Геннади Андрейч — дурак-учитель

Автор:
Борис Чиндыков
Перевод:
Зоя Романова

Геннади Андрейч — дурак-учитель

 

Геннади Андрейча разбудил истошный поросячий визг.

— Ах вы, чертенята прожорливые, ночь-полночь, вам неймется! — незлобиво ругнул он несмышленышей и нехотя поднялся, дрожа от холода. Нашарил в темноте брошенные на стул брюки, поднял с полу упавшую с гвоздя фуфайку, оделся. Зажег свет в сенцах и распахнул дверь в избу, чтобы высветить чулан, открыл печную заслонку. Однако в печи за ночь ничего не прибавилось — одиноко стояли два горшка с водой, которые он сам поставил с вечера, чтобы к утру вода чуть-чуть согрелась.

— Чем же мне вас накормить, ума не приложу...

А поросята от света оживились еще пуще — всё так же истошно визжа, они отталкивали друг дружку, как малые дети, норовя вылезти из ящика с соломой первыми и прильнуть к еде.

Геннади Андрейч присел на корточки и запустил руку в ящик. Погладил, почесал по спинке одного, другого. Почуяв человека, поросята стали тыкаться в руку холодными пятачками и сразу поутихли, сменили визг на терпеливое похрюкивание.

— Сейчас, сейчас накормлю вас. Вот сейчас сготовлю обед, чай поставлю...

Изба выстыла мгновенно. Окна заслезились, по полу заклубился холодный пар.

— Э-э, оглядываться еще на всех. — Геннади Андрейч с силой захлопнул дверь и включил свет в избе. — Пусть думают что хотят, теперь из-за них в темноте, что ли, сидеть? Пока еще, слава богу, в своем уме... А всех будешь слушать... Бояться темноты — это еще не значит красть...

Во дворе хриплым со сна голосом коротко тявк­нул на осветившиеся окна Барбос и смолк — видимо, снова спрятался в конуру.

За сенной дверью мяукнула кошка. Геннади Андрейч впустил ее, ласково приговаривая:

— Вишь, Мурка, светает уже, гляди-ка...

Но кошка не стала глядеть никуда, а проворно вспрыгнула на печку.

— Да-а, жизнь. — Геннади Андрейч протяжно вздохнул и, взяв большую миску, вышел на веранду. Вскоре он вернулся с миской, наполовину заполненной мукой, залил ее вынутой из печки водой и прямо рукой стал перемешивать. Той же рукой он откинул спустившиеся на лоб волосы и долго сидел в задумчивости; затем, облизнув пальцы, весело позвал:

— Ну, ребятки, налетай! — И поставил миску поросятам в ящик.

Но те ткнулись по разочку пятачками в болтушку и не стали ее есть, снова завозились, разноголосо заверещали.

— Ах ты, господи, забыл же совсем: песку ведь надо было всыпать!

Перемешал болтушку заново, поставил. Но поросята отказались и от подслащенного варева.

«Молока хотят, понятное дело», — сокрушенно подумал Геннади Андрейч. А где оно, молоко-то? Нету его и не будет. Потому что корову увезла на машине Зинка. Видишь ли, теленка дал ее отец, выходит, и корова ее. А прежнюю, доставшуюся от отца Геннади Андрейча, они сдали на мясо — стара стала. Вот и остался Геннади Андрейч без коровы. Да сам-то проживет и без молока, а вот поросятки... Вон они как страдают, бедняжки, глядеть больно.

Геннади Андрейч взглянул на стенные часы, однако они давно остановились — гирька спустилась и села прямо на радио. Тогда он отдернул занавеску и глянул на улицу. За окном была сплошная темень. Выходит, ночь еще? Не светает? Должно, часа три пополуночи, не больше...

Он вышел во двор — мороз обнял его, как желанного гостя. И то — февраль на дворе, правда, уже на исходе. Весна приближается. Вон как кошки весело переговариваются.

Ах, бедняжки, снова вспомнил о поросятах Геннади Андрейч, была бы мать жива — другое дело. А то и ее, вон, пришлось прирезать — опоросилась с трудом, а потом и вовсе захирела.

А куда, к кому в глухую ночь постучишься за молоком-то? Спят ведь все. Что у Верки, что у Кирилла — в окнах темным-темно. Кому не спится в три часа ночи, разве что поросятам да Геннади Андрейчу?

— Ах, Зинка, Зинка... И чего тебе не хватает? Живем не хуже других, всё у нас порядком... — Сколько ни уговаривал жену Геннади Андрейч, да разве уговоришь бабу, будто норовистую лошадь, закусившую удила?

— Надоело мне в этой дыре, дня не могу тут больше! Давай переедем в город! — молотила свое Зинка.

