрезали на ногах и руках сухожилия. Одели покойного во все новое. Положили его на дрова. Кыр­гыян разжег костер, огонь которого постепенно поглотил Эльвача.

Все было сделано верно, потому что, согласно воззрениям оленных чукчей, человек после смерти мгновенно переносится в мир иной — важно лишь, чтобы тело покойного было сожжено, что и сделали оставшиеся в живых. После они закололи одну пару ездовых оленей, разделали их, кое-­что сварили и съели, остатки мяса оставили у пепелища.

«Вот и всё — ушел Эльвач, — подумал Кыргыян. — Но ушел ли в действительности, ведь душа умершего еще будет лет двадцать смотреть сверху, и она особенно зорко видит, кто из родных, близких нарушает нравственные устои — прелюбодействует, занимается воровством и так далее? Побоюсь ли теперь брать не свое или нет? Очень возможно, что душа умершего сильнее самого умершего…» — и с этой мыслью Кыргыян вскинул голову вверх, в небо, будто там ища ответ на все эти, казалось, неразрешимые вопросы.

И в этот момент неожиданно солнце выплыло из-за туч, осветив лицо Кыргыяна и всю окрестность ярким светом, и ветер как-то незаметно стих.

— Хороший знак ушедшего навсегда, — тихо, но внятно произнес Кыргыян.

Раглина и Коян молча кивнули головой, их лица также тронули теплые весенние лучи солнца.

Люди стали собираться в дорогу.

Кыргыян с Раглиной на одной упряжке поехали за Вилюней, Коян же вернулась в Ныкэпэглян, где с ней начал жить один из пастухов, который и стал ее мужем и хозяином оленей Эльвача.

Осенью Раглина родила сына. Она и Кыргыян дали ребенку имя Эльвачкай, что значит Маленький Эльвач.

Рейтинг@Mail.ru