Геннади Андрейч и сам подумывал о городе. Но поначалу не мог оставить в деревне одинокого отца. Потом самому уже расхотелось отрываться от родного гнезда. Веками тут жили его сородичи, так неужто ему, Геннади Андрейчу, первому предстоит разорвать эту родовую связь? Этого он себе никогда бы не простил...

— Живем, как дураки, в деревне, вкалываем день и ночь, а что толку? Разве это полнокровная жизнь? Иль давай тогда в сельские богатеи запишемся! Полон подпол картошки, молоко свое, бесплатное! Да я лучше литр за рубль покупать стану, чем зиму и лето из-за одной только коровы спину гнуть! — кричала в сердцах Зинка.

И была, пожалуй, права. Ведь в самом деле: бесконечная работа, вечно в грязи, вечно в навозе. Глядеть на себя порой противно, в избе показаться стыдно.

— Неужели я пять лет в институте для того корпела, чтоб навоз в кучу сгребать? — день ото дня распаляла себя Зинка.

— Так-то оно так, Зинка, но ведь и в деревне не всё уж плохо...

— Оно, конечно, неплохо, особенно когда вмажешь как следует!

— Не говори пустое. Я уж забыл, когда и рюмку в руки брал...

Разговор этот начался прошлым летом и длился до самой осени. А после Нового года Зинка вместе с дочкой уехала в город. Дядя устроил ее на работу, нашел им квартиру. В первое время Зинка наезжала по выходным в деревню, а потом надолго пропала. А позавчера нагрянула вместе с дядькой и увезла на машине Красулю.

— Ты пойми, Геннадий, девочку кормить-обувать нужны деньги, а они, как известно, с неба не падают. Вот я и решила продать Красулю. Да и корова-то моя, согласись?..

Слова против не сказал Геннади Андрейч. Не то что против — умолять стал жену:

— Зина, может, не надо нам делиться-разводиться? Столько жили и неплохо вроде жили, авось и дальше проживем не хуже?

— Жить в деревне? Ни за что! Я не рабыня, чтоб заживо гнить здесь с тобой!..

А Геннади Андрейч до сих пор в толк не возьмет: ну чего не хватило бабе? И вообще, что нужно человеку в жизни? Чего ему так не хватает?

Ну вот взять его самого. Скажем, чего ему недостает для счастья и покоя? Дом есть, хозяйство есть, голова вроде бы не пустая на плечах имеется... И любимая женщина была, да сплыла... Ну, кроме жены, правда, денег не хватает. Но их ведь редко кто с избытком-то имеет, небось, ни у кого они так врассыпную, не валяются. С другой стороны, зачем они ему? Что он, царь какой, чтобы в золоченых одеждах разгуливать? Да и на кой нужна она, такая дорогая одежда ценой в мильон? Артист, что ли, он, Геннади-то Андрейч? Слава богу, не бос, не голоден, на том и спасибо. А остальное всё приложится, остальное всё в наших руках...

Но Зинке чего-то недоставало, и ворчала она, и дергалась — в город, в город... Удивительно: родилась и выросла в деревне, в крестьянском доме, а на вот — в город потянуло. Да, поистине непостижима женская натура! Кажется, за семь лет ­совместной жизни и должен бы узнать, кто она, чем дышит, ан нет: семь лет делили общую постель, а в какую ночь и на какую она сторону ляжет, угадать Геннади Андрейч не умел никогда.

Есть у Геннади Андрейча и еще одна небольшая обида на судьбу. Да и обида ли это?.. Уж больно тощ Геннади Андрейч с виду, да и ростом не великан. Правда, самому себе он не кажется чересчур худосочным, вроде бы мужик как мужик, но стоит на какой-нибудь пирушке затеять мужикам меряться силой, как у бедного Геннади Андрейча внутри будто что обрывается: куда уж ему, трехлучинному, с ними тягаться?.. И он, стыдясь своей немощи, бочком да сторонкой смывается подобру-поздорову домой. И нет на свете в тот миг человека несчастнее его. Потом, проспавшись, он снова идет в ту же компанию и, с ходу опрокинув рюмку, начинает дискуссию о том, будет или не будет война. И тут уж пойди поспорь с ним: это тебе не бычьи шеи гнуть, силушку дурную тешить. Тут идет состязание умов! И Геннади Андрейч показывает себя во всей красе: он неторопливо перечисляет столицы всех государств мира, называет поименно всех президентов, все правящие партии, численность народов, населяющих планету, кто в каком году и какой заключил договор с Советским Союзом и прочее и прочее. «Политик, ты скоро домой?» — бывало, останавливала его Зинка. А мужики незлобливо-завистливо называли его Президент Геннади, имея в виду Президента Кеннеди. На людях Геннади Андрейч делал вид, что сердится за «Президента», а в душе даже радовался такому сравнению...

Геннади Андрейч постучал в Веркино окно. Что делать: совестно, конечно, но душа за поросят изболелась до крови.

— Ой, Верка, ты уж только не ругайся, я ведь того... опять к тебе за молоком... — сбивчиво за­оправдывался Геннади Андрейч. — Прости, что разбудил так рано...

— Да ладно, чего там разговоры говорить. — Верка махнула рукой и через минуту всучила ему трехлитровую банку с молоком.

— Ты того, не беспокойся, я всё записываю, сколько беру... Вот только получу — и расплачусь, — виноватился и смущался Геннади Андрейч.

— Да ладно тебе, Андрейч, иль мы не соседи? — И Верка скрылась за сенной дверью, а Геннади Андрейч чуть ли не бегом кинулся к себе.

Поросята дружно припали к подогретому молоку. На запах спрыгнула с печки и кошка, подошла к ящику, обнюхала его.

— И ты проголодалась, Мурка? И тебе есть хочется? — Геннади Андрейч налил молока в консервную банку.

Во дворе напомнил о себе Барбос.

— Эка, глупец, я и забыл о тебе начисто! — ругнул себя Геннади Андрейч. — А ты ведь тоже, небось, оголодал, бедняга, — и вынес псу полбуханки хлеба. «Себе в столовой куплю, да Зоя в случае чего и взаймы даст...»

Долив еще молока повеселевшим поросятам, Геннади Андрейч погасил свет, взобрался на печь и лег в чем был.

И так и не смог заснуть.

Перед глазами, будто в калейдоскопе, мелькали лица, в голове суматошились разные мысли. Ему чудился то чей-то смех, то чей-то плач...

«А ведь так недолго и с ума сойти, — пронзила Геннади Андрейча жуткая мысль. — Неспроста, наверное, в народе говорят: кто много думает, тот с ума сходит...»

Он спустился с печи, нащупал выключатель, включил свет и снова залез на печь, умиротворенно смежил веки. И, кажется, только задремал, как по избе торжественно поплыл утренний гимн.

Геннади Андрейч соскочил с печи, приглушил радио, поставил на плиту молоко. Потом взял вед­ра и сошел к роднику. Тут и повстречал первого прохожего — Пелагею с фермы. Поздоровался.

— Геннади Андрейч, ты что ж, и наперед так жить собираешься? — заговорила вдруг ни с того ни с сего женщина. — Ты приходи к нам с ведрами-то на ферму, будто за горячей водой, а уж я налью тебе молока-то, ну, обрату на худой случай.

— Люди-то что скажут? — испугался Геннади Андрейч.

— А чего в этом плохого? Чай, односельчане, не чужие. Раз уж они появились на свет, поросята-то, не помирать же им без молока? Да и колхоз не обеднеет от двух-то ведер обрата.

Но не пошел на ферму Геннади Андрейч. Что-то его крепко удерживало, гвоздило на месте.

Вернувшись в дом, он растопил печь, полюбовался на дружно принявшийся огонь.

В это время распахнулась калитка, и во двор вошла Пелагея с коромыслом на плече. Через минуту она поставила возле печи два ведра с молоком.

— Не надо, Пелагея, зря ты это... Не дай бог, кто увидит, — вконец растерялся Геннади Андрейч.

— Поросятам расти надо, и глядеть за ними надо, — строго сказала Пелагея, переливая молоко в пустые ведра.

Геннади Андрейч весь поник, покраснел, замолчал.

А поросята, видимо, почуяли доброе дело и завизжали, но на сей раз радостно, весело, озорно.

Пелагея ушла. А Геннади Андрейч сел за стол, взял в руки книгу, сегодня у него Достоевский в десятом, и у него своя метода: про «Преступление и наказание», что по программе полагается, он рассказывает вскользь, но всякий раз подробно и с пылом, в нарушение программы, толкует ребятам и девочкам про князя Мышкина.

— Идиот, идиот, идиот... — бормотал он едва слышно. — Стоп, да это же означает «дурак», «глупый»! А кому нужен «Идиот» в нашей чувашской деревне? Поросята — да, это задача так задача, сразу и ответа на нее не найдешь. Молока нет — они визжат. А напоишь — тотчас смолкают... А человеку чего недостает? Ну, Зинке, к примеру? Или мне? Бог его знает, недостает чего-то — и всё тут... — Геннади Андрейч задумался, потом развил ход своих мыслей дальше: — Может, и вправду перебраться в Чебоксары? Я же институт кончал не за поросятами ухаживать. Ах, жизнь, жизнь... Может, я сам идиот, а жизнь тут ни при чем? Все правильные слова мимо ушей пропускаю... Точно, идиот и есть, форменный дурак! Это умным всегда чего-то не хватает, а дураки довольны всем. Такие вот, как я... — Вдруг на Геннади Андрейча нашло какое-то просветление, он со стуком захлопнул Достоевского и вопросил весело: — А чего Пелагее не хватает? Ей-то чего надо?

 

Рейтинг@Mail.ru